Жанр: Фантастика
Черная Книга Арды 2. Исповедь стража
... и правда судьба моя - по деревням петь... Проживу как-нибудь... это
ничего... Пойду я...
- Дайо!
- Властелин? - снова этот неподвижный взгляд в лицо.
- Останься.
- Зачем тебе слепой?
- Ты сам не знаешь своей силы. Я помогу тебе, оставайся. У тебя душа крылатая, мальчик.
- Ты правда хочешь, чтобы я остался?
- У тебя зрячее сердце, Дайо. Ты видишь сам.
- Да... я вижу твои глаза... Я раньше думал: звезды - что это? какие они? Теперь я знаю...
...Прошли годы...
- Дайолен.
Юноша поднял голову. Под сводами зала гасли последние отзвуки песни.
- Да, Учитель?
- Собирайся в дорогу, Дайо.
Дайолен вздрогнул:
- Ты... ты гонишь меня, Учитель? Тебе не нравятся мои песни? - Лицо его стало растерянным,
по-детски беззащитным.
- Твои песни прекрасны, мальчик. Они достойны того, чтобы их слышали многие, не только я.
Ведь не можешь ты вечно жить в замке. Да ты и сам об этом думал.
- Я не хочу уходить от тебя, Учитель.
- Не от меня. К людям. Слушай свое сердце.
- Сердце велит мне остаться, Учитель. Я слышал, снова война... Мне неспокойно, Учитель. Я
боюсь за тебя... Я останусь. Я умею сражаться - на звон оружия...
- Зачем тебе меч, Дайо? Слово и песня тверже стали, острее клинка. Иди. И - вот, возьми эту
лютню.
- Но у меня...
- Это мой подарок.
Дайолен провел по струнам. Улыбнулся, начал играть одну мелодию, вторую...
- Она... она живая, Учитель!.. Поет... плачет... никогда не слышал такого...
- Я сделал ее для тебя.
- Ты, Учитель? Разве я достоин такого дара?
- Твои песни - ее душа. И живой ее могут сделать только твои руки и сердце.
- Она говорит, слышишь? И струны - как лучи звезд... Ох, Учитель, как мне благодарить тебя?
- Не нужно. Храни память. И пусть люди слышат тебя. Не забывай ничего. - Голос Мелькора
дрогнул.
Дайолен взял руку Учителя в свои. Осторожные прикосновения чутких пальцев почти не
причиняли боли.
- Я буду помнить все, что ты говорил. Тебя. Твои глаза. Твои руки. Ты прав, я давно решился. Но
мне тяжело уходить. Сердцу больно, словно не встретимся больше.
- Не думай об этом. Прощай.
- ...Ты говорил с ним? - выспрашивал мальчишка. - Ты знаешь его? Какой он, расскажи?
- У него глаза - звезды. Он крылатый, но в его венце - вся скорбь мира. И голос - как
музыка... когда он говорит, хочется просто сидеть у его ног и слушать, слушать...
Дайолен умолк, потом промолвил, отвернувшись:
- Все, хватит, Андар. Иначе я не смогу уйти. Слишком тяжело уходить от него. Как сердце
разорвать надвое. Идем. Пора в дорогу.
Они шли на восток - много дней, много месяцев. Голубые горы в туманной дымке поздней осени
встретили их резким ветром, хлещущим по лицу, как мокрое полотнище. Здесь мучительно-остро
ощутил Дайолен свою беспомощность и ненужность: он не мог охотиться, не мог даже набрать сучьев
для костра. Тем усерднее учился он разводить огонь, готовить пищу, искать целебные травы и
съедобные коренья. Когда удавалось отыскать ночлег, надежно защищенный от пронизывающего ветра
и злого мокрого снега, Дайолен брал в руки черную лютню, и Андар замирал, иногда в страшно
неудобной позе, боясь вздохнуть, и слушал...
Когда спустились в долину, наступила зима. Дайолен теперь спал мало: мучили тревожные сны, и
часто он просыпался от собственного стона...
Андар проснулся от того, что кто-то тряхнул его за плечи. Мальчишка заворчал: "Ну что тебе,
что..."
Прямо в лицо ему смотрели темные неподвижные глаза Дайолена.
- Что там? - отрывисто спросил менестрель.
Андар взглянул и ответил сонно:
- Ну, закат...
Сон как рукой сняло. Какой закат на севере? Да и ночь ведь...
Но там, за горами, вставало зарево, и небо стекало кровью по черным горным пикам... А потом -
словно кто-то клинком рассек живую плоть неба - разошлись рваные края низких туч и ослепительно
ярко вспыхнула Звезда... Из груди Дайолена вырвался хриплый крик, похожий на стон раненого зверя, и
он упал ничком, впиваясь сведенными судорогой пальцами в мерзлую землю...
И потянулись дни - краткие и туманные, а ночи длились бесконечно, и Андар сидел рядом с
Дайоленом, не решаясь ни на минуту оставить товарища одного. И, склоняясь к синеватым губам
менестреля, слушал бессвязные слова, и глухие рыдания, и навязчиво повторяющееся: "Я думал...
звезды... какие они?.. Теперь я знаю... Я вижу твои глаза... Твои глаза..."
Он все-таки задремал, наверно. Очнулся, как от удара, от страшного крика, рванулся к Дайолену
- и отшатнулся, встретив неподвижный нечеловеческий взгляд.
В ту ночь на землю обрушился звездопад...
Дайолен молчал. Часто брал он в руки черную лютню, и струны стонали и плакали под его
пальцами, но он не пел. Они шли на восток, а Дайолен все оглядывался назад - туда, где горела Звезда
- так ярко, что и свет солнца не мог затмить ее, туда, где билась Звезда - как задыхающееся,
рвущееся в агонии сердце. И свет ее был - свет глаз, которым не сиять уже никогда, и свет ее был -
боль, которой нет сильнее...
Прошла странная молчаливая весна, отплакало печальное лето, отпылала огнем и кровью осень...
Ранняя зима застала их в лесу, к которому пришли они, миновав неприветливый перевал и
переправившись через широкий речной поток на неумело связанном плоту.
- Стойте!
Стройный лучник возник бесшумно, словно из ниоткуда: только что не было никого - и вот,
стоит у ствола тысячелетнего дерева, и волосы отливают бледным золотом в лучах неяркого
предзимнего солнца.
- Кто вы, откуда и куда держите путь?
Лучник говорил на наречии Синдар со странным непривычным выговором.
- Кто это? - тихо спросил Дайолен.
- Не знаю, - так же приглушенно ответил Андар. - По обличию вроде эльф... Одежда
странная...
- Мы странники, - сказал Дайолен. - Идем на восток.
- Ты менестрель? - Лучник заметил лютню.
- Да... Позволите ли нам обогреться? Правда, нам нечем отплатить за гостеприимство... разве что
песней.
Эльф подумал немного.
- Идите за мной. Я отведу вас к правителю.
Андар с некоторой опаской поглядывал на Дайолена, но тот шел уверенно, лишь изредка касаясь
стволов деревьев, и мальчик перестал волноваться.
Дом правителя здешних эльфов был украшен тонкой резьбой по дереву: золотисто-светлый,
словно пропитанный солнцем, звенящий и легкий. Андар заметно робел, но Дайолен держался с
достоинством, и мальчик успокоился, только старался держаться поближе к менестрелю: мало ли что
может случиться?
Правитель эльфов встретил их в небольшом круглом зале. Пол был устлан мягкими шкурами, и
Люди шли словно по щиколотку в мягком теплом мху. Остановившись, Дайолен учтиво поклонился.
Андар последовал его примеру.
Собравшиеся в зале эльфы - кто сидел на резной скамье, кто прямо на полу, на шкурах, - с
любопытством разглядывали Людей.
Старший - невысок ростом, строен и красив, в черных одеждах. Тонкая талия перетянута поясом
из стальных пластин - у правителя почти такой же, серебряный.
Черные волосы спадают на плечи тяжелой волной, лицо смуглое, с острыми по-птичьи чертами.
Но самое странное - глаза: в мягких, по-девичьи длинных ресницах - две темно-зеленые, горящие
странным огнем звезды, неподвижно смотрящие в лицо правителя. Становится не по себе от глубокого
взгляда: как в душу глядит.
Младший - совсем мальчишка, светловолосый и хрупкий, кожа тонкая, прозрачно-белая, яркий
румянец на высоких скулах. Смотрит настороженно, как лесной зверек: глаза - черные, глубоко
посаженные. Одет не по-здешнему, но цвета те же - цвета леса. Только меч у пояса или, скорее,
длинный кинжал: словно паж или телохранитель - у старшего оружия нет.
А темные глубокие глаза не отрываются от лица правителя. У эльфа глаза тоже зеленые, но
светлые, как листва, пронизанная лучами солнца, с золотыми искрами. Если бы не это да не странная -
зеленый лист с золотыми прожилками - пряжка подбитого мехом плаща, правитель ничем не
отличался бы от собравшихся в зале: та же одежда из тонко выделанной тисненой золотистокоричневой
кожи и темно-зеленого полотна, разве что рубаха вышита богаче - зелено-золотыми
нитями: тонкая вязь цветов и листьев.
- Приветствую тебя, Правитель Лесов. - Дайолен говорил на языке Синдар.
- Привет и тебе, менестрель, странник, пришедший от Заката.
У правителя был мягкий звучный голос, похожий на ласковый свет солнца, пробивающийся
сквозь листву, - по крайней мере, так казалось Дайолену.
- Ешь и пей, обогрейся у огня. Потом, если захочешь, расскажешь нам о своих странствиях:
должно быть, ты многое видел в пути...
Андар метнул быстрый взгляд на Дайолена, но менестрель только улыбнулся и поблагодарил.
- Правитель Айонар, позволь задать тебе вопрос...
- Спрашивай, менестрель.
- Твои глаза... У эльфов они другие. Почему?
Правитель задумался. Андар внутренне ахнул: откуда Дайолен знает? А если эльф разгневается?..
Мальчишка невольно огляделся по сторонам: их слишком много, если что - не уйти. И смотрят
странно.
- Трудный вопрос задал ты, странник. Я не знаю и сам, из какого рода была моя мать. Я плохо
помню ее. Она тоже пришла от Заката в давние времена... вернее, ее нашли в лесу. Она была молода,
совсем девочка, дикарка. Она все молчала и смотрела, как испуганный зверек. Одета была в обноски,
ноги изранены и загрубели - видно, долго бродила по лесам. Она была - эльф, но не похожа на нас:
волосы - как черная бронза, а глаза - зеленые звезды... Говорят, она была очень красива. Говорят,
когда пела - умолкали птицы, словно стыдясь своих грубых голосов. Я помню только ее руки:
маленькие, тонкие, теплые... Имя у нее было странное - Айони. Отец мой полюбил ее, и она стала его
женой. Она умерла, когда мне минуло пять лет. Прилегла на траву и уснула... Так и думали, что спит...
Отец тосковал по ней и через несколько лет ушел. Он говорил - однажды, незадолго перед смертью
матери, пронесся над лесом черный ветер, и она плакала, протягивала руки к небу и шептала странные
слова, словно вдруг вспомнила, откуда она и кто она... Только никому не рассказала об этом, все
повторяла что-то об ушедшем народе, о сбитых черных птицах и о Звезде... Одно осталось от нее -
взгляни...
Менестрель подошел к правителю, и в его руку легла брошь - кленовый листок из камня с мягко
мерцающей каплей росы. Что-то дрогнуло в сердце Дайолена:
- Никто не знал, откуда приходили они - странники в черных одеждах, но плащи летели за их
плечами, как крылья птиц, и глаза их сияли как звезды... Странна была их речь, печальны были их
песни, знали они имена богов, но не пели о Благословенной Земле... Говорили они о звездах, но иные
давали им имена...
Вот и еще один след... Девять одиноких детей - нет, восемь, рассеялись по лику Арды, словно
листья... Мне жаль их.
- Ты слышал о них? Ты знаешь о них?
Снова - всевидящий темный взгляд:
- Вы храните память?
- Мы помним... Они учили нас... Кто были они? Мы не знаем имен, менестрель...
Голос жесткий и ровный:
- Имен не осталось. Приказано забыть. Я спою.
Никто не успел ответить: запели струны черной лютни, и ясный чистый голос взлетел под
золотистые своды...
Он пел, глядя куда-то поверх головы правителя, и все ниже опускал голову эльф. Человек говорил
- Учитель, не называя имени; человек именовал Людьми тех, кого знали как Эльфов Тьмы, Черных
Эльфов, отступников. И плакала лютня, и высокая скорбь была в словах, и полынным серебром звенела
мелодия...
Долго молчал правитель, а потом тихо сказал:
- Этого не может быть... но песня не лжет...
Новый голос хлестнул, как плеть:
- Прислужник Врага! Как ты смеешь... как смеешь петь такое!
Эльф выступил из тени. Он был одет по-иному: в доспехах, опоясан мечом, чью рукоять стиснули
сейчас пальцы, унизанные драгоценными перстнями.
Это в присутствии правителя при оружии? В доспехах? Ну и наглец...
Взгляд менестреля остановился на лице говорившего.
- Прости, я не сразу увидел тебя, Нолдо, - с легкой усмешкой сказал Человек.
- Лжец! Морготово отродье!
Дайолен вздрогнул, как от удара, но голос его звучал спокойно:
- Я говорю правду, и ты знаешь это. Иначе мои слова не разгневали бы тебя, Нолдо.
- Я загоню их тебе обратно в глотку, Смертный! - крикнул эльф.
Андар вскочил и схватился за меч, заслонив собой менестреля. И тогда заговорил правитель.
Тихий голос его прозвучал властно и сурово:
- Ты, Нолдо, и ты, мальчик, - вложите оружие в ножны.
Умерь свой гнев, воитель: пока еще я властвую здесь, и никто не поднимет меча на моих гостей -
таков закон гостеприимства. Не заставляй меня жалеть о том, что тебе позволили оставить при себе меч.
Нолдо резко развернулся и вышел из зала. Правитель проводил его долгим взглядом.
- Странны песни Смертных... Верно, слово ранит больнее клинка... Горько слушать тебя,
менестрель... и все же - пой. Я хочу слышать, хочу знать. Пой, я прошу тебя.
И снова запел Дайолен - о том, чего не мог видеть, о том, что услышал в биении Звезды. И
правитель сидел, впившись в виски пальцами, а потом еле слышно прошептал:
- Не надо... Не надо больше... Больно...
Звенящая тишина повисла в маленьком зале. Правитель беспомощно смотрел в глаза менестрелю,
и голос его прошелестел как осенняя листва:
- Мне нечем одарить тебя... да, кажется, ты и не взял бы дара, ибо песни твои выше всех даров...
Прими хотя бы это...
Бесшумно подошел к менестрелю слуга и, поклонившись, подал ему резной деревянный кубок,
оправленный в серебро:
- Правитель посылает тебе эту чашу, менестрель.
Дайолен поднял глаза на эльфа и протянул руку. Рука замерла в воздухе - как-то беспомощно.
- Что же ты? - начал было правитель. И вдруг осекся. - Ты... ты не видишь?
Горькая улыбка тронула губы Дайолена:
- Я слеп от рождения, правитель.
Правитель, наверное, тоже. Ведь это не в первый день их знакомства происходит, насколько я
понимаю. Так что не заметить, что он слеп, мог только слепой. Странный народ эти эльфы - то
величия замыслов Мелькора не понимают, то слепого от зрячего отличить не могут...
Однако легенда красивая.
- Но как же...
- Глаза - я вижу. Больше ничего.
Андар осторожно принял у эльфа кубок и положил на него руку Дайолена. Менестрель поднялся:
- Пью за тебя, правитель!..
Эльф подошел бесшумно и сел рядом.
- Менестрель.
- Да?..
- Я хотел просить тебя спеть мне.
- О чем ты хочешь услышать? - Дайолен выглядел задумчивым. - О заповедных лесах
Дориата? О государе Элу Тинголе и его королеве Мелиан? Или о королевне Лютиэн, прекраснейшей из
Бессмертных?
- Да! - порывисто ответил эльф - и тут же вскинул на Дайолена удивленный взгляд. - Но как
ты...
- Ты Синда, и, судя по выговору, из Дориата.
- Ты так хорошо знаешь языки эльфов? Откуда? Впрочем, нет, потом. Пой.
- Хорошо. - У менестреля была странная улыбка. - Только я буду петь по-другому. Не так, как
рассказывают у вас.
- Это все равно.
...Только один раз эльф не смог сдержать тяжелого вздоха.
- Странная... песня...
Теперь Дайолен смотрел ему в лицо - очень серьезно и печально.
- Откуда вы там, на Севере, знаете это?
- Но ведь они пришли именно к нам, - так же серьезно ответил менестрель. - Я не думал, что
ты дослушаешь до конца.
- Теперь уже все равно. Кто тебе это рассказал?
Дайолен не ответил.
- Я хотел бы спеть тебе еще одну песню. - И, не дожидаясь согласия, запел:
Из сумрака Севера вновь в колдовские леса
Вернулась твоя звезда, о Даэрон.
В вечерней тени звенят соловьев голоса -
Умолкла твоя весна, о Даэрон...
Цветы и звезды в венок вплетай,
Как сердце, бьется пламя свечей...
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэн Тинувиэль...
Как под ноги - сердце, ты песню бросаешь свою -
Последнюю песню, о Даэрон.
Легенды слагают о птицах, что лишь перед смертью поют, -
Но смерть не излечит тебя, о Даэрон.
Полынью песню в венок вплетай.
Горчит на губах золотистый хмель -
Прощай, любовь моя, прощай,
ОЛютиэн Тинувиэлъ.
Зачем тебе пить эту чашу до дна?
Вино золотое горчит, как вина,
Шуршат, как осенние листья, слова,
И сломана флейта - но песня жива.
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэн Тинувиэль.
Зачем тебе пить эту чашу до дна?
Два озера боли на бледном лице,
А звезды - как камни в Железном Венце,
И память не смоет морская волна
И в темных одеждах - как скорбная тень -
Один лишь венка из цветов не надел...
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэн Тинувиэль.
И в светлой земле, что не ведает зла,
Истает ли тень, что на сердце легла?
Исчезнет ли боль, что как в сердце игла...
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэн Тинувиэль...
И жжет предвиденье, как яд:
Тебе - уйти на путь Людей.
Но пусть еще - последний взгляд...
Поет безумный менестрель:
Прощай, моя звезда-печаль,
Прощай, любовь моя, прощай,
О Лютиэн Тинувиэль...
- Прости, Даэрон.
- Как ты узнал?..
- Слушал и слышал.
- Нет, не это... Сейчас - как?
- Глаза. А еще - когда ты слушал. Ты споешь?
- Я не пел... с тех пор. Откуда ты узнал о флейте?
Дайолен пожал плечами:
- Не знаю... Мне так показалось.
- Хочешь знать, как это было?
- Ты споешь еще, Даэрон?
Менестрель поднял взгляд на короля. Он один здесь был в темных одеждах - ни одного
драгоценного камня, ни даже тонкой нити серебра.
- Нет, король. - Ответ прозвучал твердо, почти жестко. Он стоял очень прямо, стиснув
флейту в побелевших руках, - я больше не стану петь.
Он не сказал - никогда, но это было больше чем отказ, и все почувствовали это.
- Кто возьмет флейту мою?
Даэрон почти надменно оглядел собравшихся. Никто не шелохнулся.
- Ну что ж, да будет так.
Резко хрустнуло ломающееся дерево.
- Я больше не стану петь, король.
Он коротко поклонился - почти кивнул - Элу и Мелиан и низко склонил голову перед Лютиэн. Ей
показалось - он что-то еще хотел сказать ей, но промолчал и стремительно вышел...
"Прощай, любовь моя, прощай, о Лютиэн Тинувиэлъ..."
- И - ни одной песни, ни одной мелодии?
- Мне не сделать новой флейты. А взять чужую не могу. Руки болят.
- Ты можешь не петь?
Лицо Даэрона дернулось.
- Нет... - почти шепотом ответил он.
Дайолен решился внезапно:
- Возьми лютню. Я покажу.
- Прощай, Даэрон.
- Прощай, Дайолен. Я хотел спеть тебе на прощание.
- Я буду благодарен тебе.
- В последний раз - позволь сыграть на твоей лютне...
...Песня была похожа на печальный осенний дождь; и нездешней тоской звучало:
Чаша моя пуста - Некому вновь наполнить ее. Чаша моя пуста...
- Благодарю. Прощай, Даэрон.
- Прощай, Дайолен. Мы должны были стать врагами, но, видно, и врагов равняют потери...
- Разве враждуют менестрели? Разве не все мы равны перед Пламенем и Словом?
- Должно быть, ты прав...
- Менестрель...
- Да, правитель?
- Прости, если мои слова причинят тебе боль... Я все пытаюсь понять... Я могу представить, как
это - не видеть... Но ты... Ведь ты всегда смотришь в глаза...
- Я понял тебя. Так и было - я увидел глаза. Его глаза... - Дайолен замолчал, стиснув руки.
Потом продолжил: - Глаза Учителя. Вот с тех пор... А он говорил, что ничем не сможет помочь... а я
вижу... и Звезду... вижу...
- Скажи, менестрель, как его имя?
Дайолен поднял на правителя взгляд, и тот вдруг тихо вскрикнул:
- Не надо, молчи! Мне кажется, я догадался... я понял...
- Та вещь, что ты давал мне, сделана им. Давно.
- Так, значит, моя мать была...
- Да. Последняя из них.
Правитель осторожно коснулся руки менестреля. Его пальцы дрожали.
- Я... я не забуду тебя. И твоих песен. Если хочешь - останься.
- Нет, правитель. Благодарю. Он сказал - иди к людям. Мне пора в дорогу. Прощай.
Он набросил черный плащ, взял лютню - ту лютню, что узнал бы на ощупь из тысяч, как узнал и
брошь - творение рук Учителя. Он поклонился правителю, развернулся и пошел вперед, не
оглядываясь; а рядом шагал Андар - как юный паж при королевиче.
И, глядя им вослед, правитель тихо сказал, не зная, что повторяет столетия назад произнесенные
слова Эльфа Тьмы, Мастера Гэлеона:
- Мне кажется, я понял... Если бы не было Тьмы, мы никогда не увидели бы звезд...
ЭТЛЭРТЭ МОРНЭ - ИДУЩИЕ ВО ТЬМЕ
...Сколько лет прошло с тех пор, как она покинула Аст Ахэ? Встало глухой полночью на западе
алое зарево - она проснулась от жестокой режущей боли, мгновенно поняв, что произошло, поняв -
все.
"...Но почему - на восток?"
"Не спрашивай. Так я велю..."
С этой ночи она начала видеть. Иногда это были сны, иногда - призрачные видения наяву,
иногда - просто слова, ощущения, образы...
- Ахтэнэ, милая, - что с тобой?..
...По бесконечным дорогам под ветром и дождем, под солнцем и снегом бредет безумная. Никто
не знает - кто она, откуда и куда идет, сколько лет ей. Да она и сама не знает. Не помнит. Только одно
держится в ее мертвой памяти - надо куда-то зачем-то идти. Но куда и зачем - она не знает. Не
помнит. Лишь иногда что-то мелькнет во мгле ее забвения, словно лучик солнца пробьется сквозь
облака в хмурый день. И тогда она поет. Песни идут откуда-то из бездонного темного омута ее памяти.
Она не понимает своих песен. Люди слушают ее чудесный голос, поражаясь чудовищному
несоответствию ее жалкого вида - и песни, но не понимают слов. А она плачет, потому что память
пытается пробиться ручейком сквозь могильные плиты ее безумия, и ей больно оттого, что еще
нерожденные воспоминания умирают. А потом опять наступает тьма. По ночам к ней приходят сны, в
которых память возвращается к ней. Она помнит все. Но уходит сон, и гаснет память, оставляя
ощущение памяти. Память о памяти. И снова - боль от невозможности вспомнить. Она кричит и
бьется на земле, а люди говорят - припадочная, и обходят ее с брезгливой жалостью. Но люди
милосердны - кто-то кинет хлеба, кто-то набросит на худые плечи старый плащ... Так идет она
неведомо куда - от сна к сну.
...Светел был зал. Нечасты празднества в Аст Ахэ, потому каждый раз стараются сделать так,
чтобы праздник запомнился надолго. Вдоль стен зала - высокие шандалы, искусно выкованные из
железа, похожие на деревца с тонкими ветвями, подковой расставлены столы, а наверху, в подвешенной
на цепях огромной железной люстре, горят десятки свечей. По другой стороне стола - внутри подковы
- также стоят светильники. Всю ночь девушки собирали нежные белые цветы, и теперь цветы эти
повсюду: даже пол усыпан лепестками, словно хлопьями снега, их тонкий изысканный аромат струится
в воздухе, дрожит в мерцающих тенях, заставляет слегка горчить вино.
...А она сама была - Айрэнэ, Айрэ, светлым лучиком Аст Ахэ. И была она подругой невесты, и
сама сплела для новобрачных белые венки из цветов-звезд. Ей казалось - она попала в сказку. Все так
волшебно получилось - спала красавица в заколдованной пещере, пришел отважный воин и разбудил
ее, и вот - свадьба.
Так было с ее подругой Ахтэнэ. Айрэ помнила - девушку точила странная болезнь, медленно
убивавшая ее душу. Ахтэнэ никогда не говорила, что с ней. Никогда и никому. Просто медленно
умирала. И однажды Учитель решил погрузить ее в волшебный сон, доколе не придет исцеление. Айрэ
часто приходила к ложу подруги в пещеру у темного озера среди елей, сидела рядом и тихо пела -
Ахтэнэ любила ее песни... А потом пришел этот человек... Он был чужой, Айрэ знала, как он попал в
Аст Ахэ. Отец рассказал ей - он был там. Умирающий истерзанный человек, отбитый у орков, был из
врагов - но только не в тот день, когда его привезли в Аст Ахэ. Так получилось, что Враг стал лекарем
ему, а затем благодарность пересилила вражду. Айрэ знала, что чужака уважали и что, хотя он и
считался пленником, его свободу здесь никто не стеснял. И вот - он забирает у Айрэ любимую
подругу. Девушка немного ревновала, хотя и видела, как они любят друг друга. И все же Ахтэнэ
покинет Аст Ахэ вместе со своим супругом - так решил Учитель. Грустно.
А всем было радостно. В самых лучших нарядах были сегодня воины и целители, певцы и
книжники, менестрели и мастера, мужчины и женщины. Место во главе стола было для молодых. Их
еще не было, как и Учителя и Повелителя Воинов. Шум нетерпеливого ожидания наполнял залу - и
внезапно оборвался звонким аккордом серебряных струн.
- Пора, - сказала Айрэ, слегка подталкивая непривычно оробевшую Ахтэнэ.
- Страшно, - прошептала та.
- Ну вот! Съедят тебя, что ли?
- Нет, все смотреть будут... Тебе хорошо, ты привыкла, ты певица, а я-то лекарь...
- Целительница! Разве целители могут трусить? Ну, вперед! Смелее! Сегодня ты - королева!
Айрэ врала - ей тоже было не по себе. Но как изменилась подруга - словно долгий колдовской
сон создал ее заново... Прежде она редко бывала такой.
Девушки вошли в зал, в бурю приветственных криков и здравиц. Ахтэнэ попятилась, и Айрэ чуть
ли не силой потащила ее к столу. Похоже, ее суженому было не легче. А потом появился Учитель.
Сегодня, сказала бы Айрэ, он был необыкновенно нарядно одет. А всего-то - мантия, расшитая
серебром и самоцветами, как звездное небо, да драгоценный пояс. Какое у него было лицо - почти
счастливое, а глаза... Нет, лучше не смотреть, а то можно прямо-таки влюбиться. Наверно, именно из-за
света этих радостных глаз в сердце Айрэ заплясали веселые бесенята, и, поднырнув под рукой Учителя
как раз в тот момент, когда он собирался вложить руку Ахтэнэ в руку жениха, она завопила во весть
голос:
- Не отдам подругу! Ты, разбойник, плати выкуп!
Хохот раскатился по залу. Смеялись все - даже отец. Даже Учитель улыбался...
- Но... у меня нет ничего, - смущенно пробормотал Хурин. И тогда один из молодых воинов
крикнул:
- Эй, братья! Выкупим невесту для нашего друга!
Айрэ чуть не засыпали всяческими красивыми безделушками. Но и тут вывернулась хитроумная
певица:
- Пусть это достанется невесте. А мне хватит и этого. - Она выбрала маленькую застежку для
плаща в виде листка из голубовато-зеленого камня. - Забирай, разлучник. - Она притворно вытирала
горючие слезы, шмыгая носом.
А потом она просто смотрела на праздник. Видела, как Учитель соединил руки Ахтэнэ и Хурина,
как они пили из одной чаши, и все славили их. Только трое в этом зале сегодня были в белом -
новобрачные и она, Айрэ. Молодому мужу воины поднесли великолепный меч. Он принял оружие с
поклоном и, коснувшись клинка губами, сказал:
- Никогда этот меч не поднимется против твоих людей, господин. В т
...Закладка в соц.сетях
