Жанр: Фантастика
Нопэрапон
...годарность,
пересчет пятаков и гривенников - и дядька радостно спешит к стойке, разом забыв про
хромоту.
Пускай его поправляется.
Здоровье дороже.
- Олежа, глянь...
Вроде бы расслабленная поза Ленчика, облокотившегося о край столика, ничуть не
изменилась. И голос прежний: тихий, спокойный... Слишком спокойный. И поза - слишком
расслабленная, чтобы быть таковой на самом деле. Даже если не знать, когда Ленчик называет
моего соавтора не "Семенычем", а "Олежей"...
Олег поправляет сползшие очки, затем слегка поворачивает голову, отслеживая взгляд
Ленчика. Мне для этого надо обернуться - что я и делаю, имитируя поиск некоего предмета в
сумке на полу.
Вон, в углу зала ожидания.
Четверо.
Двое держат третьего под локти, а четвертый бьет: коротко, без замаха. Грамотно бьет, без
суеты, и при этом весьма удачно закрывает избиваемого собственным телом. Если не
приглядываться, вплотную пройдешь - не заметишь! Если не приглядываться... да, парня
бьют всерьез. И крикнуть он не может - удары под ложечку раз за разом вышибают у него
дыхание. Вон, коленки тряпками болтаются, только на мучителях и висит...
Разборка? Странно: ни бритых затылков, ни кожаных курток, и с виду не качки вроде...
Но парню от этого не легче.
А наша милиция нас бережет, как обычно, где-то в другом месте.
Нет, это, конечно, не наемные убийцы, и не сакайский переулок XV века, но...
- Олежа... подойдем, а? Забьют ведь...
Пауза.
Старая, знакомая пауза.
- Подойдем.
Олег с Ленчиком как-то незаметно и едва ли не синхронно перепрыгивают через
низенькое ограждение, отделяющее оазис "У Галины" от зала ожидания. Я чуть задерживаюсь,
залпом допив свой кофе, - и спешу следом. Мое дело: держаться сзади и не путаться под
ногами. А заодно - прикрывать им спины и без особой нужды не лезть "поперед батьки в
пекло".
Что я и намерен делать. В подобных ситуациях излишний героизм хуже керосину. Да и не
герой я... герой ведь должен быть один, а я вон в какой компании...
- Мужики, завязывайте! Поигрались, и будет!...
"Мужики" оборачиваются, и я не вижу в их глазах никакой радости по поводу нашего
появления.
Тот, что бил, молча сует руку под грубо вязанную кофту. Что у него там? Нож? Кастет?
Нунчаки? Ствол - вряд ли, но если есть хоть малейший шанс... Рука под кофтой шевелится,
сжимается в кулак, взгляд голубых слегка навыкате глаз шарит по нам... останавливается.
Между Олегом и Ленчиком.
Ровно посередине.
Рука под кофтой застыла, заледенела; не движется.
Понятливый оказался.
Слишком понятливый для простого вокзального битка.
Вся троица разом расцветает одинаковыми, от уха до уха, улыбками. Даже избиваемый
затих. Мир да любовь, и никаких конфликтов. Я молча радуюсь слиянию сердец, да еще тому,
что мои друзья стоят ко мне спиной. В такие моменты в глаза им смотреть страшно. Даже
своим.
- Мужики, все нормально, - приветливо доносится сзади, от ограждения. -
Расслабьтесь. У ребят свои дела, никто не в претензии...
- Н-не... н-не в пр-етен... - булькает избиваемый, подтверждая.
Уже поворачиваясь к незваному (но очень удачно подвернувшемуся) миротворцу, я краем
глаза успеваю заметить: рука битка очень медленно и аккуратно выползает из-под кофты.
Без оружия.
"Ребята, давайте жить дружно!" - во всеуслышанье провозглашает эта рука.
Пьеса "Тамура", перл цикла "о мужчинах", общий танец-пантомима, реплика хора: "Звон
тетивы, и смертоносный ливень на рати падает. Пощады нет. И вот
- разбиты демоны..."
Занавес.
ОЛЕГ
...мне было стыдно.
И еще - страшно.
Давно, давно я не был так близок к срыву. Стареешь, брат... да какое, к черту,
"стареешь"?! Накопилось за последние дни дряни под завязку, скоро горлом пойдет, и хорошо,
если рядом никого не окажется.
"Ведь я их чуть не зарубил, вдруг понял он. Если бы они не убрались, я бы их зарубил.
Сейчас бы они валялись вот здесь, как свиные туши, а я бы стоял с мечом в руке и не знал, что
делать..."
Чужие слова, Левиафаном всплыв из темных глубин памяти, подействовали как
нашатырь.
Я протрезвел.
Я перестал бояться - себя, а не за себя.
И даже нашел в себе силы улыбнуться.
Наверное, улыбка получилась малость недоношенной, потому что заплечных дел мастера
мигом испарились, заботливо поддерживая экс-пытуемого.
- Никаких проблем? - лениво осведомились из-за спины, от ограждения.
Теперь можно и обернуться.
- Никаких проблем. Все в порядке.
Долговязый детина моих лет почесал фирменную запятую на груди спортивного костюма
"Nike". Почесал со вкусом, с довольным кряхтеньем, как если бы запятая зудела уже по
меньшей мере неделю. Потом он шмыгнул сломанным носом, обеими руками взлохматил
соломенную шевелюру и уставился на меня в упор.
Ленчик с Димычем, похоже, его интересовали мало.
- Лось, это ты? - сверкнула белозубая ухмылка, хоть сразу на рекламу пасты
"Blend-a-med", под лозунг: "Все на борьбу с кариесом!" - Нет, это правда ты?!
- Это я, - ответил я.
Ничуть не покривив душой.
Кличку "Лось" я заработал в самом начале средней, весьма средней школы номер
семнадцать. Одноклассники не нашли ничего лучшего, как сотворить аббревиатуру из моих
фамилии-имени-отчества, прицепив благозвучия ради мягкий знак в конце. В принципе, я не
возражал: клички бывают и похуже, а выстрой они первые буквы имени-отчества-фамилии, да
при должной изобретательности...
Мог бы и "Осел" получиться.
Нет, я не возражал.
Это уж много после, когда я приобрел дурную привычку пинаться ногами, "Лось"
обзавелся подтекстом... ладно, оставим.
Неинтересно.
Интересно другое: лет десять тому назад на родной харьковской земле устроили первый
на Украине (тогда еще республике Советов) международный турнир по "фулл-контакт карате".
Со всеми вытекающими и втекающими, во Дворце спорта. Каюсь, я поддался на уговоры
устроителей и согласился войти в судейскую коллегию. Молод был, наивен. Витал в эмпиреях,
аки темна вода во облацех. Думал вправить миру сустав, и непременно без наркоза. Это уже
много позже - не столько годами позже, сколько нервами, - после гнусненькой истории с
"купленными боями", в результате чего хороший парень принялся обживать инвалидную
коляску, а мне в кулуарах предложили вместо сдачи экзамена на третий дан сдать энную сумму
"зелененьких" и без хлопот обрести сразу пятый...
Все это только ждало меня впереди; будущее - чтобы стать прошлым.
А пока - турнир.
За час до начала я, скучая, бродил в одиночестве возле раздевалок, когда меня едва не
сшиб с ног рослый, голый по пояс парень с выцветшей наколкой "ВДВ" на плече.
Куртку от кимоно парень держал в руке.
- Осторожнее, - буркнул я, отступая к стене.
- Ну, блин... - Парень вдруг замолчал, предоставив мне догадываться о тайном смысле
его заявления: прощения просить собрался? в рожу мне двинуть? сигарету стрельнуть?
Я стоял дурак дураком, и он стоял, разглядывая меня с ног до головы, будто диво
невиданное. Нет, я понимаю: пиджак из черной кожи, бабочка, белая рубашка... я бы и сам
предпочел что-нибудь попроще, но свыше было велено давить форс.
Вот я и давил.
- Лось, это ты? - спросил парень, набрасывая куртку на бугристые плечи.
- Нет, это правда ты?! Какими судьбами?...
- Да так, - неопределенно помахал рукой я. - Зашел вот... А ты чего, Калмык,
выступаешь?
- Полутяж я, - махровой астрой расцвел Калмык, он же - Мишка Калмыченко, в
прошлом гроза района, ходячий инфаркт директоров школ и большой любитель учить жизни
языкатых очкариков (одного такого очкарика я знал близко, можно сказать, как самого себя). -
От федерации кик-боксинга, все чин чинарем. Ты, Лосяра, на трибунах погромче-то кричи,
когда я чурку косоглазого лупить стану. Знаешь, так: "Кал-мык! Кал-мык!" Когда кричат, я аж
дурею...
Еще через час Калмык проиграл чурке косоглазому вчистую. Нокаутом. По-моему, из-за
меня. Когда он случайно, поперек боя, заприметил мою вредную физиономию не на трибунах,
а, напротив, за судейским столиком (я как раз вместо приветственных кличей проставлял
Калмыку в карточке второй выход за пределы татами)...
Короче, этой потрясенной паузы чурке, Руслану Халилову, крепкому бойцу из
Махачкалы, вполне хватило.
С лихвой.
С тех пор я Калмыка не видел.
- Я угощаю. - Калмык без приглашения уселся за наш столик и оттуда кивнул нам:
давайте, мол, в ногах правды нет!
Тут он был прав.
- Коньячку тяпнем? А, пацаны? По маленькой, за знакомство...
- Пальной небось? - деловито осведомился Димыч происхождением обещанного
коньячка, оставив "пацанов" на совести нового знакомого. - На вокзале, ночью...
Калмык беззлобно расхохотался, откинувшись на спинку пластмассового креслица и
вытянув свои длиннющие ноги на полкафешки.
Вопрос Димыча он явно воспринял как остроумную шутку.
- Настена! Давай сюда!
Откуда- то (из-под кафельного пола, что ли?!) образовалась пикантная душа-девица;
увы, не первой свежести, но еще вполне годная к несению патрульно-постовой службы. Кожа
мини-юбки, как родная, только что не лопалась на сочной заднице, изобилие ляжек наводило на
мысли о ярославских мясо-молочных рекордистках, зато бюст подгулял -два прыща под
гипюровой блузкой.
Безгрудый символ чумы XX века.
Мечта извращенца.
Губки- бантики, обильно сдобренные жирным перламутром, сложились в
вопросительное "О".
- Слышь, Настена, дуй к Галине Ивановне. Пусть "Араратику" пришлет. Скажешь, для
моих друзей. Одна нога здесь...
Миг - и здесь не осталось ни одной ноги, обтянутой ажуром колготок.
Настена на посылках явно отличалась завидным проворством.
- Вовремя я. - Калмык облизал узкие, потрескавшиеся губы и извлек из кармана пачку
"Sovereign", - Работа у нас такая, забота наша простая... Лось, ты б меня пацанам представил,
что ли?
Я решил не выкобениватъся и представить гостеприимного Калмыка пацанам.
- Ленчик, Дима, это мой одноклассник, Михаил Калмыченко. Здешний, как я понимаю...
э-з-э...
- Бригадир. - Сигарета в зубах Калмыка пыхнула сиреневым дымом. - Здешний
бригадир. Так мне больше нравится.
- Ты от этого аж дуреешь, - не удержался я.
- Можно сказать и так.
Мы и раньше, в золотые школьные годы, не были с Калмыком друзьями. Впрочем, сейчас,
наполовину разменяв четвертый десяток, я отчетливо понимаю: врагами мы тоже не были. Мы
были опекуном и опекаемым, в той извращенной форме, какая частенько процветала среди
мальчишек. Не упуская случая отпустить мне "лычку" или публично насовать под бока в
случае бунта (а бунтовал я всегда, отчаянно и малопродуктивно!), Калмык платил мне за это
небрежным, мимолетным покровительством. Помню: когда на старом кладбище, ныне
молодежном парке, прозванном в народе "Могильником", пятеро сявок с Журавлевки отобрали
у меня мятую трешку и авторучку с голой бабой внутри, оставив в грязи с разбитыми очками...
именно Калмык через два дня во главе своих дружков подстерег залетных на нейтральной
территории, у Дома учителя, перед сеансом "Великолепной семерки", - и грянул бой,
последний и решительный.
Я был отомщен.
А Калмыку тогда чуть не выбили глаз обрезком трубы...
Сейчас, с седыми висками, об этом вспоминать смешно и глупо, но отчего, отчего мне
кажется, что не так уж смешно?... И не так уж глупо.
Новый, сегодняшний Калмык мне нравился куда меньше того лихого шпаненка из детства
и даже того горе-десантника на турнире. Совсем он мне не нравился, потому что удивлял. Он
изменился. Он сильно изменился за эти годы; люди, подобные ему, редко меняются так.
Слишком много наносного, плохого актерства, сознательного, подчеркнутого шутовства - все
эти "пацаны", коньяки и пальцы веером. Было видно и без очков: вокзальный бригадир вполне
в состоянии говорить нормальным языком (что раньше давалось ему с трудом), и даже более
того - он наслаждается, прикидываясь тем, кем должен быть: мелким "бугром" в клевом
прикиде и со связями.
Он играл, и я не мог понять смысла этой игры.
Если, конечно, игра имела смысл.
- Можно сказать и так, друг Лосик... Ты еще стань в позу и расскажи, что ты из-за меня
скрипку бросил, боксом занялся! Я ведь про тебя еще тогда справки навел... Нет, я тебе
все-таки сочувствую! Скучно, должно быть: сперва хотеть дать в морду и не мочь, чтобы после
мочь, так мочь, что мордам впору очередь занимать! - и не хотеть...
Калмык расхохотался, плюясь клубами дыма. Я смотрел на него и терялся в догадках.
Какая скрипка? Какой бокс?! Что он городит?!
Сроду я скрипок не пилил.
- Фильм был такой, - вдруг бросил Ленчик, ни на кого не глядя и примостив руку в
гипсе на краю стола. - "Остров", кажется... или не "Остров". Там Шакуров в роли местного
пахана. Рассказывает, как его после первой отсидки подстерег какой-то парень и отметелил до
полусмерти. А потом сказал на прощанье: "Сука ты! Я из-за тебя скрипку бросил, боксом
занялся..." Парень в детстве на скрипача учился, а с Шакуровым они в одной школе...
Калмык с интересом посмотрел на Ленчика.
- Понравился фильм? - спросил он.
- Нет, - коротко ответил Ленчик.
Динамик в углу зала ожил, прокашлялся.
- Поезд номер пятьдесят четыре Владивосток - Харьков прибывает на шестую
платформу. Повторяю: поезд номер пятьдесят четыре...
Голос в динамике был бесполый, вселенски равнодушный к любым выходкам
мироздания: исчезни шестая платформа напрочь или случись Армагеддон, так и будет вещать,
не запнувшись ни на секунду:
- ...прибывает... поезд номер...
- Извини, Калмык, - развел я руками. - Нам пора. За коньяк спасибо, но, видать, не
судьба.
- Уезжаете? На край света? А что ж без багажа? - Не уезжаем. Встречаем.
- Нужного человечка?
- Посылку. - Я начал слегка тяготиться Калмыковым любопытством. Странно:
совершенно сгладилось, что десятью минутами раньше мы с Ленчиком едва не оторвались на
мальчиках нашего ласкового бригадира. А ведь достань тот парень нож (именно нож - так, как
он, слегка согнувшись, лезут именно за лезвием, ствол тянут иначе), и случилась бы заварушка.
Не один я - у Ленчика, похоже, тоже нервы играют... Дуришь, сэнсей? Какой я тебе сэнсей,
альтер-эго ты мое беспокойное?! Я тебе...
Ох, я тебе, дай только срок!...
Калмык щелкнул пальцами, и рядом с нашим столиком сама собой образовалась куча
народу. Сияющая, будто наваксенный сапог, Настена; рядом заспанная официантка с подносом,
где специально для Ноев-праведников с их битком набитыми ковчегами, меж блюдечками с
лимоном, маслинами и тонко нарезанной ветчиной, возвышался белоглавый "Арарат"... нет,
прям-таки "Араратище", десятилетний, не меньше!... Возле официантки переминался с ноги на
ногу давешний бомж, вяло досасывая из горла бутылку "Слобожанского".
- Петрович. - Жестом Калмык отослал Настену прочь, а официантка, занявшаяся
сервировкой нашего столика, его не заинтересовала вовсе. - Ты, Петрович, вали на шестую,
встреть владивостокский. Лось, какой вагон?
- Тринадцатый, - машинально ответил я.
- Значит, тринадцатый. Заберешь у проводника посылку. Да, что в посылке? Товар?
Бабки? Секрет?
- Журналы, - вместо меня откликнулся Димыч.
Мой рыжий друг сидел напряженно, не смягчаясь даже прелестным пейзажем,
раскинувшимся перед нами. И правильно, это он молодец... только так подчеркнуто не стоило
бы.
Словно услышав мои мысли, Димыч расслабился, немузыкально мурлыкнул и кинул в рот
ломтик лимона.
У меня аж слюна потекла, как у собачки Павлова.
- Понял, Петрович? Журналы. Заберешь журналы и тащи их сюда. Откроем
избу-читальню.
- Ты ему доверяешь? - вполголоса осведомился я у Калмыка.
Еще только не хватало, чтобы наши гостинцы накрылись медным тазиком с легкой руки
бомжа Петровича!
- Я тебе доверяю, Петрович? - в свою очередь спросил Калмык у дядьки. Петрович
подавился пивом, заперхал, булькая сизой пеной, затрясся
мелким бесом, забыв ответить.
Это меня убедило.
И возражать, когда бомж растворился в сумраке вокзальных лабиринтов, я не стал.
Лопнул целлофан вместе с акцизной маркой. Пробка покинула горлышко "Арарата" -
настоящая, корковая пробка с белой "фуражкой", похожая на бледную поганку, - и
огнедышащая лава плеснула в толстостенные, приземистые рюмки.
- Поехали?
Коньяк и впрямь оказался хорош. Не греческий цветочный, не крымский, "питьевой без
изысков"; не молдавский, слишком светлый для правильного коньяка, а другого к нам не
возят... Настоящий ереванский, чьи собратья по бочкам не так давно объявились на полках
наших магазинов - правильные, без обмана, но и стоят соответственно. Удивить меня сложно,
разное пивал-с - но хорош, зар-раза!
Особенно "У Галины", за полночь.
- Вторую ночь веселюсь, - посасывая маслинку, невнятно сообщил Калмык: то ли
жаловался, то ли просто факт констатировал. - Сегодня ребят от вас, красавцев, уберег; вчера,
в это же время, Торчка откачивал... а в гороскопе, п-падлы, писали: благоприятные дни!... Ты
понимаешь, Лось...
Ничего я не понимал.
Ничего.
БРИГАДИР
Веселуха случилась без него. Сам Калмык в это время был на первом этаже, у обменки:
отстегивал долю капитану Пидоренко, толстому мусору, которого за глаза называли почти по
фамилии. Впрочем, грех судьбу гневить: жили с капитаном, что называется, душа в душу.
Кто из кого ее раньше, родимую, вынет.
Поднявшись по лестнице обратно, Калмык и узнал о случившемся. Оказывается, в
отсутствие клиентов Настена ощутила себя Карлсоном и
решила, что настала пора немножко пошалить. Подсела к прилично одетому мужичку,
явно коротающему время в ожидании поезда - была, значит, при мужичке большая
спортивная сумка, - и стала предлагаться задаром. Шефская, стало быть, помощь в особо
извращенной форме. Мужичок ерзал, на вопрос "Миленький ты мой, возьми меня с собой?!" не
отвечал, задаром не соглашался и за большие деньги не соглашался, тщетно пытался
отмолчаться, а потом и вовсе уйти решил.
От греха в Настенином лице подальше.
Тут Настену и пробило на догадку: мужичок-то педрилка! Ну точно, педрилка! Вон,
уворачивается, выскальзывает, бабе тронуть не дает, голубь нецелованный!
- Голубой, голубой, не хотим играть с тобой! - Глотка у красавицы была луженая,
даром что прокуренная. - Эй, Торчок, давай сюда! Может, ты ему больше понравишься?!
Торчок, новенький в Калмыковой бригаде, с охотой согласился поучаствовать. Торчку
было скучно. Он ожидал от работы славных битв и великих приключений, а приходилось
практически все время сидеть на скамеечке у чахлого фонтанчика - и все.
Никаких тебе подвигов.
Подвалив к мужичку, Торчок разразился тирадой относительно своей давней любви к
голубым. Любви страстной и прекрасной. Хихиканье Настены ввергло его в пучину
импровизации, парень силой усадил мужичка обратно, прижал сутулые плечи к спинке
креслица и влепил смачный поцелуй куда-то между ухом и бородавкой над губой.
Мужичок взвыл котом, когда сапог отдавит хвост бедной животине, толкнул Торчка в
грудь, вынудив отшатнуться, и сломя голову удрал восвояси.
Преследовать беглеца не стали.
Во- первых, потому что явился Калмык, и веселье увяло.
А во- вторых, потому что пришлось откачивать Торчка: с трудом доплетясь до родной
скамейки у фонтана, тот шлепнулся задом на каменное сиденье и отъехал. На станцию
"Большая Отключка". Молоденькой медсестричке, примчавшейся из вокзального медпункта,
пришлось повозиться; а Калмыку пришлось выписать Торчку больничный.
Дня на три-четыре, не меньше.
- Да ничего не было, - оправдывалась Настена, бледная как смерть, как сдобная,
хорошо отъевшаяся смерть. - Ничего! Ну, пошустрили, прикололись... нет, Калмык, честно!
Да когда я тебе врала, Калмык...
ОЛЕГ
Я полез в карман. Достал визитку.
- У меня к тебе просьба, Калмык. Если еще раз... если ты или твои орлы встретите этого
мужичка, вы его не трогайте. Хорошо? Вы просто попросите его созвониться со мной. А если
он откажется или опять смоется - ты мне сам перезвони. Скажешь, где его видел. Вот мой
телефон. Договорились?
Длинные костистые пальцы уцепили визитку.
Светлые, выцветшие глаза долго рассматривали прямоугольник бумаги.
Калмык молчал.
И я молчал. Думал. О том, что среди бойцов самые опасные фактуры - две. Плотные,
резиновые крепыши с навсегда застывшей улыбкой, низкорослые обаяшки, обманчиво похожие
на медвежат из сказок, и вот такие дылды с вечно разболтанными шарнирами, чьи лица
отморожены навсегда.
Калмык принадлежал ко второй категории; но первая, пожалуй, опасней.
- Ладно, - наконец сказал он. - Сделаю. Только учти: я в доле.
- В какой доле?
- Пока не знаю. Ты просто имей в виду: ежели что выгорит - я в доле. Будут
неприятности или там менты прижмут... приходи сюда. Или своего человека пришли. Пусть
любому, кто "У Галины" за стойкой стоять будет, скажет: нужен Калмык.
Он вдруг широко, беззлобно ухмыльнулся.
- Не бей меня, Лось-царевич, я тебе пригожусь!
- Да ведь... - Каюсь, я растерялся. - Да ведь ерунда все это! Просто один дурак из
дому сбежал, жена ищет...
- Ищут пожарные, ищет милиция? Ладно, не шурши - ерунда так ерунда. Значит, и
доля ерундовая. Ты отложи, что я сказал, про запас и забудь. Наплюй и забудь. Пока само не
вспомнится...
Сперва мне показалось, что рядом запищал голодный птенец.
Ленчик виновато заворочался и здоровой рукой полез за пазуху. Извлек на свет божий
сотовый телефон и еще раз обвел нас извиняющимся взглядом. Зря: я и так знал, что последние
полгода он всегда таскает эту трубку с собой - Ленчиков шеф желал иметь возможность
связаться со своим "главвохрой" в любую минуту.
- Да, - сказал Ленчик в трубку.
И секунду спустя добавил уж совсем неожиданное:
- Да, Зульфия Разимовна, я слушаю. Нет, ничего, я не сплю... я на вокзале. Нет, никуда
не уезжаю. Мы тут с Олегом Семеновичем и Дмитрием...
Он выразительно скосился на Димыча.
- Евгеньевичем, - прозвучала подсказка.
- ...и Дмитрием Евгеньевичем... Что?!
Пауза.
Долгая, мерзкая пауза.
- Да, я подъеду. Машину поймаю - и подъеду. Ничего страшного, я все равно спать не
собирался.
- Куда это ты? - осведомился я, глядя, как сотовый птенец перекочевывает обратно во
внутренний карман.
- Зульфия звонила. У нее... короче, просила подъехать в любое время. Я пойду такси
ловить.
Калмык равнодушно разливал по второй.
- Да чего его ловить, такси-то, - сказал бывший одноклассник, ныне бригадир. - Я
пацанам скажу, они подвезут, куда надо.
Калмык вдруг подмигнул мне.
- Бесплатно. По старой дружбе. Договорились?
Я посмотрел на Димыча и увидел: Рыжий кивнул.
Ну что ж...
- Договорились, Калмык. Спасибо. Ленчик, пошли... вместе поедем.
К нашему столику уже спешил бомж Петрович, нагруженный огромной коробкой, в каких
обычно транспортируют сигареты.
Журналы прибыли.
ДМИТРИЙ
Ленчик попросил водилу - милого конопатого парнишку, страдающего заиканием, -
остановиться на углу. Не доезжая метров ста до знакомого дома за невысокой оградкой. И
дождался, пока сизая "Тойота", фырча, скроется во мраке. Это он правильно. Лужи уже
просохли, и пройтись пешком - от нас не убудет. А водителю, который работает на бывшего
Олегова одноклассника, ныне вокзального "бригадира", совсем ни к чему знать, по какому
адресу мы заявились на ночь глядя.
Тем паче что "бригадир" открытым текстом выразил свой интерес к нашим проблемам.
Пока, правда, интерес потенциальный, даже не интерес, а легкое намерение помочь в случае
чего - чего?! - но меньше всего я люблю вот таких нечаянных альтруистов.
Как он сказал?
Я в доле?...
Ладно, это не моя забота.
- Ну что, пошли? - спрашивает Ленчик.
Пошли так пошли.
В доме горел свет. Калитка была незаперта, и за ней, у подстриженных кустов, нас
поджидал старый знакомый - здоровенный доберман. Я бы предпочел видеть его на привязи,
но мои предпочтения мало кого заботили. К Ленчику пес интереса не проявил (видно, признал
сразу); меня наскоро обнюхал, зыркнул вверх, как бы сопоставляя зрительные ощущения с
обонятельными, - и, явно удовлетворившись результатом сопоставления, принялся уже куда
более внимательно знакомиться с верительными грамотами Олега.
Когда и с этим важным делом было покончено, пес обернулся к ожидавшей на крыльце
хозяйке, словно спрашивая: "Гости? Или поздний ужин?"
- Свои, Борман, свои! Пропусти. Заходите, я уже и чайник поставила - вот-вот
закипит...
Повезло псу с кличкой! Ну, давай, давай, партайгеноссе, пропускай, в ставке Гитлера все
свои...
Как и в прошлый раз, мы расположились на веранде (свет здесь имелся, да и погода
благоприятствовала). Только теперь над заварничком после короткого знакомства с хозяйкой
принялся колдовать мой соавтор. А я тем временем, не особо смущаясь, разглядывал доктора
Иванову. Что-то в ней изменилось с прошлого раза: тени под глазами (или это лампа
виновата?), нервность движений, да и вообще вид у Зульфии Разимовны был какой-то
растерянный.
- Он ко мне приходил, - без предисловий сообщает хозяйка, кусая губы. - Этот ваш...
Она умолкает и спустя минуту поправляется:
- Этот наш. Монахов. И знаете... вы будете смеяться, но Борман его испугался!...
Мы не смеемся.
ВРАЧ
За долгие годы практики Зульфия Разимовна успела привыкнуть (или, по крайней мере,
притерпеться) к поздним звонкам, как к неизбежному злу. Профессия обязывала. Однако голос,
который раздался в трубке, заставил ее вздрогнуть от неожиданности, ибо голос этот она
узнала.
- Э-э-э... доктор Иванова?
"Да, да, все верно. Я тоже... кандидат!"
Монахов Владимир Павлович.
Интеллигент-остеохондротик, одним ударом убивший на татами американского
бойца-профессионала.
- Да, я вас слушаю.
- Это я... Помните? Монахов, Владимир Павлович, я у вас медкомиссию перед турниром
проходил. Вы меня еще допускать не хотели...
- Да, я помню.
Она еще подумала, что предпочла бы не помнить, забыть, как страшный сон.
Не вышло.
- Скажите, вы не могли бы осмотреть меня повторно? Я... мне бы хотелось с вами
проконсультироваться.
- Пожалуйста. Приходите завтра в 28-ю поликлинику, у меня прием с четырнадцати до
девятнадцати, семнадцатый кабинет, пятый этаж.
- Нет, вы меня неправильно поняли! Я бы хотел, так сказать... в приватном порядке. За
соответствующее вознаграждение!
"Пропала собака по кличке Дружок. Просьба вернуть за соответствующее
вознаграждение..."
- В каком это смысле: в приватном порядке?
...Закладка в соц.сетях
