Жанр: Фантастика
Черная Книга Арды 2. Исповедь стража
...го, что внушает
страх; но она давно перестала быть ребенком, и - как закрыть глаза души? Видеть и ведать - и не
отречешься от этого...
На три коротких дня - забыть обо всем. Это праздник - и во всех лицах - радость, и свет - во
всех глазах
Не думай. Не вспоминай. Забудь.
...Вот и Учитель улыбается - видишь?..
А кому - стать последней Королевой Ирисов?
- Элхэ, мы решили, Королева - ты!
На мгновение замерло сердце - ударило гулко, жаркая кровь прихлынула к щекам.
Потому что с той поры, как празднуется День Ирисов, Королева должна называть имя Короля.
Хотя и было так несколько раз: та, чье сердце свободно, называла Королем Учителя или его первого
ученика; может, никто и не подумает...
Решение пришло мгновенно, хотя ей показалось - прошла вечность.
- Нет, постойте! Я лучше придумала! - она тихонечко рассмеялась, захлопала в ладоши. -
Йолли!
Мягкие золотые локоны - предмет особой гордости девочки; глаза будут, наверно, черными -
неуловимое ощущение, но сейчас, как у всех маленьких, ясно-серые. Йолли - стебелек и детское имя
- ей, тоненькой, как тростинка, удивительно подходит.
Что же - разве Королева не вправе уступить свою корону?
Йолли со взрослой серьезностью принимает, словно драгоценный скипетр, золотисто-розовый
рассветный ирис. Элхэ почтительно ведет маленькую королеву к трону - резное дерево увито плющом
и диким виноградом.
Глаза девушки улыбаются, но в голосе ни тени насмешки - пусть даже доброй:
- Госпожа наша Йолли, светлая Королева Ирисов, назови нам имя своего Короля.
Йолли задумчиво морщит нос, потом светлеет лицом и, подняв цветочный жезл, указывает на...
"Ну конечно. А согласись, ты ведь и не ждала другого. Так?"
- Госпожа королева, - шепотом спрашивает Элхэ, золотые пушистые волосы девочки щекочут
губы, - а почему - он?
Йолли смущается, смотрит искоса с затаенным недоверием в улыбающееся лицо девушки:
- Никому не скажешь?
Элхэ отрицательно качает головой.
- Наклонись поближе...
Та послушно наклоняется, и девочка жарко шепчет ей в самое ухо:
- Он дразниться не будет...
Праздник почти предписывает светлые одежды, поэтому в привычном черном очень немногие, из
женщин - одна Элхэ. А Менестрель - в серебристо-зеленом, цвета полынных листьев. Словно вызов.
В черном и нынешний Король Ирисов: только талию стягивает пояс, искусно вышитый причудливым
узором из сверкающих искр драгоценных камней.
- Госпожа Королева... - Низкий почтительный поклон. Девочка склоняет голову, изо всех сил
стараясь казаться серьезной и взрослой.
Праздник Ирисов - середина лета. Три дня и три ночи - царствование Королевы и Короля
Ирисов. И любое желание Королевы - закон для всех.
Каково же твое желание, Королева Йолли?
- Я хочу... - Лицо вдруг становится не по-детски печальным, словно и ее коснулась крылом тень
предвиденья. - Я хочу, чтобы здесь не было зла.
Она с надеждой смотрит на своего Короля; его голос звучит спокойно и ласково, но Элхэ невольно
отводит глаза.
- Мы все, госпожа моя Королева, надеемся на это.
Поднял чашу:
- За надежду.
Золотое вино пьют в молчании, словно больше нет ни у кого слов. И когда звенящая тишина,
которую никто не решается нарушить, становится непереносимой, Король поднимается:
- Песню в честь Королевы Ирисов!
Гэлрэн шагнул вперед:
- Здравствуй, моя королева, - Элмэ иэлли-солли,
Здравствуй, моя королева - ирис рассветный, Йолли:
Сладко вино золотое, ходит по кругу чаша -
Да не изведаешь горя, о королева наша!
Смейся, моя королева в белом венке из хмеля,
Смейся, моя королева, - твой виноградник зелен;
Полнится чаша восхода звоном лесных напевов -
Дочь ковылей и меда, смейся, моя королева!..
Шествуй в цветах, королева, - ветер поет рассвету;
Славься, моя королева, в звездной короне Лета!
В светлом рассветном золоте клонятся к заводи ивы -
О ллаис а лэтти-соотэ Йолли аи Элмэ-инни...
Здравствуй, моя королева,
Смейся, моя королева,
Шествуй в цветах, королева, -
Славься, моя королева...
Пел - для Йолли, но глаз не сводил - с лица своей мэльдэ айхэле.
- Ты хотел говорить, Гэлрэн?.. - шепнула сереброволосая.
Менестрель не ответил - сжал руку в кулак, разглядев в ее волосах - белый ирис, листья осоки и
все тот же можжевельник; все было понятно - кэнни йоолэй для того и существуют. И все-таки с
надеждой отчаянья провел рукой по струнам лютни:
Льдистые звезды в чаше ладоней долины -
В раковине души слова твои - жемчуг;
Дар мой прими, любовь моя, - песню и сердце:
Кружево звезд и аир - венок моей песни,
нежность и верность...
Элхэ побледнела заметно даже в вечерних сумерках - сейчас, перед всеми?!.. Но льалль под ее
пальцами уже отзывалась тихим летящим звоном:
Слезы росы в чаше белого мака - дар мой,
Листья осоки и ветви ивы в ладонях.
Стебли наших путей никогда не сплетутся:
Вместе вовек не расти тростнику и полыни.
Горечь разлуки.
Теперь две лютни согласно пели в разговоре струн - она уже знала, куда выведет их эта песня,
начавшаяся, кажется, просто как состязание в мастерстве сплетания трав:
Дар мой прими, любовь моя, - песню и сердце.
Дар мой прими, о брат мой, - белые маки,
милость забвенья.
Кружево звезд и аир - венок моей песни,
Листья осоки и ивы в моих ладонях:
Час расставания.
Низко и горько запела многострунная льалль - предчувствием беды, и затихли все голоса,
побледнел, подавшись вперед, Король, и глаза его стали - распахнутые окна в непроглядную тьму.
Ирис, любовь моя, - радости нет в моем сердце,
Недолговечна надежда, как цвет вишневый:
ветер развеет...
Ветер-клинок занесен над этой землею:
Ветви сосны - защитят ли стебель полыни?
"Зачем ты, т'айро..." Но, откликаясь, зазвенела льалль пронзительной горечью:
- Радости нет в моем сердце, о названый брат мой,
Слышу я ветер заката, поющий разлуку
сталью звенящей,
Вижу я гневное пламя - боль в моем сердце,
И не укрыться сосне на ладони вершины...
И снова - две мелодии, как руки в безнадежном жесте несоприкосновения:
Ирис, любовь моя, - радости нет в моем сердце,
Вишни цветущей ветвь - надежда, о брат мой,
недолговечна.
Ветви сосны - защитят ли стебель полыни?
Что защитит сосну на ладони вершины...
Я отложил Книгу. Свеча на столе уже отчаянно трещала, догорая, почти не давала света, но я все
равно видел строки. Я затеплил еще одну свечу. Странно было у меня на душе. Светло и печально, и в
то же время какое-то болезненное, неприятное чувство, схожее с досадой, терзало меня. Почему?
Может, я пенял самому себе за то, что поддался обаянию повести? Или - или я в душе негодовал на
Мелькора за то, что он создал этот народ, но не сумел его уберечь, потому что создал его похожим на
перетянутую струну - она лопнет при любом прикосновении.
Душа моя была в смятении. И в сомнении. Прости меня, Единый...
Стояла глухая ночь. Наверное, скоро уже и предрассветье начнется. Голова была на удивление
легкой - настолько легкой, что даже немного кружилась. Я вдруг заметил, что мелко дрожу - камин
давно погас, даже угли прогорели. Наступал предрассветный час, который наши древние предки
называли недобрым, волчьим часом. Да, чувствовал я себя очень неуютно. Надо было отдохнуть.
Я запер комнату изнутри, забрался в закуток, где у меня на дощатой койке лежала пара теплых
плащей, и попытался заснуть. В конце концов удалось.
Спал я недолго - привык. Поутру, умывшись на дворе прямо из колодца ледяной водой и
перехватив кой-чего на кухне у охраны, я приказал привести Борондира.
- Я бы хотел поговорить с вами о символах, - сказал я, отыскав нужную страницу. - Вот это
стихотворение, которое я просто не понял. Образно, красиво, но очень уж насыщено символами...
Борондир даже удивился.
- О, а я-то думал, что мы с вами снова будем рычать друг на друга.
- Успеем, - заверил его я. Я заметил, что глаза его засияли, - он, несомненно, почувствовал,
что я охвачен сомнениями.
- Хорошо, - улыбнулся он. - О символах так о символах. Видите ли, это немного не то, к чему
мы привыкли. У Эллери Ахэ - да и потом тоже - был своеобразный язык... Даже не так. Не язык -
способ выражения, способ общения. Это называлось кэнни йоолэй - слова трав. Мне трудно объяснить,
я сам не владею этим искусством. Тут нужен иной образ мышления... Я могу только толковать.
Он оживился, глаза заблестели - все же он был из тех людей, которые любят делиться знанием. Я
сам такой, и необходимость хранить в тайне полученные на службе знания иногда доводит меня до
отчаяния. Борондир продолжал:
- Я могу пояснить на примере. В ах'энн Эллери не было слова "клятва". Даже понятия такого не
было. "Обет" у них прозвучало бы как кэнни айанти, слова неба, или высокие слова, "клятва" - кэнни
орэ, слова силы, "клятва верности" - кэнно къелла, слово аира. Аир в кэнни йоолэй и означает
верность, защиту, обещание. Потом, уже в ах'энн Твердыни, говорили - мэй антъе къелла, "я
принимаю клятву". А нарушить клятву - сломать аир, киръе къелла. Белый ирис, иэллэ, - это
признание в любви, глайни, красный мак, - сватовство.
- Понял, - сказал я, вспомнив, что насчет лайни что-то там уже было. Кто-то кому-то его дарил,
а потом женился. - Давайте все же разберемся с этим стихотворением.
- Читайте, - велел Борондир.
Гэллиэ-эйлор о лаан коирэ-анти -
Кэнки-эте гэлли-тииа о антьэле тайрэ:
Андэле-тэи, мельдэ, ллиэнн а кори'м -
Гэллиэ-ллаис а къелла о иммэ-ллиэнн.
- А теперь переводите.
- Н-ну... "Ледяные звезды в чаше ладоней долины - как в створках души жемчуг слов твоих.
Прими мой дар, любимая, - песню и сердце. Звездчатку и аир я сплетаю в венок".
- Это признание в любви. Гэллаис, звездчатка, - нежность, аир - верность. Раскрытые ладони
- это очень часто встречающийся образ. Дар, подарок. Даритель. Доверие.
Андэле-тэи нинни о коирэ лонно -
Энъге а ниэнэ-алва о анти-эме.
Йоолэй къонни-ирэй им ваирэлли ойо,
Фьелло а элхэ им итэи аили арта.
- Так, а она ему что в ответ дарит? - Я повел пальцем вдоль строчек. - Мак, иву, осоку,
тростник, полынь. Ну, полынь - это она сама.
Борондир посмотрел на меня с насмешливым видом учителя, дождавшегося от способного лентяя
правильного ответа.
- "Слезы росы в чаше белого мака" значит - "дарю тебе забвение". Листья осоки и ветвь ивы в
ладонях - "нам не быть вместе", печаль и память. Тростник, фъелло, - это менестрель, то есть сам
Гэлрэн, а полынь - Элхэ, это вы верно отметили. Им вместе не расти. Но полынь означает еще и
добровольно принятую горькую судьбу. Теперь читайте дальше, господин Галдор, только не забывайте
сдвоенные гласные произносить именно как сдвоенные, а не как долгие.
Я прочел:
Им-мэи Саэрэй-алло, ай иэллэ-мельдэ:
Астэл-эме алва айлэме-лээ.
Эйнъе-мэй суулэ-энге дин эрто Хэле -
Тхэно тэи-ийе танно, аи элхэ-йолли?
- Здесь все просто. Ирис - любовь, вишневый цвет - мимолетность, недолговечность, здесь -
недолговечность надежды. Сосна, танно, однозначно соотносится со словом "Тано", Учитель.
- Ясно. Дальше я и сам могу, - заявил я. - "Любовь моя, радости нет в моем сердце.
Недолговечна надежда, как вишневый цвет. Клинок ветра занесен над этой землей. Защитят ли ветви
сосны стебель полыни?" И они это при всех пели и никто ничего не понял?
- Чего не понял? - недоуменно спросил Борондир.
- Ладно. - Я решил пока с ним не спорить, к тому же от стихотворения оставалось совсем чутьчуть,
хотя про травы там уже почти и не было.
Радости нет в моем сердце, о названый брат мой.
Слышу я, ветер поет о разлуке, словно сталью звенит.
Вижу я гневное пламя - боль в моем сердце,
И не укрыться сосне на вершине горы...
Ирис, любовь моя, - радости нет в моем сердце...
Как вишни цветущей ветвь - надежда, о брат мой,
недолговечна.
Ветви сосны - защитят ли стебель полыни?
Что защитит сосну на открытой вершине...
- Ну вот, вы уже неплохо знаете ах'энн, - похвалил меня Борондир.
Я пожал плечами - когда знаешь восемь языков, выучить девятый не так уж и сложно. И что бы
ни говорил Борондир, язык символов в ах'энн весьма прозрачен. Половина основана на созвучии. Сосна,
танно - Учитель, тано. Можжевельник, тъирни - ученик, таирни. Папоротник, лээнэ - тайна, лээно.
Ива, ниэнэ - скорбь, ниэн. Осока, энгъе - клинок, энгэ. А вишневый цвет действительно облетает
очень быстро...
Но Борондиру я ничего доказывать не стал, а потребовал списки этих символов. И не только трав,
но и самоцветов и металлов. Он охотно согласился.
Я заметил, что он очень внимательно, почти испытующе рассматривает меня. Это понятно - он
искал во мне признаки сомнений, колебаний. Я разозлился и тут же состроил каменную физиономию.
Борондир хмыкнул.
- Позвольте все же осведомиться, - спросил он, - что вы там говорили, когда мы разбирались в
стихах? Я не уловил.
- А, да. - Я уселся поудобнее. - Они совершенно откровенно, при всех говорят о такой тонкой
вещи, как любовь. Перед всеми напоказ выставляют то, что обычно хранят как величайшую тайну!
Более того, эта девушка, получается, открыто говорит о своей любви к Мелькору - а он не понимает?
Он покачал головой. В глазах его была печаль.
- Боюсь, нам, нынешним, не понять их до конца. Они никогда не могли бы оскорбить чужие
чувства, смеяться над ними. Это было священно для них. Они умели ценить превыше всего дружбу и
любовь, ценить как величайший дар... Они были чисты, добры и наивны, может быть...
- Охотно верю. Но, увы, от смерти это не спасало еще никого. Разве что в сказках.
- Да. Но кто знает, может, сказки вырастают не на пустом месте?
- Это уж точно. Знаете сказку о Морготе Бессмертном, коте Тевильдо и Берене-разбойнике?
ГЛАВА 10
Месяц нинуи, день 10-й
С Борондиром мы расстались мирно, даже посмеялись вместе. Он согласился написать для меня
значения трав, растений, цветов и камней в ах'энн, когда покончит с глоссарием. А я принялся читать
дальше. Мне не хотелось, чтобы кто-то был рядом. Эта повесть слишком затрагивала мою душу, и я не
хотел, чтобы кто-нибудь мешал мне.
Я продолжал читать повесть "Гэллиэ-Ллаис".
...Днем Ортхэннэр ковал мечи, обучал Эллери Ахэ воинскому искусству. По ночам со странным
смущением - будто делает что-то недозволенное - подбирал камни и плавил серебро.
И вот - ожерелье, сплетенное из почти невесомых, осыпанных росой веточек полыни, лежит в
его ладонях.
- Учитель, взгляни...
Мелькор перевел взгляд с ожерелья на лицо ученика.
- Я понимаю, сейчас не время, но мне кажется, что не хватает какой-то самой малости, чтобы оно
стало завершенным. Посоветуй.
- Пусть останется пока у меня. Я подумаю.
"Не время, ты сказал? Нет, именно теперь. Девять знаков, девять рун, девять камней. Девять вас
будет, как девять лучей звезды..."
В сплетении серебристых соцветий мерцает осколок зеленого льда - прохладный невиданный
камень, придающий всей вещи завершенность.
- Думаю, Элхэ это понравится.
Ортхэннэр рассмеялся.
- Угадал, это для нее. Ты и вправду всевидящ. Я просто хотел отблагодарить за песню. Я был в
лесу и услышал... - Он замолчал, не зная, как продолжить.
"...Надломленный стебель полыни, тебе - остаться горечью памяти на губах..."
- Я понял.
- Что это? - вдруг тихо вскрикнул Гортхауэр.
Искрящимся очерком блеснул в камне знак.
- Ниэн Ахэ. Руна Тьмы, Скорби и Памяти. Девятая. Передай Элхэ - время собираться в путь.
Ну, тут особым провидцем быть не надо. Только слепой не увидит, что бедная девочка влюблена.
Впрочем, это мне, читающему книгу, все ясно - тут мне просто разжевывают и в рот кладут. А те,
может, и вправду не понимали. Не сейчас же живут, когда все сразу видно.
А здесь совсем иной почерк... И не кистью, а тонким жестким пером. От этого все написанное
казалось четче и резче, как будто тот, кто скрывался за знаком, похожим на два соединенных круга,
положенных набок, хотел отстраниться от того, о ком писал сейчас. Как будто он проводил между
собой и ним резкую границу, отделяя его окончательно и навсегда.
Когда Учитель призвал к себе девятерых для какого-то важного дела - впервые скрывая это от
прочих, - Соото неприятно удивился. Почему не его? Почему - уж этого он никак не мог понять -
доверяли этим неразумным детям: Айони, Дэнэ, этой глупышке Эленхел, но не ему? Тайна - даже от
него? Он должен был знать. Поначалу он пытался прямо спросить у Мелькора.
- Учитель, ты не доверяешь мне?
- Почему ты так решил? Другие так не считают.
- Но почему тогда ты не открыл всем той цели, для которой выбрал этих девятерых?
- Тебе я могу сказать почему. Это опасная тайна. Для того, кто знает. Потому ее лучше не знать.
- Опасная? Чем?
- Силой, которая может попасть не в те руки. В руки того, кто еще не подготовлен.
- Но разве я не подготовлен? Почему нельзя мне? И почему ты не выбрал меня?
- Потому что ты равновелик. Все, кого я выбрал, первые в чем-то одном. Хотя в целом каждый
гораздо слабее тебя. И к тому же ты мне будешь нужен здесь и для иного, может, более важного дела.
С одной стороны, это польстило ему, но и встревожило. Опасность. Здесь какая-то угроза. Он
хотел знать. С пятью старшими бесполезно было иметь дело. Оннэле Кьолла не доверяла ему никогда.
Оставались трое младших. Их можно было заставить. А что? Разве он хочет дурного? Он просто хотел
знать. Странно, Эленхел оказалась куда сильнее, чем он думал. Он никак не мог пробиться сквозь
непроницаемый заслон к ее мыслям. С Айони повезло больше. Девочка даже не поняла ничего - будто
заснула на минуту и, конечно, ничего не запомнила. Теперь он знал. Не понимая, правда, цели Учителя,
но причастность к тайне как бы возвышала его надо всеми...
А что за тайна? Пока я не понял. Что должны были сделать эти Девять? И если одна из них писала
на харадском жреческом - в котором, кстати, я теперь видел очень много слов и выражений из ах'энн,
- то следы должны были сохраниться. По крайней мере, в хрониках Харада, в храмовых летописях...
Там же могли быть упоминания об Эллери Ахэ! Хоть какие-то следы должны были остаться... Хоть
ничтожные...
Я вскочил. Сердце сильно билось, мне стало жарко. Наверное, так чувствует себя охотничий пес,
напав на след. Я не скоро успокоился и опять принялся за чтение.
...Снова вспомнил про харадское посольство. Вот и возможность - вдруг удастся в конце концов
побывать в Хараде, причем вполне открыто и законно?
...Здесь был явно утерян лист. Потом снова шла запись - опять на ах'энн, почерк тот же, что был
прежде, в "Цветущей вишне".
ЭНГЪЕ А КЪЕЛЛА - ОСОКА И АИР
- Ортхэннэр!...
Белее полотна - искаженное страшное лицо.
- Тано! Что с тобой?!
- Иди... скорее... Скажи им - пусть уходят, пусть уходят все. Это...
Голос срывается в хрип.
- Это... смерть. Скажи им! Спеши...
- Но... ты...
- Скорее! Спеши!
Он не мог двинуться с места. Ненависть и страх словно протянули длинную, жестокую руку
оттуда, от заката, стиснув его горло. Он задыхался. Надо встать. Надо идти - идти туда, навстречу.
Они пришли за ним. Пусть забирают, пусть делают что хотят. Только бы не тронули Эллери... Только
бы не тронули...
Гортхауэр мчался к югу.
Гортхауэр чувствовал беду, как дикий зверь, как волк, - нюхом. Беда пахла гарью, горьким
дымом - не дымом лесного пожара, чем-то еще более жестоким и страшным, сладковато-удушливым.
Чувствовал, но не мог объяснить. Не мог убедить...
...Потом так просто будет спрашивать: что же он не защитил свой народ?
Потому что никто уже не сможет представить себе мир, не ведавший войны. Мир, в котором
еще не было знающих смерть, а потому невозможно было представить себе, как это - убивать.
А ты, еще Вала, уже Человек, не знал, не мог понять и догадаться не мог, что Бесмертные не
видят в Эллери подобных себе. Что для Валар народ этот - камешек на дороге. Препятствие,
которое нужно убрать с пути. Нарушение Замысла, ошибка, которую следует исправить.
Не больше.
Никто не усомнился.
Так легко будет спрашивать: что же он не научил своих учеников сражаться?
Потому что никто уже не сможет представить себе людей, для которых отнять жизнь у
подобного себе значило - убить себя. И ты убивал себя в том последнем бою, и чтобы вернуться к
себе, стать - снова, тебе пришлось умереть самому.
Но это - потом.
Всё - потом...
Потом.
Это, конечно, красиво сказано, но уж сколько раз говорилось о том, что Мелькор создал меч, что
Гортхауэр сделал кинжал. И это еще в те времена, когда о такой войне и слуху не было. И после этого
- он не мог представить? Не мог представить - после того, как Ауле чуть было не истребил
собственных созданий?
И, главное, я не поверю, что для Валар, Возлюбивших Мир и все живое в нем, был безразличен
целый народ. Сколько угодно говори, сколько угодно объясняй, Борондир, я не поверю. И тоже спрошу
- почему же Мелькор не защитил свой народ? Почему не сдался? Если не они были им нужны - он?
Так что ж он медлил? Чего он дожидался в своей крепости?
...Когда вспыхнул первый дом и пламя веселыми язычками взбежало по резной стене, он застыл на
мгновение, а потом бросился к ним, вскрикнув с болью и непониманием:
- Что вы?.. Зачем вы это делаете?.. Остановитесь, выслушайте... Разве мы делали вам зло?
Некоторое время майяр не обращали на него внимания; потом кто-то потянул из ножен меч.
Странник словно оцепенел.
- Нет... - Его голос упал до шепота. - Да нет же... не может быть...
Больше он не успел сказать ничего.
...Он умолял - уходите! Уведите хотя бы детей - если ничего не случится, вы вернетесь - я
прошу, я заклинаю вас, уходите... И были те, кто послушал его, - отцы и матери шли вместе с
детьми: ведь должен кто-то позаботиться, охранить их...
Потом - гончие Оромэ выслеживали маленькие отряды. Детей не убивали. Незачем жечь
прегамент: нужно только стереть с него письмена.
Избравшие Путь должны были отречься - или перестать быть.
Их не стало.
Но это было - потом...
...Девять стояли в небольшом зале мастерской, глядя растерянно - словно не узнавали Учителя.
- Вы - верите мне?
- Да, - тихо ответил Наурэ.
- Клятву! - жестко бросил он.
Никто не спросил - зачем. Что-то было в голосе Учителя, что они понимали - так нужно.
- Мэй антъе къелла, - нестройно. И - кто звонко, кто - почти шепотом: - Къелл 'дэи Арта.
Цепким взглядом скользнул по лицам. Элхэ опустила глаза, остальные смотрели с напряженным
вниманием: чего хочет от них Учитель?
- Уходите. Немедленно.
Молчание. Смотрят в пол, отводят взгляды.
- Вы - приняли - клятву, - размеренно. - Уходите. На восход, за Горы Солнца. Берите
только то, что нужно в дороге. Идите к людям. Им нужны ваши знания. Ваша сила.
- Учитель, - негромко сказал Моро, - я знаю, чего ты хочешь. Но пойми и ты - мы не можем
уйти в час беды. Мы хотим быть здесь, с теми, кто дорог нам. Позволь...
И тогда Вала снова заговорил - с видимым усилием, часто останавливаясь - не хватало
дыхания:
- Я... знаю, что вы сейчас... не понимаете... меня. Может быть... проклинаете. Я... не прошу вас...
понять. И объяснить... не могу. Я... прошу... умоляю вас... поверить мне. Так нужно. Я знаю, вы...
думаете, что я жесток. Что я... отдаю кровь других... ради вас. Я знаю... какой путь выбираю для вас.
Знаю... что вы... быть может... никогда не простите меня. Но вы... должны остаться жить...
Вала шагнул вперед и тихо проговорил:
- Вы - моя надежда. Надежда-над-пропастью, астэл дэн'кайо. Кор-эме о анти-нэйе. Мир мой в
ваших руках.
Долгое, бесконечно длящееся молчание. Потом:
- Мэй антъе. - Оннэле ответила тихо, не сразу. И почти одновременно с ней порывисто это - я
принимаю - выдохнул Альд.
- Мэй антъе... - трудно, выталкивая из горла слова; Моро низко склонил голову, прикрыл глаза
рукой.
- Мэй антъе. - Дэнэ выпрямился, расправил еще мальчишески-узкие, угловатые плечи. Айони
повторила слова шепотом, почти неразличимо - бледная, на висках бисеринками выступила испарина.
Аллуа приобняла девочку за плечи, поддерживая, - в последнее время Айони часто нездоровилось, -
откликнулась напряженно-звонким голосом:
- Мэй антъе.
- Мэй антъе, - тяжело повторил следом за ними Наурэ, исподлобья взглянув на Учителя;
разумом он, старший из Девяти, конечно, понимал правильность решения, но то, что Учитель лишал их
выбора...
- Мэй антъе, - прошелестел голос Олло.
- Мэй... антъе, - последней неслышно повторила Элхэ. Глаз она не поднимала.
- Еще одно. - Учитель подошел к Наурэ, коснулся браслета из мориона на его запястье - в
пересечении лучей искристым очерком обозначилась къатта Эрат. - Наурэ - ты старший. Тебе
объединять. Вот твой знак...
Моро - горькие темно-синие ночные глаза. Он уходил один. Ориен оставалась.
- Тебе - определять путь.
Тяжелая девятилучевая звезда из вороненой стали. На каждом луче - руна. Его къатта - Кьот,
руна Пути и Прозрения. Тот же знак серебром на печатке простого железного перстня.
Олло. Прозрачно-голубой кристалл на тонкой цепочке, ледяным огнем очерчена къатта Хэлрэ:
Очищение и Ясность Разума, знак Льда. Юноша низко склоняет золотоволосую голову, принимая дар,
и, выпрямившись, уже не отводит странных своих - отраженное в глубокой реке небо - глаз от лица
Учителя.
Аллуа - пламя жизни, светильник, зажигающий души других. Гладкий овальный камень без
оправы цвета вина или крови, внутри бьется алая искра. А на черном обсидиановом медальоне -
къатта Жизни и Возрождения, знак Земли, знак Арты - Эрт. Девушка вздрогнула и тихо прошептала:
"Кровь..."
Ага. Вот кто писал ту повесть. Стало быть, она прожила достаточно долго, чтобы писать на
жреческом харадском - этот язык появился лет двести спустя начала Второй Эпохи. По крайней мере,
насколько нам это известно. Может, и сейчас кто-то из них жив? Если она жива - то она в Хараде.
Может, я сумею найти ее? И узнать... Но что?
Голубая брошь-капля, где из глубины, на пересечении двух лепестков - прошлого и будущего -
искрой горит Тэ-Эссэ, вечная Вода, течение Времени.
- Это тебе, Оннэле Кьолла.
Вот и еще одно имя... И, может, тоже еще жива. Сердце у меня колотилось так, что я снова был
вынужден оставить Книгу и немного походить, чтобы успокоиться.
- Глоток воды... - грустно улыбается девушка.
- А это - тебе, Элхэ.
Боль
...Закладка в соц.сетях
