Жанр: Фантастика
Нопэрапон
...едупреждение, господин Уэмура. - Голос старика теперь
прозвучал несколько суще, чем обычно. - Может быть, благополучие моих сыновей не стоит
этих несчастных свитков?...
Дзэами словно размышлял вслух:
- В конце концов, все это - суета и прах. Вечно лишь небо. Какое дело небу, у кого в
итоге окажутся трактаты, кого признают или не признают моим преемником? Может быть, мне
и впрямь согнуть лишний раз спину, отдать свитки Онъами - и тем избавить от вечной угрозы
себя и свою семью? Что у старика осталось, кроме пустых свитков, кроме былой славы? Если
Онъами получит желаемое, ему уже нечего будет у меня отобрать, и он оставит всех нас в
покое. Как думаешь, сынок?
Дзэами резко обернулся к сыну.
Не ожидавший этого Мотоеси взглянул отцу в глаза - и словно провалился в
клокочущую бездну, подернувшуюся белесой коркой льда снаружи, но пышущую жаром
изнутри. И из этой бездны к юноше медленно всплывал гладкий пузырь маски.
Нопэрапон.
Очертания маски непрестанно менялись, плавились, прорастали острыми углами скул,
косым разрезом глаз с сеткой морщин по краям, гневно раскрылся в беззвучном крике черный
провал рта; длинные седые волосы развевались, словно под ветром, - и, когда маска заполнила
все вокруг, надвинулась, готовая лечь на лицо, прирасти и прорасти внутрь, - Мотоеси вдруг
понял: на него надвигается искаженное яростью лицо его собственного отца!
- Не делайте этого, отец! - плохо соображая, где он, и что говорит, выкрикнул юноша в
порыве праведного гнева. - Это позор - пойти на поводу у злодея! Вы правы, не в трактатах
дело, но честь - она так же вечна, как и небо! Онъами обесчестил свое имя, но не имя семьи -
так сохраним же его в чистоте!
- Вы слышите, господин Уэмура, что говорит мой сын? - Будда Лицедеев наконец-то
улыбнулся по-настоящему и ободряюще кивнул Мотоеси; старик явно был доволен ответом
последнего. - Смею ли я теперь колебаться?! У нас впереди еще много жизней, а честь -
одна. Пусть мы и не самураи, а всего лишь актеры, - но и у червя есть своя гордость. Онъами
ничего от меня не получит!
Великий мастер еще раз улыбнулся и с наслаждением повторил:
- Ничего!
4
Сегодня с утра, к счастью, никто не беспокоил Будду Лицедеев и его сына. Визиты,
советы, беды и удачи - все они заспались и не очень-то торопились вылезать из-под теплых
одеял. Поэтому, наскоро перекусив рисовыми колобками с начинкой из соленого тунца,
Мотоеси поспешил исчезнуть из дому.
Причин тому было несколько.
Первая и самая благовидная: возникла необходимость сходить на рынок, заодно посетив
ближайшие лавки, - закупка припасов в Сакаи была постоянной обязанностью юноши.
Во- вторых, юноша не хотел мешать отцу, с утра застывшему, словно истукан, над
чистым свитком и тушечницей, -новая пьеса оказалась строптивой.
Ну а в- третьих (для самого Мотоеси это было "во-первых"!), он всерьез опасался
появления очередного представителя труппы. Это означало необходимость следовать за гостем
на репетицию, смотреть сырой спектакль, выдавливать из себя глубокомысленные замечания...
Нет уж, лучше все сакайские лавки в один присест обежать да застрять там подольше,
чтоб уж наверняка не застали дома. А мешать работе отца никто не посмеет!
Утро, не в пример предыдущим, выдалось хоть и морозное, но на удивление солнечное.
Выпавший с ночи легкий снежок весело покряхтывал под кожаными сандалиями, надетыми
поверх двух пар шерстяных носков грубой вязки, - так толстяк в бане утробно радуется ласке
пальцев слепого массажиста. Ранний морозец приятно бодрил, а не пробирал до костей, как
было еще вчера. Мотоеси даже слегка взопрел, пробежавшись до рынка в своих теплых штанах
и подбитом ватой хантэне - стеганой куртке свободного покроя.
Завидев знакомые торговые ряды, юноша сбавил шаг, с шумом выдохнул целое облако
пара и отер выступивший на лбу пот.
- От кого убегаем? - участливо осведомились сзади.
Резко обернувшись, молодой актер нос к носу столкнулся с Безумным Облаком. Вот уж
воистину: кто приходит не вовремя? - монахи, призраки и сборщики податей!
Рядом с монахом, как обычно, маячил безмолвный Раскидай-Бубен, раз за разом ловко
подбрасывая и безошибочно ловя гадальную косточку.
- Доброго вам утра, святой инок! - поспешил поздороваться Мотоеси. - Ни от кого я
не убегаю. Вот, на рынок собрался, еды отцу купить...
- Врешь! - хитро сощурился монах, разогнав моршинки по всему лицу, мелкому,
словно мордочка у хорька. - Раскидай-Бубен, как ты думаешь: врет?
Слепой гадальщик не замедлил согласиться с мнением приятеля, трижды кивнув.
- Видишь, парень! Раз два таких уважаемых человека, как мы, говорим, что ты врешь,
значит, оно правда-истина, и никак иначе!
- Ну, если так... выходит, что вру, - совсем растерялся Мотоеси. - Прошу меня,
грубого простолюдина, простить...
- Не прощу! - грозно оскалился Безумное Облако, а гадальщик за его спиной плотоядно
усмехнулся, словно собирался немедля приступить к поеданию живьем непрощенного юноши.
- Но почему, святой инок?!
- Потому что ты - дурак! - доверительно сообщил монах, ковыряясь пальцем в
носу. - Дурак, что нам поверил! Мало ли, кого за что уважают? Себе надо верить, себе, и
никому другому! Понял?... А-а, ничегошеньки ты не понял, потому как дурак! Вот сейчас меня
слушаешь - и опять веришь. Может, потом... когда-нибудь...
И монах, резко развернувшись и мигом утратив интерес к юноше, размашисто зашагал
прочь.
- Эх, зеркало, глупое ты зеркало!... - донеслось до юноши и вовсе уж непонятное
бормотание. - Кто ж с тебя пыль-то стер?... Да еще рукавом, наспех...
Чуть задержавшись перед тем, как последовать за приятелем на звук его шагов, гадальщик
еще раз подбросил персиковую косточку с вырезанными на ней тремя знаками судьбы.
Поймал.
Выпало то же, что и все время перед этим.
Неизбежность.
Окунувшись в шумную круговерть рынка, Мотоеси постарался поскорее выбросить из
головы взбалмошного святого.
Как ни странно, это удалось ему без труда. Само ушло, едва юноша схватился в торговых
баталиях с первым же продавцом, у которого вознамерился купить пару связок сушеного окуня.
Мотоеси здесь уже знали как облупленного, и всякий торговец (не столько прибыли ради,
сколько из азарта и желания не ударить в грязь лицом) начинал яростно торговаться с юношей
- чтобы потом похвастать перед соседом: "У тебя он сколько выторговал? Три мона? А у меня
всего два!"
Мотоеси стал среди сакайских торговцев чем-то вроде местной достопримечательности.
"Видать, правду говорят, что актер от роду-племени - и беса переторгует!" Нельзя сказать,
чтобы подобная слава льстила юноше, но ничего поделать с этим он не мог: на рынке в него
действительно словно вселялся бес. Мотоеси начинал яростно спорить и торговаться с любым
продавцом из-за каждой мелочи; и всякий раз, покидая рынок, с удивлением думал: "Что это на
меня опять нашло? Ведь собирался быстро скупиться и уйти
- а в итоге полдня меж рядами проторчал!"
В такие моменты Мотоеси забывал об отцовских пьесах, о своей бездарности и душевных
терзаниях, о спектаклях и репетициях, о жаждущем получить вожделенные трактаты подлеце
Онъами - на время становясь другим человеком. Словно мир вокруг него в какой-то
неуловимый миг разом сдвигался, и в этом мире больше не было театра, актеров и зрителей - а
были только продавцы, покупатели, товары и ожесточенный торг.
"Мы живем в разных мирах, - думал иногда юноша после очередного посещения
рынка. - Здесь у людей совсем другие заботы, другие стремления; даже словами они
пользуются другими! А при дворе сегуна - третья жизнь, у самураев - четвертая, у моряков
или контрабандистов - пятая. А как живут люди за морем, даже подумать боязно! Говорят,
они и на людей-то не шибко похожи... Что я на самом деле видел, кроме театра и подмостков,
актеров и зрителей, масок и пыльных декораций? Ведь то, что кажется для меня целым миром,
то, что не идет из головы, - может быть, на самом деле это всего лишь песчинка на морском
берегу?"
Мотоеси чувствовал, что он близок к чему-то важному, может быть, самому важному в
жизни. Но сразу внутри него просыпался голос противоречия: "Хорошо, дружище, все твои
горести-чаяния - песчинка на берегу! Но что у тебя есть, кроме этой песчинки?! Ты не Будда
Шакья-Муни, не Яшмовый Император, ты всего лишь бесталанный актеришка, и у тебя есть
только то, что у тебя есть, а другого нет и никогда не будет! Твоя песчинка - для тебя она весь
мир, а о другом забудь!"
Голос умолкал, ехидно подхихикивая вдали, а горечь одиночества вместе с осознанием
собственной никчемности обрушивались на юношу с новой силой...
Возвращался Мотоеси с базара уже в середине дня. Изрядно нагруженный и уставший,
провожаемый уважительными взглядами продавцов. Перебросив через плечо две связанные
ремнем объемистые сумки, юноша свернул в ближайший переулок.
Переулок Чахлых Орхидей.
Согласно легенде, во времена падения дома Тайра в конце этого переулка жил некий
состоятельный горожанин по имени Юеда, который все свое свободное время посвящал
выращиванию тигровых орхидей и весьма прославился этим искусством. Впрочем, во всех
остальных отношениях горожанин ничем особым не выделялся - разве что своей уникальной
скупостью. Однажды Юеда отказал влюбленному юноше в просьбе: тот просил у скряги
одну-единственную орхидею для своей возлюбленной; в итоге отчаявшийся юноша покончил с
собой, а Юеда был проклят. С тех пор все орхидеи у него (а заодно и во всем переулке) чахли
прямо на глазах, несмотря на все старания горожанина. В конце концов Юеда тоже утопился с
горя.
Говорили, что проклятие лежит на переулке и по сей день, но проверить это никому не
приходило в голову: орхидеи здесь уже давно никто не выращивал.
Возле дома, где якобы жил вредный цветовод, расположился на рваной подстилке
безногий нищий, с головой закутанный в пестрые лохмотья. Одеяние калеки напоминало ворох
поясов в лавке старьевщика (возможно, так оно и было).
Нищий молча ждал, пока юноша подойдет поближе.
Возле подстилки на земле стояла деревянная плошка, в чреве которой покоилась горсть
медяков.
Этот человек постоянно сидел здесь, и Мотоеси всякий раз, возвращаясь с рынка домой,
бросал в его плошку пару монеток. Нищий благодарил юношу с непривычным для братии
побирушек достоинством, всегда одними и теми же словами:
- Да будут днм молодого господина счастливыми и долгими! Вы добрый человек.
Это уже стало своего рода ритуалом: две монеты аккуратно ложатся в плошку, и в ответ
- спокойная благодарность, произнесенная от души. У Мотоеси на сердце становилось теплее;
ему было приятно расставаться с деньгами, слыша в огвет искренние слова, какие редко
услышишь даже от людей близких.
Глухо звякают монеты.
Мотоеси невольно улыбается.
Нищий улыбается в ответ; улыбка цветком прорастает сквозь потрескавшуюся землю,
сквозь густую сеть морщин, избороздивших лицо старца калеки.
- Да будут дни молодого господина счастливыми и долгими! Вы добрый человек...
И вдруг совсем другим, звонким и ясным голосом:
- Берегитесь, господин! Сзади!...
Обернуться Мотоеси не успел. Из глаз юноши брызнули искры, и в следующее мгновение
оказалось, что он лежит на земле.
Снег таял, обжигая скулу.
Прямо у самого рта, едва не отдавливая губы, чуть притопывала чья-то нога в сандалии
желтой кожи, переплетенной витым шнуром.
- Ну что, молодой господинчик, будешь впредь более вежливым? - издевательски
осведомились откуда-то сверху.
Мотоеси осмелился поднять взгляд, но сандалии это не понравилось. Носок ее угодил
юноше в челюсть, перевернув несчастного на спину. Голова взорвалась умопомрачительной
болью, челюсть ошутимо хрустнула, но, кажется, все-таки уцелела.
Стеклистое небо плыло кровавыми паутинками.
Там, в небе, горой Хиэй возвышался сухощавый человек лет тридцати пяти; узкое,
хищное лицо поросло на правой щеке диким мясом лишая. Из-под длиннополой шерстяной
накидки выглядывала рукоять меча, смешно напоминая собачий... нет, не напоминая.
И не смешно.
Человек не был самураем, о чем ясно говорил меч (один, короткий...), но надменности и
презрения ему было не занимать-стать.
- Ты решил оскорбить меня? - Бесцветные губы скривились в улыбке-гримасе, источая
холод. - Поклонился нищему калеке, сделав вид, что не заметил почтенного господина?! Это
заслуживает тысячи смертей! Эй, Рикю, Таро - проучите-ка мерзавца!
Небо грязно выругалось, и на юношу, который только-только сумел встать по-собачьи,
обрушился целый град пинков и ударов.
- За что?! - Крик превратился в хрип, а руки инстинктивно пытались защитить хотя бы
лицо.
- Ты смотри! Оказывается, мы не желаем принимать кару за грехи с должным
смирением! - Человек с лишаем забавлялся происходящим, не скрывая удовольствия. - Да
бросьте вы торбы шерстить, успеете! - прикрикнул он на своих подручных. - Займитесь-ка
лучше этим молокососом как следует!
"Разбойники! - пронзила юношу страшная догадка, заставив позабыть о боли,
терзающей тело. - Живым не отпустят... чтоб донести не смог!"
Рикю и Таро - кряжистые детины, похожие на портовых грузчиков, но одетые побогаче
- на миг оставили вожделенную добычу в покое, извлекая из-под одежды припрятанное
оружие.
Короткую, окованную железом дубинку с шипами и нож-тесак.
Спектакль жизни близился к финалу.
В отчаянии юноша привстал, огляделся по сторонам - однако поблизости никого не
было, кроме безногого нищего, отчаянно ругавшегося самыми черными словами. Увы,
нищеброд ничем не мог помочь или помешать, и разбойники, прекрасно понимая это, попросту
пропускали мимо ушей брань калеки.
Случайно их взгляды встретились: затравленный - юноши, и горящий гневом
- старика нищего. Воздух между двумя парами глаз поплыл, словно над костром, юноша
моргнул и увидел: маска.
Маска нопэрапон плавится, течет полузнакомыми чертами.
Ближе.
Еще ближе.
Прилипла, проросла.
...Тряслась земля от грохота тысяч копыт, сталь звенела о сталь, крики ярости и хрипы
умирающих вплетались в безумную симфонию битвы, и падали одно за другим знамена южан
из дома Кусуноки, но это было там, на холмах, а здесь были только кровь и сталь, сталь и кровь,
и Смерть пела свою победную песню, и багровый туман боевого безумия рвался наружу из
горящих глаз, из раскрытого в крике рта, плескал с окровавленного острия дедовского меча,
щедро даруя гибель направо и налево...
Тело откликнулось само: волчком крутнувшись по земле, уходя от нацеленной в голову
шипастой смерти, подсекая щиколотки убийцы.
- Вот это - другой разговор! Так куда интереснее, молодой ты мой господинчик!
Посмотрим, как ты сыграешь свою последнюю роль!... Сейчас будет совсем интересно...
Человек с лишаем вновь оказался рядом. Меч он доставать не стал: много чести для
молокососа-актеришки! Костлявые пальцы мертвой хваткой, клешней бешеного краба
вцепились в глотку, грозя сломать кадык, силой и болью подымая юношу на ноги.
Сейчас.
Сейчас...
Кажется, в последний момент он все же понял свой промах, этот гордый князь ночных
трущоб, - но знамена южан еще падали в грязь, и Смерть плясала в душе Мотоеси.
Присвистнул радостно короткий меч, меняя владельца, мертвая отныне кисть так и осталась
висеть на горле юноши, забыв разжать пальцы; обратный взмах - и под ухом у человека с
лишаем нехотя распахнулась багровая щель.
Сейчас... о, сейчас!...
Кровь хлещет Мотоеси в лицо, кровь ударяет в голову, и юноша уже сам не понимает: что
за багровая пелена застилает взгляд? снаружи она или изнутри? Страшная, животная ярость
выплескивается наружу нутряным ревом, и молодое сильное тело актера вдруг начинает жить
своей жизнью, жизнью, имя которой - Смерть!
Идзаса- сэнсей был бы доволен, увидь он сейчас своего ученика. Обладатель шипастой
дубинки успел замахнуться всего разок, чтобы
ткнуться носом в землю, вываливая наружу небогатое содержимое черепа.
Второй грабитель, закрываясь тесаком, попятился, споткнулся о труп предводителя - и,
не удержавшись на ногах, упал прямо в объятия безногого калеки.
На миг лицо нищего отразило дикую радость - столь похожую на ярость, пылающую в
глазах юноши, что их можно было спутать. Руки калеки сплелись, расплелись, коротко
хрустнули позвонки; и вот уже нищий отпускает безжизненное тело, давая ему сползти наземь.
- Прости, молодой господин, что не дал тебе самому отправить в преисподнюю этого
мерзавца... - Старик попытался согнуть спину в поклоне, но все равно было видно: между
морщинами бродит кругами, то показываясь на миг, то вновь прячась, хитрая улыбка - Жаль,
четвертый убежал. Он в конце переулка стоял, на страже. Тоже из этих...
Но Мотоеси не слушал.
Не смотрел.
Глубоко внутри медленно таяла, растворялась в безликости маска гневного воина,
бедного, но гордого самурая - чьи сюзерены постыдно проиграли битву при Ити-но и
которому пришлось переступить через свою гордость: отказавшись вспороть живот, он,
безногий калека, остался жить, зарабатывая подаянием на жизнь своей молодой жене и ребенку.
Тридцать лет назад... да, господа мои, время-времечко!...
Схватив за ремень сумки, юноша бегом припустил в сторону дома.
А тем временем старый нищий, деловито обыскав убитых и в итоге значительно
обогатившись, поспешно катил прочь на своей тележке, отталкиваясь от земли двумя
деревяшками с отполированными до блеска рукоятками...
IX. ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ
ДМИТРИЙ
На экзотические издания нам везет.
Нет, сейчас-то мы издаемся и в банальной Москве-столице, моей Москве (или уже "не
моей"?!), и в родном полустольном граде Харькове, и в Каунасе, на неудобопонятном
литовском - но первую-то авторскую книгу, крылатую ласточку нашей весны, выпустили... в
Барнауле! Вернее, отпечатали в барнаульской типографии, а договор мы подписывали с
новосибирцами. Директор издательства оказался обаятельнейшим человеком, книгу издал в
рекордно короткий срок (никто из коллег не верил!) - через три недели после того, как
получил дискету с текстом! И с гонораром задержек не было. Мы витали в облаках, лобызаясь с
ангельскими чинами, - книга, первая, горяченькая!
Но вот авторские экземпляры получать...
Экземпляры нам переслали с поездом. Приди на вокзал да забери у проводника, делов-то!
Если не учитывать печальное обстоятельство: через Новосибирск к нам ходит
один-единственный владивостокский пассажирский. И прибывает он в Харьков без двадцати
час. Ночи, разумеется.
Когда не опаздывает, а опаздывает он всегда.
Помню, расторопные новосибирцы-барнаульцы вскоре за первой вторую книгу
выпустили, а там и третью... И на экземплярчики не скупились, по два-три раза присылали, с
барского плеча. В обшем, мотаться на вокзал по ночам у нас с Олегом стало чуть ли не
привычкой.
На этот раз сибиряки порадовали нас публикацией в альманахе: статья местного критика,
из всех русских слов предпочитающего два - "постмодернизм" и еше почему-то "тусовка", -
далее следовало интервью с нами, любимыми, вверху красовалось цветное фото (на нем мы,
любимые, с женами и приятелем-коллегой сидим в одесском кафе, окаменев улыбками); и тут
же - наша повесть, если верить анонсу, "написанная специально для этого издания". (Всем
этим мы уже успели полюбоваться "виртуально" - спасибо Интернету!) Заодно к альманаху
прилагались два старых рассказа, с горем пополам переизданных в сборнике фантастики "За
хребтом Урала". (Теперь собратья по перу как пить дать "захребетниками" дразниться станут!)
В результате пришлось вспоминать времена двухлетней давности (давненько мы
владивостокский поезд не встречали!) - и снова на ночь глядя тащиться на вокзал. Ничего,
завтра устроим себе выходной, отоспимся...
Без четверти двенадцать Олег спустился ко мне, а ровно в полночь (это ж надо, минута в
минуту!) на улице просигналило заказанное заранее такси.
Помело подано, айда на Лысую гору!
Вот что мне всегда нравилось в получении книг из страны Сибири - так это поездка по
ночному городу. Особенно в такое славное время года, в конце весны. Машин нет, прохожих
нет, тишина - только наши шины шуршат по асфальту, а за окнами, вместо дневной гари и
копоти, благоухают цветущие каштаны. Лучи фар - объемные, почти материальные -
небрежно ощупывают, дорогу и сразу скользят дальше, вперед, вперед! Теплой желтизной
наливаются, вспыхивают и, мелькнув, гаснут позади старые фонари (не эти, новомодные,
дневного света - им бы только глаза резать!). Ветер посвистывает в открытом окне, прохладно
и упруго касаясь щеки невидимыми пальцами...
А вот уже и не посвистывает.
Не касается.
Исчез куда-то.
- Димыч, очнись, приехали!
- Что, уже?
- Уже.
Действительно. Вот она, привокзальная площадь. Декабристами на Сенатской, плотным
каре выстроились ряды машин, водители в ожидании клиентов попыхивают красными
угольками сигарет, неторопливо болтают о чем-то своем, сугубо шоферско-таксистском. На
больших электронных часах, укрепленных на фронтоне здания вокзала, горит "12:14".
- Вас обождать?
- Не надо.
Конечно, не надо. До прибытия поезда - полчаса без малого, если не опоздает, а он
опоздает всенепременно...
- Ты гляди - Ленчик!
Гляжу, как и просили. Действительно, подсвеченную фонарями привокзальную площадь
деловито пересекает знакомая фигура, белея свежим гипсом на левой руке. Воистину Харьков
- большая деревня: приехать в первом часу ночи на вокзал - чтобы наткнуться на старого
приятеля!
Называется: "Где бы еще встретились?!"
- Привет, Лень!
- О, здорово! Какими судьбами?
Ленчик тоже не слишком удивлен - как и мы, он давно привык к подобным встречам.
- Да вот, передачку с поездом встречаем... А ты?
- А я с дежурства возвращаюсь.
Я вспоминаю, что фирма, где служба Ленчика "и опасна, и трудна", расположена
неподалеку, на Конторской; да и живет он в двух кварталах отсюда.
- Поезд-то во сколько?
- В ноль-сорок.
- Так давайте я с вами прогуляюсь. Спать все равно не хочется...
Радостно киваю.
Гуртом и батьку бить легче, не то что время коротать.
Перрон встретил нас гулкой пустотой, одинокими фигурами коллег по несчастью,
полуночников-встречающих; и еще - закрытым наглухо буфетным киоском, который, судя по
надписи, брал перед народом обязательство работать круглосуточно.
Буфет нам был не нужен, но - дело принципа.
Олег с Ленчиком отошли чуть в сторону и принялись обсуждать какие-то изменения
программы в группе инструкторов-стажеров, а я достал сигареты и закурил. Дела сэнсейские -
не про меня. Ленчик же не влазит с советами, когда мы при нем свои сюжеты обсуждаем!
Ленчик умный, и я умный, и Олег тоже ничего, а вокруг... нет, не так. Ошибочка вышла.
Ленчик дурак, и я дурак, и Олег дурак круглый-нешлифованный, а вокруг сплошные
умницы-разумницы табунами бегают. Во всем разбираются, куда пальцем ни ткни! - в
медицине они патологоанатомы, в литературе гоголи-моголи, в политике канцлеры-премьеры...
Про "кулачный бой" я даже не говорю, здесь каждый - Ван Дамм. И вам, значит, дам, и нам
дам, и по мордам, и по-всякому. Влезешь, бывало, в сеть (причем в литературные конференции,
не в спортивные!) - и взгляд сам спотыкается о свежую мудрость поколений типа:
"Для противостояния вооруженному противнику вполне достаточно пяти-шести лет
занятий любым из боевых стилей либо трех-четырех лет в одной из энергетических школ; так
что любой, дошедший до уровня "Advanced"..."
Очень хочется взять себя в руки. А еще взять в руки... нет, не топор. Я все-таки не убийца
виртуальных трепачей, да и лавры Раскольникова меня не прельщают. Возьмем, для вящего
примера, ручку от швабры. Толстую такую ручку, лучше дубовую. И попытаемся сим весомым
аргументом доходчиво объяснить автору мудрых строк: великий и могучий уровень
"Advanced" - это в компьютерных играх, где всегда можно перезагрузиться после неудачного
противосидения или противолежания; да еще в тусовке для лысых орлов, птиц не столь редких,
как утверждает Красная книга.
О боги мои, яду мне, яду!
Дусту мне, дусту!...
Пять- шесть лет... срок, реально годный лишь для противостояния совершенно
конкретному противнику, вооруженному самомнением и гордыней. Самому себе. Сумеешь
победить, сумеешь понять, как мало ты знаешь-умеешь и как это здорово, потому что впереди
непочатый край работы... "так, что любой, дошедший до уровня "Advanced"..."
"У- у-у, повбывав бы!" -как в старом анекдоте.
- ...Поезд номер пятьдесят четыре Владивосток - Харьков опаздывает. Время прибытия
будет сообщено дополнительно. Повторяю...
Ну вот, накаркал!
Я щелчком отправляю окурок "Данхила" на рельсы.
- Пошли внутрь, на второй этаж. Там это... которое "У Галины". Наверняка открыто.
Эх, если б знать, сколько нам тут торчать придется?...
Народу "У Галины" было раз-два и обчелся. Но, по крайней мере, здесь светло и уютно.
Кофе, сваренный в керамической джезве, оказался на удивление неплохим - крепкий, горячий
и в меру сладкий. Ленчик вместо кофе взял яблочного соку и теперь неодобрительно наблюдал,
как мы с Олегом гробим свое здоровье "черным ядом". Ленчик у нас человек широкой души,
он не только к своему здоровью относится бережно. Наблюдать безответственность других он
тоже не любит.
Но обычно молчит.
Красноречиво так молчит, деликатно.
- Ишь, расселись, будто у мамки на пирогах... Кофий хлещут, а прибраться и не
дадут!... Совсем бабку замордовали...
Да слышим мы, слышим!
Вот она, "Родина-мать зовет!" - решительная бабулька в синем халате уборщицы и со
шваброй наперевес. Вот кого бы на сетевых "знатоков" напустить - чтоб она их шваброй,
шваброй, как тараканов!
Увы, пока что приходится ретироваться нам. Однако вскоре бабулька с бормотанием
"Ходют тут, ходют, топчут, насерут да пойдут, а ты мети..." добирается и до резервных
позиций командования. Посмеиваясь, мы возвращаемся обратно.
Прямо в объятия (к счастью, фигуральные) дядьки-бомжа - деловито оглядевшись по
сторонам в поисках пустых бутылок и не обнаружив таковых, дядька хромает в нашу сторону.
- Мужики, трубы горят! Дайте на пиво - сколько не жалко! Другой бы врал, что на
хлеб, - а я честно говорю!...
Честная наглость бомжа вознаграждается горстью мелочи. Деловитая бла
...Закладка в соц.сетях
