Жанр: Фантастика
Нопэрапон
...тоеси совершенно разбитым. Все тело ломило, озноб усилился. Подняться
на ноги было выше всяких сил, но он все же заставил себя встать. И побрел дальше, спотыкаясь
на каждом шагу, едва ли не ощупью отыскивая дорогу в стылой предутренней мгле.
Светлело медленно, с неохотой. Горизонт качался перед глазами, как пьяный, - или это
путника так шатает? нехорошо, надо идти ровнее, ровнее... только где ж тут ровнее, когда
дороги почти не видно?... Почему не видно? Вроде бы уже рассвело, вон и мутный круг солнца
проступил сквозь серую дымку...
Дорога наконец пошла под уклон. Впереди показались крытые рисовой соломой крыши
деревни. На какой-то миг в голове у Мотоеси прояснилось, и он осознал: клубящаяся вокруг
мгла, и безумная пляска горизонта, и сотрясающий тело озноб - все это говорит об одном: он
болен. И болен серьезно. Ему нужен отдых, нужен лекарь, нужен...
Земля качнулась навстречу.
Темнота.
Темнота- отдых, темнота-лекарь...
Кажется, время от времени он ненадолго приходил в себя. Во всяком случае, в памяти
остался закопченный потолок, запах дыма и стряпни, а еще
- приятное ощущение тепла, покоя и расслабленности. Никуда не надо идти, ни о чем не
надо думать; вот только - слабость набивает мышцы ватой, и очень хочется спать... спать...
спать...
Мотоеси не знал, что почти месяц провел в полузабытьи, в бреду, на грани между жизнью
и смертью. Однако горькие целебные отвары и горячая похлебка-кашица сделали свое дело; а
еще - загрубевшие руки деревенского знахаря, раз в два дня растиравшие больного,
прижигавшие моксой "средоточия жизни", не давая крови застояться, а жизни - покинуть
бренную земную оболочку.
Однажды утром актер-послушник-бродяга открыл глаза и обвел свое пристанище вполне
осмысленным взглядом.
Он снова уходил, и снова при нем была туго набитая сумка, а на плече покоился меч в
ножнах из магнолии с серебром. Большую часть прихваченных с собой денег он оставил
знахарю и хозяину приютившего его дома, получив взамен недельный запас еды и сбор
целебных трав.
Только направлялся Мотоеси уже не в Киото, хотя от деревни до столицы оставалось
менее двух дней пути.
Он шел в горы.
Видимо, это был знак свыше - свалившая его с ног болезнь и последующее
выздоровление. Кто-то, кто понимал в его жизни куда больше самого Мотоеси, намекнул
вполголоса: земной путь еще не окончен, а к задуманному следует подготовиться.
Разумеется, этот "кто-то" был прав. Поразмысли Мотоеси как следует, он и сам мог бы
прийти к тем же выводам. Но он, как обычно, поспешил - и в итоге вынужден был три недели
метаться в горячке, а потом еще три месяца приходить в себя, отъедаться, копить силы -
чтобы снова отправиться в путь.
Теперь- то он понимал: прямой путь -далеко не всегда самый близкий. И его путь в
Киото лежал теперь через горы.
Сколько лет понадобится ему, чтобы прийти к намеченной цели? Год? Пять? Семь?
Не важно.
Больше он не будет спешить.
Человек шел в горы.
Это была совсем маленькая деревня, куда меньше той, оседлавшей дорогу на Киото.
Полтора десятка хижин, которые язык не поворачивался назвать домами, куцые огороды - и
неразговорчивые люди, в глазах которых отражалось небо.
Да, деревня была маленькой. Поэтому, несмотря на врожденную молчаливость ее
обитателей, весть о том, что охотник Есида видел в горах обосновавшегося неподалеку святого
отшельника, мигом облетела всех.
"Отшельник - это хорошо, - решили сельчане. - Отшельник в худом месте не
поселится. Опять же, если что, будет кому беса отогнать. Надо бы еды отнести - один
подвижник деревню не объест, а доброе дело авось зачтется, смилостивится судьба-то..."
Так что со следующего дня старший сын Есиды, донельзя гордый столь важным
поручением, возложенным на него взрослыми, стал еще затемно относить к шалашу
отшельника узелок с едой. Оставлял дар на плоском камне шагах в тридцати от шалаша;
спешил удалиться, дабы не нарушать уединения и не мешать благочестивым размышлениям
святого человека.
Людей отшельник, как и положено, сторонился. Завидев кого-нибудь издали, спешил
укрыться в шалаше, и сельчане старались не докучать ему без особой надобности. А вот в
особой святости подвижника горцы вскоре убедились: неуловимая и зловредная нечисть, чуть
ли не каждую ночь разорявшая огороды, в новолуние стучавшая в двери и завывавшая так, что
волосы дыбом становились... что, не верите?! И зря не верите, а теперь уже и не проверите,
потому что вскоре после появления отшельника нечисть пропала напрочь.
Охотник Есида клялся, что видел однажды, как отшельник беседовал с горным тэнгу; а
когда младший сын гончара Танаки свалился в горячке, выкрикивая бессвязицу не своим
голосом, да еще и с хонсийским акцентом, и отчаявшийся гончар решился нарушить уединение
подвижника, прося помочь сыну, - отшельник спустился в деревню. Три дня безвылазно сидел
в хижине Танаки, приготовляя отвары из принесенных с собой трав, вливая их в рот
метавшемуся в бреду мальчику и говоря сам с собой - то звучным, поставленным голосом, то
хрипло крича по-хонсийски. Зато когда наконец отшельник, пошатываясь от усталости и
недосыпания, вышел наружу - мальчик спал глубоким, здоровым сном, и дыхание его было
ровным, без хрипов и надсадного кашля, как все эти дни.
Сын Танаки выздоровел.
"Святой человек! - шептались сельчане. - Повезло нам, вот уж повезло! Хвала Будде
Амиде..."
...Наконец- то он был один! Ничьи мысли и чувства больше не наполняли сердце и
разум, и первый месяц Мотоеси просто тихо радовался, ощущая себя едва ли не заново
родившимся. Потом...
Потом его вновь начали грызть сомнения. Действительно ли он избавился от чужих
страстей, сводивших его с ума последние годы? Или остатки все еще гнездятся в подвалах
души и затаившийся внутри нопэрапон перебирает их в горсти, как скряга - монеты в
сундуке?
Однако с подобными мыслями Мотоеси разделался быстро. Он здесь не затем, чтобы
заниматься бесплодным самокопанием; не затем, чтобы предоставлять сомнениям возможность
извести себя вконец. Он пришел в эти горы, чтобы здесь, вдали ото всех, посадить проклятый
дар нопэрапон на "голодный паек" - и в итоге заставить служить себе, вынудить проявляться
со всей силой в нужный момент и в нужном качестве.
Только так он сумеет выполнить задуманное.
Угнездившийся в самой сердцевине нопэрапон жаждет проявиться? Он жаждет чужих
страстей и вожделений, чтобы сделать их своими? Отлично! С течением времени сила дара
проявляется все сильнее - но здесь, в горах, где рядом нет никого, она, эта сила, просто не
сможет найти себе применения.
Вернее, сможет.
Но не так, как раньше.
Мотоеси очень надеялся на это.
Если нельзя стать другим человеком, за неимением такового, то, может быть, у него
получится стать скалой? деревом? ручьем?...
Часами просиживал Мотоеси на голой вершине облюбованной им скалы, на краю обрыва,
на мшистом склоне под сенью изломанной ветрами вековой сосны.
Поначалу он просто сидел и смотрел.
Прошел год, прошло еще пять месяцев - и он начал видеть.
Мотоеси потерял счет времени. Он уже не обращал внимания на смену сезонов, на ветер
или зной, на дождь или снег. У него была какая-то одежда - он одевался; у него была еда - он
ел. Но все это было внешним, сиюминутным, преходящим; все это мимоходом скользило по
задворкам сознания, не оставляя следа. Он видел, ощущал, впитывал в себя отчаянный багрянец
осенних листьев и торжествующее благоухание горных ирисов весной, суровость каменной
красоты скал и шершавую мудрость сосновой коры. Он был без остатка поглощен
происходящими в нем переменами, ему не было дела до того, что творится снаружи. Окунаясь с
головой в окружающий мир, сын Будды Лицедеев растворялся в нем, тек звенящими струями
горного ручья, трепетал на ветру облетающей хвоей, с шумом срывался в ущелье подтаявшей
шапкой ноздреватого снега - и ему хотелось еще, еще!...
Дар нопэрапон становился все более подвластным воле господина, он мог заставить его
проявиться в любой момент, обратиться на что угодно...
Дважды ему приходилось отвлечься. Сначала - чтобы вылечить сына местного жителя,
вылечить травами, подаренными знахарем, и собственной душой-зеркалом, отразив, а затем
успокоив волнение мятежного духа, овладевшего мальчишкой. После - чтобы перекинуться
парой слов с прилетевшим в гости тэнгу. Впрочем, тэнгу не стал ему докучать: посмотрел
искоса, поговорил о пустяках - и улетел. Мотоеси вновь остался один, ничуть не сожалея об
этом. Теперь у него были горы, ручьи, деревья, небо над головой, которое иногда удавалось
впустить в собственное сердце.
У него был весь мир!
И жажда мести в придачу.
Иногда Мотоеси задавался вопросом: "А что ощущают, пребывая в горах, другие
отшельники? Те, кто пришел сюда по зову сердца? Может быть, мы похожи? Может быть, я
все-таки нашел себя, и больше мне некуда стремиться, нечего желать?"
Но память злорадно подсовывала: надменный чиновник наблюдает за отъездом труппы из
столицы; сжимаются на горле костлявые пальцы лишайного краба; рыдает на груди отец,
получивший известие о смерти Мотомасы; хмурый Сугата у крыльца отцовского дома:
"Только... повелением сегуна... Короче, сослали его, молодой господин! Ты уж прости, но
против властей мы не пойдем..."
Нет, у него остались еще дела в этом мире.
Одно дело.
Мотоеси потерял счет времени. Но однажды, повинуясь странному наитию, он вошел в
шалаш - два раза в год он строил его заново, - отбросил в сторону старую циновку и стал
руками разгребать слежавшуюся землю в углу.
Длинный сверток показался довольно скоро.
Развернув прогнившую ткань, Мотоеси извлек из ножен даренный отцом меч, ничуть не
потускневший за эти годы, и положил его рядом с маской, что глядела на хозяина-раба пустыми
глазницами.
Нопэрапон.
Миг- другой -и по маске скользнули призрачные блики. Холодный, стальной отсвет
ударил в глаза. Бывший актер ощутил, как тело становится звонким и гибким, дрожа в
сладостном нетерпении, в предвкушении того единственного удара, который...
Мотоеси улыбнулся одними губами и точным движением вложил меч обратно в ножны.
Маска меркла медленно, нехотя, с сожалением расставаясь со стальными бликами.
Значит - время пришло.
Спустя семь лет через деревню близ перевала вновь прошел человек с дорожной сумкой и
мечом в ножнах из магнолии.
Но на этот раз человек не остановился.
Он шел в Киото.
Никто его не узнал, никто не обратил внимания на случайного путника - и только старый
знахарь долго смотрел вослед, неодобрительно качая головой.
4
Время - такая странная... впрочем, об этом уже говорилось.
И зря.
По дороге шла смерть.
Оставляя за спиной столицу, к храму Чистых вод.
Смерть в деревянных гэта и латаной рясе, на плече смерть несла длинный меч.
Взять в левую руку веревку с петлей, и вот: гневное божество Фудо-мео идет карать
грешников!... Только Фудо-мео был здесь ни при чем.
Да и не здесь он был, этот смешной Фудо-мео, оскаленный паяц.
В общем- то смерти меч без надобности: она сама себе оружие. На месте лица слепо
отблескивала металлическая личина, стальные руки-клинки резали в клочья просторные рукава
рясы, и дорога, казалось, в страхе съеживалась, спеша убежать назад под убийственной
поступью смерти.
Да, смерть вполне могла обойтись без меча. Просто ей было все равно. Сегодня смерть
заберет свое; то, что принадлежит ей по праву. Одну
жизнь. Лучше - две. Если кто-то осмелится вмешаться - его жизнь присоединится к
этим двум. А что будет после - смерти это тоже было все равно.
Редкие прохожие смотрели искоса, плохо понимая, кто мерно движется им навстречу.
Монах- воин из "Пяти Гор"? Да нет, монастыри Годзан одевают своих иноков побогаче.
Пришлый бродяга-ямабуси? Очень может быть... А скорее всего -один из блудных
приверженцев дзэн, в последнее время взявших моду, подражая своему кумиру, Безумному
Облаку, бродить по дорогам с деревянными мечами, которые от настоящих не сразу-то и
отличишь.
Прохожие не понимали, кто движется им навстречу, но инстинктивно сторонились
оборванца с мечом.
Впрочем, смерть не интересовали эти прохожие. Она даже не замечала, сколь поспешно
ей уступают дорогу.
Смерть шла за тем, что принадлежало ей.
Смерть шла.
Остальное ей было безразлично.
Скорей бы конец!...
Последний ветер толкает в спину. Иду к обрыву.
Смерть смертельно устала.
Два дня Мотоеси провел в заброшенной хижине на самой окраине Киото. Одиночество в
горах приучило его обходиться малым, но выбраться в город все же пришлось: купить немного
еды на две монеты, оставшиеся еще от сакайских сбережений, и поточнее узнать, в котором
часу начнется представление у храма Чистых вод.
Ни с тем ни с другим особых забот не возникло. Здесь же, на рынке, Мотоеси и услышал о
том, что представление должно начаться на закате.
- Слыхали? Сам сегун Есинори будет присутствовать!
- Впервые, что ли? Он и месяц назад присутствовал, и раньше, помнится...
- А в этот раз знаешь - почему?! После представления сам Будда Лицедеев должен
прилюдно передать свои трактаты Онъами Мотосигэ, сегунову любимцу, и объявить его своим
преемником!
- Ха! Врет и не поморщится! Дзэами Дабуцу сейчас в ссылке, а если б сегун его вернул,
уже б на всех перекрестках только об этом и болтали!
- Сам ты пустоязыкий враль! Ну не лично старый Дзэами, так сын его передаст, от
отцовского имени!
- Какой сын?! Сын у него умер! Из могилы, что ли, встанет - трактаты передавать?!
- Старший помер - младший остался! Найдется кому...
Разумеется, Онъами уже поспешил сообщить сегуну о предстоящем после спектакля
торжественном вручении. Ну а слышал это, понятное дело, не один сегун - так что слухи
пошли гулять по городу, и даже те, кто на театральные представления отродясь не хаживал, с
удовольствием перемывали косточки актерской братии и обсуждали грядущее событие.
Что поделаешь - столица.
Город интриг и сплетен.
В день накануне представления Мотоеси встал рано, еще до восхода солнца. Извлек из
ножен меч, из футляра - маску.
Положил их рядом.
И просидел над ними почти весь день.
Когда солнце коснулось горизонта, он наконец поднялся на ноги. Сунул за пазуху
отливавшую металлом маску, вложил меч в ножны - словно змея скользнула в нору; одернул
латаную рясу. Ткань местами поползла, лопнула, словно разрезанная изнутри острыми
стальными гранями.
Усмешка жутковатым разрезом перечеркнула отвердевшее лицо Мотоеси. Не усмешка -
холод ледяной проруби; не лицо - зимняя луна. Человека здесь больше не было. Человек не
сможет пройти сквозь охрану сегуна; человек не в силах свершить задуманное, ибо слаб и
ничтожен.
Спасибо, отец. Ты знал, что подарить своему непутевому сыну: когда-то - жизнь, потом
- меч. Твой сын теперь - меч; но он еще и твой сын.
Спасибо, несчастная нопэрапон. Ты знала, что подарить твоему убийце: сперва - боль,
потом - надежду. Твой убийца теперь - боль и надежда во плоти; но он еще и твой убийца.
Убийца должен убивать.
Сегодня на представление соберется много народу.
Это хорошо.
Сегодня они увидят его представление; лучшую в их жизни "пьесу об одержимых".
А финал выйдет счастливым. Злодеи будут наказаны; все злодеи будут наказаны.
Сегодня - его день.
День его триумфа.
И день смерти, которая холодно смотрит на мир из его глазниц.
Смерть шла по дороге, в ужасе убегающей назад, и шаги ее звучали ударами
погребального гонга.
- Эй, собрат по глупости, куда путь держишь?!
Окрик раздался с холма, полого уходившего вверх от перекрестка двух дорог, к которому
как раз подходила смерть.
Смерть не обернулась.
Зато обернулись дородный торговец в летах и деревенский староста, что расположились
вместе с женами и детьми неподалеку, в редком сосняке: отдохнуть на лоне природы, выпить
по чашке-другой саке, полюбоваться соснами на фоне заката... А тут какой-то святой человек
орет, понимаешь, как осел, отдохнуть культурно не дает... Угомонился бы, что ли, во имя всех
будд прошлого и настоящего?!
Тощий монах вовсю размахивал здоровенным мечом в богато изукрашенных ножнах -
красных с золотом, - даже не думая угомониться.
- Погоди, собрат, ты идешь не по тому пути! Не надо туда идти! - Он уже бегом
спускался с холма, а вслед за горлопаном ковылял слепой гадатель. Цитра в чехле лупила
гадателя по костлявой спине, томно постанывая, будто красавица во время игры в
"облако-дождик".
Смерть не остановилась.
Она бы продолжала идти и дальше - но, увы: тощий монах возник у нее прямо на пути и
загородил смерти дорогу.
- Что, дурачок, решил повеситься на воротах своего врага?
- Это не твоя забота. Дай мне пройти.
Голос смерти прозвучал глухо, словно говоривший находился не здесь, а на два посоха
под землей.
- Не ходи туда. Это не твой путь! - Монах продолжал загораживать смерти дорогу. -
Это вообще не путь!
- Это путь. Они умрут. Отойди в сторону, Безумное Облако. Сейчас я - смерть. Я -
меч. Я - стрела на тетиве. И тетива натянута, дрожит, вырывается из пальцев. Дай мне пройти.
- Не дам! - Шутовская личина отвердела на лице монаха, морщинистом не по
возрасту. - Ты не смерть и не стрела. Ты - Мотоеси, сын Будды Лицедеев. Посмотри на себя!
Ты хочешь убить и быть убитым? Нет уж, эта роль - не для сына твоего отца! Я не дам тебе
сыграть бездарный спектакль.
Смерть молчала.
Она сделала шаг вправо, потом влево - но монах все время оказывался у нее на пути.
Тогда смерть - по-прежнему молча, ибо все слова были сказаны - протянула руку,
чтобы отодвинуть упрямого инока в сторону. Инок неумело попытался отгородиться от смерти
своим мечом, большим красивым мечом в дорогих ножнах, красных с золотом... К сожалению,
меч этот был подобен своему хозяину, никогда ранее не сражавшемуся с живым существом,
никогда не прибегавшему к насилию телесному, - и с сухим треском он переломился надвое,
встретив руку смерти.
На холме, в сосняке, началось суматошное движение:
- Уходим, уходим отсюда! Собирайте вещи, берите детей - и скорее, скорее прочь!
Мало ли что взбредет в голову этим двум безумным монахам с мечами?! Сперва они начали
драться друг с дружкой, а потом...
Но для стоявших на перекрестке никакого "потом", кроме "сейчас", не было.
Смерть тупо смотрела на обломки деревянного меча.
- Нет, я все равно не дам тебе... не дам! - Тощий инок клещом вцепился в смерть,
пытаясь удержать, не пустить... Смерть повела плечом, острый наконечник локтя ткнулся
монаху под ребра - хруст, вскрик, и Безумное Облако рухнул в придорожную пыль.
Смерть переступила через корчащегося в пыли монаха - и остановилась.
На пути у нее стоял слепой гадатель.
Стоял, скалился непонятно - и мерно подбрасывал на ладони персиковую косточку с
вырезанными на ней знаками судьбы.
- Не стой у меня на дороге, слепец. Я не хочу убивать тебя. Я никого не хочу убивать -
никого лишнего. Но мне очень трудно удерживать себя. И если ты будешь упорствовать...
Гадатель молчал.
Скалился.
Смерть сместилась вправо - гадатель немедленно повторил ее движение, вновь заступив
дорогу. Казалось, слепой Раскидай-Бубен, певший мертвым, прекрасно видит все движения
смерти.
Смерть шагнула влево.
- Лови!
Смерть машинально поймала на лету брошенную ей косточку - и недоуменно воззрилась
на три знака судьбы, раскрошившиеся на ее ладони в труху.
Деревянное крошево на ладони.
Крошево судьбы, которой больше не было.
Смерть подняла ногу, чтобы шагнуть вперед, к зрячему слепцу, - и в это мгновение
цепкие пальцы Безумного Облака намертво вцепились в ее лодыжки.
Смерть упала лицом вперед.
И тут же монах навалился сверху, не давая подняться.
Инок кричал страшно. Кожа на его ладонях лопнула, из ран, больше похожих на разрезы,
словно монах хватался за остро отточенное лезвие, хлестала кровь. Да, инок кричал, корчась,
извиваясь от корежащей его тело боли, - но хватки не ослаблял.
Смерть заворочалась под ним, пытаясь стряхнуть с себя досадную помеху, встать и идти
дальше; руки смерти медленно потянулись к вцепившимся в нее пальцам. Миг - и их срежет
напрочь, словно отточенной бритвой. Но в это отчаянное мгновение монах, перехватив смерть
поудобнее, рывком приблизил ее лицо к своему и впился взглядом в тусклые глаза смерти.
Взгляды встретились.
Мотоеси смотрел в глаза Безумного Облака и видел, что там, в глубине, нет ни боли, ни
страха, ни судорожных конвульсий истерзанного, искалеченного тела, - там были только
спокойствие и безмятежная, девственная чистота изначального зеркала. В зеркале не
отражалось смерти, не было ожившего меча, не было мстителя, идущего убивать.
Там отражался он, Мотоеси.
Настоящий.
Тот юноша, кто ради счастья доставить радость отцу кинулся в ночь; тот Мотоеси,
который в одиночку, с деревянным мечом, гнался по пустынному кладбищу за вором,
укравшим у старого мастера маску и жизнь. Сын, который по собственной воле остался с
престарелым отцом, наотрез отказавшись уезжать с труппой и старшим братом; боец, для
которого честь семьи была превыше собственной жизни, чья отвага остановила убийц в
переулке Чахлых Орхидей; актер, который спас премьеру "Парчового барабана"; учитель,
наставлявший своих собратьев по искусству, стыдясь брать за это плату; послушник,
преодолевший искусы; отшельник, спасший сына гончара Танаки...
Мотоеси смотрел в чистое зеркало; он видел сам себя.
И дар нопэрапон был тут совершенно ни при чем.
...Рано постаревший человек рвал свою и без того изодранную рясу в клочья, плача и
смеясь, бинтуя раны другому человеку, который то и дело морщился, покрикивая на собрата,
чтобы тот был поаккуратнее.
Потом, когда перевязка была закончена, один помог другому встать. К ним подошел
слепой гадатель, раненый оперся на плечо врачевавшего, другое плечо подставил слепец - и
все трое медленно побрели по дороге, прочь от столицы, прочь от холмов, прочь от далекого
пения флейты, что возвещала начало вечернего представления близ храма Чистых вод.
А на дороге, никем не замеченная, осталась лежать треснувшая пополам маска.
Остановитесь! вглядитесь! и поразитесь прихоти судьбы: маска из кипариса с изумительной
точностью повторяла черты оборванца, бинтовавшего раны сварливому иноку, только лицо это
было лицом юноши.
Глупая ворона села прямо на трещину, клюнула маску в глазную прорезь и хрипло
откашлялась.
Ворона боялась, что день, умирающий за холмами, больше не вернется.
Никогда.
А на следующий день страшная гостья посетила Киото: известие о насильственной гибели
сегуна Есинори. И шептались государственные советники с фрейлинами императрицы,
зеленщики с побирушками, а подвыпившие самураи - с певичками из веселых кварталов,
перевирая сказанное и услышанное, обвиняя и оправдывая и оттого еще больше запутываясь и
запутывая: то ли сегун был убит прямо во время представления, то ли после, во время
монастырской трапезы, то ли вообще...
Зато три недели спустя радость охватила всех, в чьей душе жила тяга к прекрасному:
новый сегун соизволил вернуть из ссылки престарелого Будду Лицедеев, известного во всех
провинциях Дзэами Дабуцу. Правда, и здесь длинные языки подсуетились, напутали и
наворотили: слышали? Да, слышали и даже видели, в Киото, у зятя старик живет! Да какого
зятя, в каком Киото?! - в деревне Оти сидит старец, у внука! У внука? Что вы несете,
уважаемый?!
Впрочем, важна ли разноголосица людская?
Ничуть.
Когда стражникам заставы Авадзу на бегу сообщил эти вести - о гибели сегуна и
возвращении старого актера, - скороход владетельного дайме, стражники пересказали новости
бродячим торговцам, а торговцы - известному во всех провинциях Безумному Облаку и его
спутникам, то монах даже бровью не повел. Лишь буркнул что-то о странном господине,
который никуда не спешит, но везде успевает. Зато слепой гадатель выслушал известие с
приличествующим вниманием, а третий бродяга - видать, сильно потрепанный неласковой
жизнью! - улыбнулся счастливо и сложил незамысловатое хокку:
- Я уходил -
И я вернулся.
Какой пустяк!
Говорят также, что в благодарность за сии строки Безумное Облако ударил спутника
палкой по плечам.
Но мало ли о чем болтают пустомели?
XVII. ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ
- Стой, стрелять буду! - встрепанным Петрушкой выныривает из-за книжных штабелей
знакомый всему читающему населению города "книгопродАвец". - Когда ваша новая книга
выйдет?
- Так меньше месяца назад ведь вышла! - изумленно отвечают двое, воззрясь на
чудака. - Вон, у тебя поверх пачки лежит...
"КнигопродАвец" по кличке Миха-балочный с презрением машет рукой: послушайте их,
люди добрые, чего городят!
- Какая ж она новая?! Следующая когда будет? Меня покупатели задолбали...
Двое молчат.
Улыбаются.
- Ну, парни! - Миха-балочный тоже выдает ухмылку во весь рот. - Ну, вы даете!
Сколько ж можно один сюжет кроить?!
- Сюжет? - спрашивают двое.
- А то?! Сплошной наумняк! Каждый раз начинаете с такого замороченного куска
страниц на пять-десять, что половина читателей сразу обламывается и книгу закрывает! И
финал - разве ж это финал? Сплошное недоразумение! Кто? кого? зачем? - хрен поймешь!
Продолжение, что ли, писать будете?!
- А покупатели? - спрашивают двое.
По лицам видно: продолжения не предвидится.
- Что покупатели?!
- Ну, которые задолбали...
- А что покупатели?! Такие же дураки, как... как... - Миха-балочный понимает, что у
него случилась мелкая неувязочка в тезисах, думает секунду-другую и подводит итог, смеясь:
- Такие же дураки, как я!
Вокруг постепенно начинает собираться толпа, слушают, кто-то пытается вставить свою
реплику.
- ...А вот это...
- А вот это как раз не то, что...
- Вот именно, не то что всякие там...,
- Не гони! Сам ты всякий там... и тут ты тоже всякий!...
- Ну, это вообще идеальный вариант: когда читаешь запоем, а потом понимаешь, что
надо перечитать, - потому что тянет вернуться, договорить, доспорить...
- Ну, мля, не одну ж нетленку ваять! Надо и для народа чего-нибудь, позабойнее... "Вор
в законе" читал?
- Раз "в законе", значит, точно для народа...
- Наиздавали тут! Всяких... как их...
Двое не слушаю
Закладка в соц.сетях
