Жанр: Фантастика
Нопэрапон
...ение: все, что сейчас произносит Олег, он произносит
"на автопилоте". Нет, иначе. Сейчас слова - вершина айсберга, продолжение его самого,
некие вербальные связки между движениями и состояниями, между ним и Владимиром, между
возможным и невозможным...
В бою, там, где враг, он бы молчал.
Два человека прилипают друг к другу, их руки плетут сложную, неторопливую вязь, и в
какой-то момент я ловлю себя на том, что невольно повторяю движения Олега.
Нопэрапон.
Ты гляди, а ведь Монах ожил!
- Вот так, нормально...
...А если противника нет? Если твой партнер хочет того же, что и ты сам? Не победить, не
доказать, не воспрепятствовать - хочет помочь тебе?
Где тогда противник? Кого ломать, доказывая свое преимущество? Разобьется ли в кровь
рука, если она не рушит, а лишь шлифует грубый гранит? Трогает резцом? Или пытается
покрыть его слоем плодородной почвы - чтобы из скалы наконец проросли цветы...
Случается, что у истово верующих образуются кровоточащие язвы-стигматы на месте
"Христовых ран". Психофизиология. Хоть слово это дико, но мне... Ты тоже уверовал,
Володька. Ты стал одним сплошным убийственным стигматом, ходячей бейсбольной битой,
пожарным багром с острым крюком на конце. Но только и ты, и твой блондин-наставник с
кассеты забыли, что бейсбольной битой бьют по мячу, а не по голове. А пожарный багор не
всаживают противнику под ребра: им растаскивают горящие бревна, чтобы спасти, а не отнять
чью-то жизнь! Ты сам себя используешь не по назначению, Монах! Ты потерял себя. Вернись,
верни себя себе, а мы поможем... если сможем.
Сдирай приросшую маску! Сдирай кроваво, болезненно, как выйдет! Дерево не может
быть лицом!...
Вздрагиваю.
Что- то идет не так!
Через мгновение понимаю: Монах, не в силах переиграть партнера в спокойном ритме,
начал ускоряться. И, как следствие, вновь "заводиться".
Или Олег снова его провоцирует?
Вряд ли: Олегу самому приходится ускориться в ответ, подстраиваясь к партнеру. Для
него-то это обычный темп, а вот для Монаха... Ведь Володька сейчас сорвется! - движения
опять становятся угловатыми, деревянными, в глазах появляется янтарный блеск...
Остановить!
Остановить их!
Кажется, та же мысль приходит в голову чуть ли не всем одновременно. Ленчик с
Шеметом начинают вставать, я чуть запаздываю...
Мы все опаздываем.
Закончив очередной цикл (перехват-толчок-зацеп-толчок), Олег на миг делает паузу,
чтобы партнер уразумел, что произошло, - но партнер уразуметь не успевает. Разгоряченный,
раздосадованный собственными промахами, Монах не понимает: доведи Олег все до конца -
он бы сейчас валялся на земле. Монах видит только одно: открывшуюся "дырку".
И радостно засаживает в эту "дырку" ногой.
Второпях.
С размаху.
Удар попадает Олегу в колено, и сэнсей неловко валится на бок.
ОЛЕГ
...лапки- тяпки, тяпки-лапки... два шага налево, три шага направо, шаг вперед и два
назад...
Вы пробовали играть в лапки-тяпки с бейсбольной битой?
Отражайся, Володька, отражайся!... Вот так. Теплее, еще теплее... ч-черт, опять холодно!
Знобит, морозит; пробирает страхом до костей. Ничего, страх - это ничего, это сейчас даже
полезно: страх ударить, страх нарушить тоненькие ниточки, протянувшиеся от человека к
бейсбольной бите... нет! - от человека к человеку. Вот где фантастика, вот где
небылица-небывальщина... отражайся, Володька! Мы с тобой одной крови, мы с тобой... Ах,
как просто, как чудовищно просто было бы послать все эти игры к едрене-Матрене, шагнуть за
черту, заставив страх захлебнуться собственной гнилью, взорваться и проверить: эй, бита, багор
или как там тебя - кто крепче?! Ведь я сейчас просто насилую собственную душу, заставляю
себя думать, предлагать и отказываться, подталкивать к порогу и намекать на возможный
выход; я устраиваю ему тренировку вместо боя, разговор вместо ругани, уважение вместо
презрительной снисходительности, вместо топлива для пожара его болезненной сути, пищи для
червя, пожирающего былого Володьку Монахова, - что я делаю?! Сейчас острие багра с
размаху ударит в зеркало, и посыплются осколки, сверкающие грани, льдинки-сосульки, одной
из которых вполне можно и горло перехватить, если прижмет...
Убрать.
Лишнее.
Лапки- тяпки, тяпки... тепло! Честное слово, тепло! Давай, Володька, я пущу тебя
близко, совсем близко, я тебе доверяю... отражайся, м-мать твою! Нет, это не поддавки, и не
думай... теплеет. Весна идет, весне... Гляди в меня, дурак, гляди: видишь молодого актера,
некогда с перепугу забившего насмерть беглянку-нопэрапон? Видишь? Да, ты видишь, ты
слышишь далекий шепот (расслабься! не дави -опять провалишься!), ты вспоминаешь,
обматываясь рваными лоскутами чужой памяти, - лысый горожанин XX века и раскосый
юноша века XV, вы смотрите друг на друга, смотрите через зеркальную гладь, через меня, и
если сейчас по глади пойдет рябь, вы так и не сумеете увидеть в каждом - самого себя! Хуже:
рябь превратит человека в урода, в чудовище, готовое в любую минуту
напасть-растоптать-сожрать, рябь шепнет трагически: "Ваша задача - выжить" - и тогда, не
требуя больших затрат, за каких-то три месяца, по почте, наложенным платежом...
Актеры театра Но, отыграв свой эпизод, не уходят со сцены. Остаются сидеть в
специально отведенных местах, молчаливым присутствием, силой духа создавая "темную
прелесть", очарование спектакля, - нет, они не уходят, они остаются, чтобы рябь не бежала по
зеркалу между ними и зрителями.
Они остаются.
Ждут.
Как ждут сейчас несколько людей за моей спиной, самим присутствием своим, взглядами,
дыханием...
Больно!
Ах, до чего больно... сыплются осколки, острые грани, бритвы сыплются...
Актеры Но... нет, иначе - но актеры еще сидят на сцене, ожидая заключительного
монолога, и "темная прелесть" исходит от них, позволяя мне перевести дыхание и понять,
понять ослепительно и просто: ничего не стряслось.
Просто больно.
Бывает.
ДМИТРИЙ
- Нормально прошел. Молодец.
Эти слова разом останавливают нас, бросившихся туда, где лежал Олег и ошарашенно
пятился от него Монах.
Собственно, Олег уже не лежит, а сидит и старательно растирает колено - то самое,
которое меньше месяца назад подвернул на тренировке. Шалость судьбы: если где-то слабина,
так туда же еще и добавят! Но на этот раз, кажется, обошлось; во всяком случае, перелома или
трещины нет - иначе черта с два он бы колено растирал!
Сам в детстве ногу ломал - знаю.
- Сейчас. Продолжим. Сейчас.
- У тебя... все... в порядке? - с трудом выдавливает из себя Монах.
- Более или менее. - Олег чуть морщится, прикусывает губу. - Прошел нормально,
только по большому счету ты был не прав. Становись: показываю.
- А может...
- Становись.
- Все в порядке, Ленчик, - шепчу я на ухо застывшему рядом со мной суровому
монументу. - Теперь уж точно все в порядке! Не стой столбом. Присаживайся.
И Ленчик, медленно кивнув, и впрямь расслабляется, усаживается на прежнее место.
Кобра ужалила! - но она пережила свой яд.
- ...вот, смотри.
Монах, со скованностью уходящего испуга, пытается повторить свои предыдущие
действия - и теперь Олег проводит цикл четко, как в учебном фильме, крохотной паузой
фиксируя каждую стадию: перехват, "продергивание", увесистый толчок локтем под сердце
(стань толчок ударом - прощайте, ребра!),
- Нога... бей!
Монах вновь пытается ударить в чужое колено, столь соблазнительно открытое всем
ветрам. И на миг теряет равновесие, промахиваясь, поскольку предыдущий толчок отбросил его
чуть дальше, чем раньше; мгновение - и Олег, даже не очень быстро, "вынимает из-под
обезьяны платок".
- Здорово! - Монах счастливо улыбается, извалянный в песке по самое "не-могу", и
Олег протягивает ему руку, помогая встать.
- Вставай. И не ускоряйся - слепнешь. Успеется...
Монах отходит на шаг; коротко кланяется. Совсем по-другому кланяется: сдержанно, с
достоинством, и в то же время ступни его ног плотно сдвинуты, как подобает почтительному
ученику. Но какая-то подлая заноза, какая-то соринка еще присутствует в том чувстве
облегчения, которое, кажется, испытывают сейчас все.
Зеркало почти очистилось.
Почти...
Широкий монастырский двор. Ворота гостеприимно распахнуты, и ветер недоуменно
бродит меж рядами сидящих прямо на земле людей. Пытается заигрывать, ерошит волосы,
швыряется осенними листьями... Фигуры неподвижны. Сегодня здесь не только монахи - в
эти дни ворота обители открыты для всех мирян, взыскующих Чистого Неба. Заходи, садись
вместе с остальными - и, может быть, на пятый или шестой день коллективной медитации
тебе повезет: зверек по имени Сатори дастся тебе в руки! Ведь ты здесь за этим? И ты? И ты
тоже?
"Глупые люди! - удивляется ветер. - Зачем вам Чистое Небо??"
Звон колокольчика. Чистый протяжный звук медленно тает в прозрачности воздуха. И
вдруг один из сидящих с радостным смехом вскакивает и бежит вдогонку за ветром, ловя на
лету багряные и золотистые листья... вот беглец минует ворота; вот его нет.
Стоп.
Не сейчас...
Хотя почему - не сейчас?...
Здесь и сейчас.
- Любопытная связка... если без перчаток. Леонид, вы бы не могли показать?
- С удовольствием!
И вот Ленчик уже возится с Большим Боссом, сбросившим прямо на землю пиджак и
галстук, но Ленчику мешает гипс, и мне приходится прийти им на помощь - уж этот-то цикл я
хорошо помню, весь апрель на нем сидели! Шемет оказывается мужиком крепким и жилистым,
я показываю, Ленчик дополняет, Ольга вообще едва успевает переводить взгляд с нас на Олега
с Монахом, продолжающих свой разговор без слов; вокруг нас смыкается монастырский двор,
ветер посмеивается над Дубом Совета - и испуганно смолкает.
Звериный рык.
Вскрик.
Истошный визг Ольги.
Чтобы обернуться, нам требуются доли секунды.
Оскалившись разъяренным хищником, Олег вырвал Монаха вверх, на бросок. Вот оно:
выставленное колено, о которое ломают противнику хребет. Вот оно: колено, дождавшееся часа
мести. Впрочем, в последний миг оно уходит в сторону, Монах тяжело бухается в песок - и на
эту картину словно накладывается другая, призрачная: колено остается на месте, но вместо
рушащегося вниз тела об него с треском ломается бейсбольная бита с английской надписью
"Миротворец".
А затем следует удар.
Так бьют на убой, насмерть.
Сейчас я ощущаю охвативший Монаха ужас, как свой собственный.
Нопэрапон.
Кулак Олега останавливается у Монашьего виска; мягкий, потный висок, твердый
маленький кулак с выставленной фалангой среднего пальца.
"Накадака-кэн", "кулак демона".
- А это тебе - за тот звонок. Насчет "коту под хвост". Понял?
- Понял, - краска медленно приливает к лицу Монаха.
- Тогда - в расчете. Поднимайся.
Наши взгляды сталкиваются; на миг прилипают друг к другу.
"Я знаю, чем закончится "Нопэрапон", - молчу я.
"И я знаю", - ответное молчание Олега.
Я улыбаюсь.
XVI. НОПЭРАПОН
СВЕЧА ВОСЬМАЯ
Играть без маски, с открытым лицом, весьма трудно. В общем-то
ты и есть изначально просто человек, и потому такая манера игры
вроде бы должна быть легкой. Удивительно, однако, что с открытым
лицом не смотрится тот, кто не поднимается по ступеням
мастерства. Ибо принцип уподобления при этом отсутствует, что
нередко понимают как выставление обыкновенной своей физиономии со
всей сменой настроений, ей свойственной. Становишься человеком, на
которого совершенно невозможно смотреть.
Походить надобно на самое вещь поведением и стилем. Ну а
выражение лица
- его следует хранить неизменно простым, тебе самому
свойственным, никак и никоим образом не переменяя его.
Дзэами Дабуцу. "Предание о цветке стиля"
1
Скорбный, пронзительный вскрик флейты из бамбука.
Словно птица, раненная стрелой влет, тенью мелькнула над гладью залива... ниже, еще
ниже...
Упала.
Рокот барабанчиков под умелыми пальцами.
Высокий резонирующий стук туго сплелся с сухими щелчками, и все это на фоне
сдавленных, как стон умирающего воина, глухих раскатов... тише, еще тише...
Тишина.
Любуясь на вишни в цвету,
По горам кружу я...
Нога в белоснежном носке - высоком, до колена - двинулась по кипарисовым доскам
пола. С пятки на носок, легко проскальзывая, прежде чем утвердиться на светлых, без единого
пятнышка или пылинки, досках.
Так ходят монахи, безумцы и актеры.
Рука с веером, чьи пластины были изукрашены по алому фону огромными пионами цвета
первого снега, совершила безукоризненный жест "Ночью в одиночестве любуюсь луной" -
край веера мимолетно коснулся левого плеча и застыл, ожидая неторопливого поворота головы.
Костры вокруг помоста, за рядами безмолвствующих зрителей, дрогнули, бросили щедро
отсветы на недвижную фигуру.
Любуясь осенней луной,
По горам кружу я...
Снова флейта - на этот раз протяжно, тоскливо, вздрагивая всем телом нервной мелодии.
Барабаны молчали.
Тени бродили по белому лицу, по женской маске, вдруг ожившей в ночи, полной теней,
звуков и напряженного внимания.
Голова запрокинулась, всплеснув прядями длинного, до пят, парика. Обилие света
пламенем охватило маску, изменчивость наложилась на неизменность, и неживой лик на миг
оживился ликованием.
Тени - волнующие, завораживающие.
Тени...
Смятение чувств.
Нога в белоснежном носке поднялась, притопнула. Одинокий звук, неожиданно гулкий
из-за укрепленного под досками кувшина, не спеша побежал прочь, в темноту... дальше, еще
дальше...
Исчез.
Как не бывало.
Любуясь на белый снег,
По горам кружу я...
Гортанный, растягивающий гласные голос обладал прекрасным тембром: блистая манерой
"сильного пения", он, этот голос, неизменно приводил в трепет взыскательную киотскую
публику. Некоторые даже сравнивали эту манеру со стилем блистательного Дзэами Дабуцу,
дерзкого Будды Лицедеев, ныне прозябающего в ссылке на пустынном острове, - и зачастую
предпочтение отдавалось отнюдь не ссыльному старцу. Правда, такие знатоки старались
высказать свое мнение вслух, да погромче, чтоб донеслось до ушей могущественного сегуна
Есинори. Знатоки же иные, молчаливые, свое мнение держали, что называется, "в рукавах",
предпочитая переглядываться втихомолку да качать головами.
Впрочем, и они отдавали должное искусству сегунского фаворита, Онъами Мотосигэ,
главного распорядителя представлений в столице.
Зря, что ли, сказано в "Предании о цветке стиля":
"Актер, знающий сущность Но, знает и собственные слабые стороны, поэтому на важном
представлении будет остерегаться играть пьесы, ему не подходящие, а всего прежде выступит в
своих лучших ролях. И, если его костюм и манеры будут прекрасны, публика непременно
воздаст ему хзалу..."
Вот публика и воздавала.
Затаив дыхание.
С замиранием сердца.
Вслушиваясь в тихий плач хора:
Круг за кругом - и снова круг,
О, вращение без конца!
Слепая привязанность к земле,
Туча, темнящая лунный свет.
Пыль вожделений свилась клубком -
Так горная ведьма родилась.
Глядите, гладите на демонский лик!...
Ветер не выдержал, прошелестел в соснах на холме - там, далеко, за спинами зрителей, с
трех сторон окруживших помост. И в ответ рябью пошла крона могучей, узловатой сосны на
заднике, ожидая поддержки от изображения двух стволов бамбука, молодых и стройных, на
правой стене близ "дверцы-невидимки".
Оттуда, из этой дверцы, появлялся служка в черном, когда требовалось незаметно
поправить актеру парик или подать оброненный веер; но сейчас в служке не было надобности.
Спектакль "ха", зрелище "пяти вершин", близился к завершению. Торжественное
спокойствие "пьесы богов", трагедия "пьесы о судьбе
воина", смиренность и созерцание "пьесы в парике", повести о горестях и превратностях
любовной страсти; одержимость "пьесы о безумцах" - и, наконец, финал.
"Горная ведьма", феерия "пьесы о демонах".
Испытание мастерства.
Вечный, пряный искус.
Гора и снова гора.
Так круг за кругом...
В свой нескончаемый путь
Уходит ведьма.
Была здесь только сейчас
И вдруг - исчезла...
Долго затихал во мраке плач бамбуковой флейты-фуэ... долго, ах долго!., тише, еще
тише...
Все.
Занавес сомкнулся, укрыв от взглядов одинокую фигуру.
Сегодня он был не в духе.
Сунулся было служка, унести в костюмерную роскошный наряд "караори", из парчи,
сплошь затканной выпуклым узором, - так рявкнул на него, что обалдевший служка растаял
струйкой дыма.
Явился актер-ваки в надежде выслушать замечания, уповая на свою близость к источнику
благодеяний, - в голову наглеца полетел веер, и хорошо еще, что веер, а не тяжеленный посох
для финального шествия.
Постучался гонец от знатного владетеля Нарихиры, пригласить выпить чарку-другую с
его господином - гонцу было отказано с безукоризненной вежливостью, но таким тоном, что
настаивать умный посланец не отважился, боясь ввергнуть сегунова любимца в пучину гнева.
Сегодня он был не в духе.
Сегодня Онъами-счастливчик, стократ обласканный судьбой и власть имущими, воевал с
призраком.
Он знал, что талантлив. Но, рано потеряв родителей, взрослея в семье знаменитого дяди,
он также знал: быть ему вечно даже не вторым - третьим. После Будды Лицедеев и его
старшего сына; всегда после. Хоть из кожи выпрыгни, хоть сам себя за локоть укуси -
третьим, и никак иначе. На наследнике старого Дзэами, ныне покойном Мотомасе, отцовская
слава лежала отсветом, лаской заходящего солнца на могучей горе; на нем,
Онъами-безотцовщине, дядюшкина слава лежала могильным холмом.
И удивительно ли, что из-под холма к свету могучей сосной на берегу залива пробилась
ненависть.
Лютая, ненасытная.
Ненависть таланта к гению - а есть ли что страшнее, кроме разве что ненависти
бездарности к таланту?!
Он умел ждать. Ждать, помаленьку, шаг за шагом, завоевывая признание - свое,
собственное, честно заслуженное; ждать, выжимая из наставлений старого Дзэами вдвое, втрое
больше, чем родные сыновья; ждать, не брезгуя ничем, пока не наступит звездный час, - как
змея в траве? как орел в вышине? как самурай в засаде?!
Какая разница, если он дождался.
Дождался.
И вот: прославленный дядюшка гниет на пустынных отмелях Садо, его старший сынок
гниет в негостеприимной землице чужбины, а младший, бездарный Мотоеси, попущением
демонов сорвавший некогда триумф двоюродному брату, - младший гниет в монашеской рясе,
в тиши захудалого храма где-нибудь на побережье.
Но почему, почему - если победа, если слава, почет и преклонение, если соперников нет,
а равных не предвидится! - почему так ноет сердце?!
Потому что соперничать с живыми - можно, а с призраками и памятью - нельзя.
Сегодня Онъами, распорядитель столичных представлений, любимец сегуна Есинори,
знаменитый актер сорока с лишним лет от роду, - сегодня он понял это с пронзительной
бесповоротностью.
Он проиграл.
Отныне и до конца своих дней.
Играя пьесы сосланного в глушь дяди (а возможно ли не играть то, чего требует
публика?!), Онъами всякий раз не мог удержаться, чтобы не сравнить свою сегодняшнюю игру
с собственными воспоминаниями о стиле Будды Лицедеев. Льстецы восторгались, твердили
наперебой о новой листве, которая краше прежней... "Врут!" - кричало сердце, заходясь
болью. Сегун оказывал честь своим визитом, осыпал дарами... "Сравни! - кричало сердце,
пока губы улыбались и произносили благодарственные тирады. - Сравни того и этого!
Великий, всевластный сегун Есимицу, приблизивший к себе твоего дядюшку, - и его потомок,
распутный, слабовольный и упрямый сегун Есинори, приблизивший и обласкавший тебя! Не
так ли различаешься ты сам и твой упрямый дядя?!"
Онъами ничего не мог ответить своему глупому сердцу.
Ничего.
И сейчас, после спектакля, после восторженного гула и широко распахнутых глаз, сердце
опять ныло застарелой язвой: кто лучше играл "Горную ведьму"? кто? кто, тысяча демонов
сожри тебя заживо?!
Нет ответа.
Или все- таки есть?...
- Г-господин... прошу в-великодушно... г-гос-подин, выслушайте!...
- Чего тебе?!
- К вам с-святой инок... приказывает немедленно пустить!...
- Приказывает?!
- Д-да, господин! Говорит: вы будете рады!...
Наглость какого-то "святого инока" даже слегка развлекла Онъами, отогнав дурные
мысли прочь. Небось Безумное Облако явился или кто-то из таких же, как он, непутевых
бродяг, годных лишь на двусмысленные вопли. Тоже мне сосуды добродетелей! - ни
благолепия, ни чинности... Хотя лишние толки не повредят: дескать, великий Онъами после
спектакля выйти к знатному владетелю отказался, а со святым иноком в каморке битый час
толковал! - о вечном, по всему видать!
Хороший актер и жизнь по-своему поставит.
- Вели пустить.
- Да, г-господин! Бегу, спешу...
В ожидании гостя Онъами, сам не зная зачем, полез в сундук и достал футляр с маской
"Горной ведьмы". Раскрыл кипарисовые створки, развернул ткань - и уставился на лик
существа, коим был еще совсем недавно, на сцене. Высокие скулы, приклеенные прядки волос
скупо падают на лоб, тонкая переносица напоминает бритву, и уголки полураскрытого рта
скорбно опущены вниз. Зрелище, виданное-перевиданное неоднократно.
На что тут смотреть, особенно после выступления?
Повинуясь неясной прихоти, Онъами принялся мысленно стирать черты лица, приданные
маске искусством резчика. Исчезли высокие скулы, ушли пряди со лба... Говорят, Будда
Лицедеев в своем вынужденном уединении любуется луной да маски режет? Он режет, а мы
стираем, он режет, а мы... Онъами даже на миг показалось, что он не маску обезличивает, и то
лишь в воображении своем, а ставит последний иероглиф в вечном споре с проклятым
дядюшкой. Так, рот закрылся и исчез вовсе, стерлись глазницы, размазалась переносица...
Актер едва не вскрикнул, когда ясней ясного перед ним предстал гладкий, одутловатый
пузырь.
Страх липкой ладонью сжал сердце, которое в эту минуту решило обойтись без своих
дурацких вопросов; Онъами проморгался и с облегчением воззрился на издавна знакомую
маску.
Ф- фу, и пригрезится же такое!
- После спектакля маску следует, взяв за шнурки близ ушных прорезей, обернуть тканью
и спрятать в футляр с должным благоговением. Тебя что, не учили этому, великий Онъами?
У входа в "Зеркальную комнату" стоял невысокий, жилистый человек в старой рясе,
сплошь покрытой заплатами. Хоть на сцену выпускай в фарсе - бедный монах за медный грош
на все согласен! Впечатление портили лишь глаза бродяги: тусклые, свинцовые, они не
располагали к смеху, а фарс без смеха...
"Бродячий ямабуси! - мелькнула неприятная мыслишка. - От такого если и дождешься,
то отравленной стрелки в затылок... Да ну, кому придет в голову заказывать ямабуси
покушение на актера, пусть даже и известного?!"
"Кому? - ехидно откликнулось сердце. - Ты спрашиваешь: кому? Нет, ты правда такое
спрашиваешь?!"
- Святой инок разбирается в тонкостях лицедейского балагана?
- Святой инок в этих тонкостях разбирается больше, чем в сутрах Закона. Ты что,
действительно меня не узнаешь?
Голос бродяги был тускл и свинцов, как и взгляд.
Онъами вгляделся в лицо-маску, иссеченную ранними морщинами, принялся стирать
лишнее: ушли складки, ушел шрам у виска, запавшие глаза вспыхнули молодым блеском,
налились краской губы...
- Мотоеси? Ты?!
- Вижу, узнал. Хоть и выглядим мы с тобой сейчас ровесниками... Да какими там
ровесниками! Ты, хоть и много старше, жил сытно, спал мягко, пил сладко, а я... сам видишь.
"Точно! Жди отравленной стрелки, а то и ножа в брюхо!"
- Ты, братец, это... ты подожди, а я сбегаю, расстараюсь для родного человечка: яств
там, питья... ты обожди, ладно?!
Фигура у входа не двинулась с места.
- Я не убивать тебя пришел, - пролился холодный дождь, заставляя передернуться. -
Не суетись. Я просить тебя пришел.
"Просить! Как же! Просил мясник овцу..."
- Отец дряхл. Он бодрится, но я знаю: еще год ссылки - и он не выдержит.
- Да, но что я могу сделать? Воля сегуна...
- Не лги. Мы один на один, и, значит, во лжи нет нужды. Повторяю: отец дряхл. Он
воспитал тебя, вывел в люди - но я не стану напоминать тебе о долге воспитанника. Я скажу
другое: три отцовских трактата у меня. Будда Лицедеев никогда не позволил бы мне передать
их подлецу Онъами, но сейчас я буду решать сам. Я отдам тебе трактаты, отдам публично, с
поклоном, при свидетелях - и, если хочешь, в присутствии сегуна. А ты похлопочешь, чтобы
старика вернули из ссылки, - и больше никогда ты о нас не услышишь. Это честная сделка.
Теперь говори: где и когда?
Если требовалось, Онъами умел думать и решать очень быстро.
- Через три дня, сразу после представления близ храма Чистых вод.
- Хорошо.
Оставшись один, Онъами долго сидел у жаровни, бессмысленно глядя перед собой.
Может быть, он все-таки не проиграл?
Может быть, он все-таки?...
Может быть?...
Сердце молчало.
А время - такая странная штука...
...От Сакаи до Киото - путь не слишком дальний. Даже пешком.
Мотоеси шел пешком.
Неровная линия горизонта мерно покачивалась в такт ходьбе, глухой звук шагов
россыпью камешков по склону катился себе, шуршал вдоль горной дороги и затихал за
ближайшим поворотом. Порывами налетал пронизывающий ветер, выл о скором окончании
пути земного, с раздражающей назойливостью лез в уши, норовил забраться под одежду...
Путника слегка знобило, но он старался не обращать на это внимания. Даже если к нему и
подбирался недуг-злосчастье, это уже не имело никакого значения.
Выбор сделан.
Ночь Мотоеси провел на перевале, у потрескивающего костерка. Через силу заставил себя
съесть немного вяленой рыбы с куском лепешки; запил скудный ужин парой глотков холодного
саке из прихваченной с собой бутыли. Есть не хотелось, а от саке его чуть не вывернуло
наизнанку, но Мотоеси все же удалось одержать верх над вздумавшим бунтовать желудком.
Спал бывший актер плохо.
То и дело просыпался, недоуменно глядел в беззвездную безысходность низкого неба.
Когда же удавалось ненадолго заснуть, перед глазами всякий раз всплывала маска нопэрапон,
спрятанная на дне дорожной сумки. Пустые глазницы внимательно следили за хозяином-рабом,
бледный лик маски покрывался серой шелушащейся кожей, похожей на змеиную чешую. Маска
щерилась блестящими, похожими на лезвия мечей, клыками, подмигивала, словно звала за
собой куда-то...
Куда?
Проснулся Мо
...Закладка в соц.сетях
