Жанр: Фантастика
Черная Книга Арды 2. Исповедь стража
...е только, что не будешь испытывать твердость
своего сердца, если тебе будет слишком тяжело.
- О, благодарю, благодарю, Учитель! - Лицо Амариэ радостно вспыхнуло, она опустилась на
колени, схватила руку Короля Мира и припала к ней горящими губами.
...Не оступиться. Не упасть. Выдержать.
Сдавленный вскрик.
Он обернулся.
Это лицо. Эти глаза. Он помнил их всех, узнавал их - даже взрослыми, даже ставшими -
эльфами Света.
Йолли, Королева Ирисов, тоненький стебелек... Йолли?..
Красивое нежное лицо искажено гримасой ужаса и отвращения.
Этот безглазый урод и есть тот, кто смел называть себя - братом Короля Мира?! Если бы не
неодолимый - до тошноты - ужас, швырнула бы камнем в ненавистное омерзительное лицо,
которое и лицом-то вряд ли можно назвать... Тварь, тварь, чудовище, порождение бреда...
Это отродье бездны повернулось к ней и смотрит жуткими черными провалами глазниц, смотрит
прямо в глаза...
Она рванулась прочь, давясь беззвучным криком, слепо натыкаясь на кого-то, не видя ничего
расширенными от страха глазами, - добежать, упасть к ногам, спрятать лицо в складках лазурнозолотых
одежд... "Учитель, Господин мой, спаси меня, помоги мне!.."
Все верно. Нелепо надеяться, что она узнала бы его - таким: в нем ведь ничего прежнего уже не
осталось, ничего, что может помнить Йолли. Безглазый урод. Все верно, девочка. Он горько усмехнулся
про себя: сам Король Мира не придумал бы лучшей мести. Что боль в сравнении с этой встречей, с
неузнающим, полным доводящей до безумия брезгливости и страха, взглядом той, что была -
последней Королевой Ирисов...
Выдержать.
Не оступиться. Не упасть. Не закричать, только не закричать, только бы...
Они не должны увидеть этого.
Выдержать.
Выдержать.
Выдержать.
- Учитель... Ох, Учитель... - Она горько всхлипывала, уткнувшись лицом в его колени.
- Ну что ты, дитя мое, успокойся...
- Этот... он... он посмотрел на меня... о-о...
Холодок пробежал по спине Короля Мира, но он взял себя в руки: бред, она не могла узнать. Не
могла! Нечего ей уже узнавать!
- Я ведь предупреждал тебя, дитя мое: не нужно было тебе видеть его.
- Да, да, Ты прав, Господин мой, Ты прав...
Она подняла голову, невольно вспыхнув. В ее взгляде, устремленном снизу вверх в прекрасный
лик Короля, не было привычного смирения - его место заняла жгучая ненависть.
- За одно то, что он посмел назваться Твоим... - поперхнулась словом "брат", - за одно это...
если бы... я бы сама глаза вырвала!
Это заставило Манвэ вздрогнуть. И в первый раз благоговейная преданность его ученицы,
выплеснувшаяся в этой неожиданно яростной вспышке, испугала его. Он не хотел, чтобы сейчас она
оставалась рядом, он почти боялся ее в это мгновение.
Король Мира быстро встал. Прошелся по залу взад-вперед, глядя куда-то мимо нее. Остановился.
- Иди в Сады Ирмо, Амариэ. Пусть сон изгонит из твоей души это страшное воспоминание и
вернет покой твоему сердцу.
Она застыла на коленях, глядя на него широко распахнутыми глазами, а через мгновение
дрожащим комочком прижалась к его ногам и зашептала сквозь слезы:
- Учитель, не гони меня... Лучше убей... Господин мой, Повелитель мой, смилуйся, убей меня... Я
ведь люблю Тебя... не гони...
Эта отчаянная мольба тронула Короля Мира. Он поднял ее за плечи - умоляющие, покрасневшие
от слез глаза безмолвно кричат о пощаде, по-детски нежные губы дрожат, руки молитвенным жестом
сложены на груди.
- Что ты, - как мог мягко ответил он, - как же я могу прогнать свою любимую ученицу...
Отчаянно-счастливое лицо:
- Правда? Ты не гневаешься на меня, Учитель?
Манвэ молча улыбнулся.
- Если Ты хочешь, я пойду к Ирмо... Я вернусь и принесу Тебе цветов, можно? Можно, да?..
Оставшись один, Король Мира начал мерить шагами зал, нервно сплетая и расплетая пальцы.
Амариэ была не только и не столько его ученицей, сколь самым совершенным творением. Он создал ее,
он сам; в ней нет ничего, не вложенного им самим в эту прекрасную совершенную оболочку, словно
драгоценный камень в изящную оправу. И именно она сейчас пугала его. Почему?..
- Я отвечу тебе.
Король Мира обернулся, невольно вздрогнув.
- Целители являются без зова, иначе они могут опоздать, - объяснил Ирмо, глядя куда-то в
сторону. - А я и так опоздал.
Он глубоко вздохнул:
- Так вот, Манвэ, я отвечу тебе. Скажу то, что должен был сказать мой брат, если бы ты спросил
его.
- Намо?
- Нет, - как-то неожиданно недобро усмехнулся Ирмо и, словно для того, чтобы развеять
малейшую тень сомнения, прибавил горько и отчетливо: - Мелькор.
Король Мира отступил на шаг - впрочем, Ирмо смотрел в сторону.
- Ты действительно вложил в нее все. Создал ее заново. Ее мысли, чувства, движения души. Ты
создал зеркало - но даже и это не было бы бедой. Ты создал зеркало, отражающее только одно
существо - тебя самого. Не ее испугался - себя, своего отражения: без этого она пуста. Больше в ней
ничего нет.
Владыка Снов невесело рассмеялся:
- Ты, видишь ли, ошибся... Учитель. Не ученики тебе нужны, а слуги. Тени. Разве ты допустишь,
чтобы кто-то стал равным тебе или превзошел тебя? А ученики... впрочем, ты этого не поймешь. Да это
и неважно теперь. Ты тень свою попытался прогнать...
Задумался.
- Из этого вышла бы странная сказка: прогнать прочь свою тень. Но я не о том. Тебе, не ей -
место в моих садах. И я бы принял тебя - если бы ты сам этого захотел. Просто потому, что целитель
не вправе отказать в помощи. Но ты не захочешь. Бедная девочка. Думаешь, она любит тебя?
Ирмо помолчал, глядя в лицо Короля Мира.
- А ты сам, ты, Манвэ: ты - умеешь любить?.. - вдруг тихо и участливо спросил Ирмо.
Еще как! "Если бы Варда покинула этот мир, я бы тоже не смог в нем оставаться". Впрочем, это
НЕ ТОТ Манвэ.
Колдовские глаза Владыки Снов встретились с глазами Короля Мира. Всего на мгновение. Этот
взгляд...
- Не бойся. Тебя я больше не потревожу. Целитель нужен только живым...
Тают отзвуки голоса, тает дымка тумана - и нет его уже в золотом зале.
...В этот уголок Садов Лориэна она не заходила никогда. Непонятно было: то ли воздух другой
здесь, то ли деревья другие. Тихо и печально. Она было нахмурилась, но, увидев цветы, даже в ладоши
тихонько захлопала - вот то, что ей нужно, таких нет, наверно, во всей Благословенной Земле!
Больше всего здесь было пурпурных цветов: темные стебли с красноватыми, похожими на клинки
листьями, три причудливо изогнутых нежных лепестка цвета крови образуют венчик, три бархатистых
красновато-коричневых спускаются вниз, а странный, почти неуловимый запах пробуждает неясные
видения, печаль о чем-то потерянном навсегда.
Были и другие: белые, густо-лиловые... Но один понравился ей больше всего: золотисто-розовый,
рассветный. Она протянула руку - сорвать: стебель сломался неожиданно легко, венчик качнулся -
словно кивнул.
- Что ты здесь делаешь? - Вопрос прозвучал так резко, что она вздрогнула, чуть не выронив
цветок.
Странное лицо было у Владыки Снов. Она отчего-то оробела и ответила нерешительно:
- Я... я ничего... Я хотела сорвать цветок - можно?
- Ты уже сделала это; зачем же спрашиваешь? И зачем тебе эти цветы - мало ли других в лесах
Иаванны?
- Владыка Снов, - успокаиваясь, отвечала Амариэ, - никогда среди творений Валиэ Кементари
не видела я такого, и нигде в Земле Аман не встречала этих цветов, хотя почему-то они...
Она замолчала. Ирмо внимательно посмотрел на нее:
- Они - что, дитя?
- Они показались мне знакомыми, словно я видела их когда-то... Как зовутся эти цветы, Владыка
Снов? - Легкое облачко задумчивости, скользнувшее по лицу девушки, исчезло почти мгновенно.
Должно быть, Ирмо задумался, потому что оставил вопрос Амариэ без ответа, а вместо этого
спросил сам:
- Ты для себя сорвала его?
Девушка смутилась; поняв причину ее замешательства, Ирмо снова грустно улыбнулся. Все же
судьба - жестокая насмешница. Но ирис увянет раньше, чем его коснется Король Мира.
- Боюсь, эти цветы могут жить только в моих садах, - вслух сказал он.
- Но почему, Владыка Снов?
Ирмо не ответил.
Амариэ...
За долгие века - длинны годы Арды - золотой туман скрыл воспоминания о Благословенной
Земле. Осталось - имя - песня - образ... Амариэ. Разделены - бескрайним морем, разлучены -
проклятием Владыки Судеб. Амариэ - возлюбленная - колдовской цветок Валмара... Ее имя стыло
кровью на губах того, кто умирал в смрадном мраке подземелий Тол-ин-Гаурхот. Ее имя было той
первой звездой, что зажглась во мраке пробуждающегося сознания в покоях Мандоса. И вместе с этим
именем - ибо обнаженная душа лишена защиты милосердного забвения - вернулась память, и была
она - горечью.
В мрачных подземных залах одиноко бродит неприкаянная душа. Амариэ - избранница Манвэ,
ученица Манвэ, прекраснейшая среди прекрасных Ванъяр. Он назвал ее - своей нареченной, и она
улыбнулась в ответ - терпеливо и холодно, и взглянула ему в глаза. И то, что прочел он в этом взгляде,
гнало его прочь - прочь из Благословенной Земли, за море, через льды Хэлкараксэ - холоднее льда
глаза твои, - под жалящую плеть проклятия Мандоса - жгучий удар - взгляд твой, - в Сирые
Земли, что под властью Врага, - тьма в душе моей...
Он почти рад был проклятию, заклеймившему род Финве, - проклятию, что печатью некогда
замкнуло для потомков этого рода врата Мандоса.
Да не. Финве - Феанаро! Это Мелькор Финве проклял! Валар его не проклинали!
Но двери распахнулись, и глашатай Короля Мира призвал его в пиршественный зал.
Он стоял в центре круга под взглядами, как под бичами, - беззащитный; струящийся мягкий свет
больно резал глаза, и ему показалось - это Круг Судеб и он - осужденный... Он стоял, не поднимая
головы, не понимая, зачем он здесь, за что хотят его судить, когда услышал голос Короля Мира:
- О Финарато, отважный герой, сын мудрого короля Нолдор, потомок избранника Великих
Финве! Нам известны подвиги твои и деяния твои. Горькую чашу пришлось испить тебе по вине Врага.
Прими же этот кубок из Наших рук, да станет он первым даром Валмара воину, принесшему себя в
жертву во имя торжества Света!
Что он говорит?.. Или здесь не знают... все было по-другому... чужая сила, чужая правда, горечь
непонятной вины... Черное и Белое рвутся с кровью... Склизкие камни подземелья, цепи, скалящаяся
морда орка, кровь... Что?., ах да, нужно подойти... принять чашу... темное, густое - кровь? вино?..
Холодная усмешка Жестокого... злорадный оскал орка... благожелательная улыбка Короля Мира...
Он подошел, неловко опустился на колени, почти упал - ноги перестали держать, мир на
мгновение расплылся, потерял определенность, и волна воспоминаний захлестнула его, и страшно было
- вместо этого величественного благостного лица увидеть - другое: ледяную усмешку бога - или
оскал щерящихся клыков...
- Да пей же! Сам Король Мира чествует - пей! - оглушительный шепот-шипение в уши с двух
сторон.
Он поднес чашу к губам, плеснув вином. Сладкая густая влага застыла в горле комом. Судорожно
глотнул, поднялся, чувствуя, как подгибаются ноги. Все вокруг было ненастоящим, слишком ярким,
слишком сверкающим, каким мир может показаться только воспаленным глазам умирающего.
Очнешься - а вокруг тяжелые склизкие стены и сырой мрак темницы Тол-ин-Гаурхот. И почему-то
хотелось очнуться. Пусть - там, пусть снова полный темной крови - своей ли, чужой - рот, пусть -
ледяной пронизывающий взгляд Жестокого, непонятные слова Смертного... Берен?., где же ты... и
кандалы на руках... но разве сейчас его руки не скованы?..
- Да говори же! - снова тот же свистящий шепот.
Говорить?., да-да, сейчас... нужно что-то сказать... поблагодарить за честь...
Он глубоко вдохнул безвкусный, режущий грудь воздух.
- О Великие... и ты, Король Мира, пресветлый Манвэ Сулимо...
Слова - чужие, такие же режущие и безвкусные, как этот; воздух.
- Я, Финрод, сын Арафинве Златокудрого...
Не глядя, поклонился отцу - словно дернулся.
- ...потомок Финве, избранника Валар... благодарю вас за высокую честь, что оказали вы мне...
призвав из темной обители... на ваш пир... Речи твои... о Король Мира (когда же кончится эта пытка!)...
золотыми письменами навеки... начертаны в сердце моем (что еще говорить, что, что?! Чего ты от меня
хочешь...). Я... - Закашлялся, снова вдохнул. - Я счастлив тем, что хотя бы на шаг... смог
приблизить... предреченную победу... Слова мои бессильны выразить... то, что ныне... переполняет
душу мою...
Замолчал, неловко поклонился.
Отпусти меня, я уже все сделал... Зачем ты меня мучаешь...
- Благородный Финарато! Учтивые слова твои - отрада для слуха Великих. Высшей награды
достоин ты - и получишь ее, ибо Великие умеют читать в глубинах сердец.
О чем это? неужели - еще не все...
- Ныне призываем Мы пред очи Наши тебя, Амариэ Мирэанна; да станешь ты драгоценным
даром победителю, ибо, воистину, нет в Валмаре более бесценного сокровища, чем красота Старших
Детей Единого, и нет радости большей для Владык Арды, чем соединить два любящих сердца, столь
долго разлученных.
Амариэ подняла непонимающий взгляд на Короля Мира: как же это? Ее, ученицу самого Манвэ,
избранницу его - и вдруг отдают, как вещь, какому-то жалкому Нолдо?
Ласковая улыбка: "Так нужно, дитя, мое".
"Да-да, конечно... Я понимаю, это - жертва, на которую я должна пойти во имя Твое... Ты
милосерден, Ты кроток, Ты благ; Ты не мог поступить по-иному... Я понимаю, ведь Ты не отнимешь у
меня своей милости; ведь я не по своей воле иду на это; так да будет воля Твоя! ведь Ты прав всегда и
во всем, Ты справедлив, даже если справедливость ранит Твое сердце..."
И с улыбкой печальной гордости Амариэ шагнула к Финроду. Он отшатнулся, затравленно
огляделся, ища глазами Владыку Судеб... Ирмо... Скорбящую Валиэ... Эстэ...
Их не было в зале.
Он был совсем один, а вокруг - улыбающиеся лица, и младшие майяр снуют меж пирующих,
наполняя чаши, и уже поднимают кубки во славу новобрачных...
- Король Мира! - хрипло, с отчаяньем. - Я не достоин сей великой чести! Годы Средиземья
измучили меня, омрачили мою душу - я не могу...
Легкий шепоток пронесся под бело-золотыми сводами - и тут же сменился благоговейным
молчанием: отечески улыбаясь, Манвэ спустился с трона и взял двоих за руки:
- Да, страдания твои были велики, но нежные руки сей прекрасной девы, которую ныне Золотым
Цветком Валинора наречем Мы, исцелят раны сердца твоего. Отныне вы - супруги пред лицом
Единого и Великих, и да соединятся судьбы ваши, как ныне соединяем Мы ваши руки. И прими от меня
свадебный дар...
В тишине торжественно вложил Манвэ маленькую белую ручку Амариэ в похолодевшую ладонь
Финрода. И тут же подлетели расторопные майяр, возложили на головы супругов золотые венцы с
бриллиантовыми цветами - вот он, дар Короля Мира жениху... и мучительно захотелось - сорвать,
швырнуть об пол блистающую тяжелую корону, гнущую голову к земле, но - уже звучат здравицы, и
вновь наполняются кубки, и снова кто-то сует в руки золотую чашу - слово Короля Мира, испейте из
нее в знак союза... Он глотнул вина, обжигая горло, пряча глаза, чтобы не видеть сияющей застывшей
улыбки своей златокудрой... супруги?.. Единый, за что мне эта кара...
И золотое ожерелье с сапфирами, искусная работа Нолдор, - по-обычаю, дар отца жениха -
невесте.
- Песню!
Крик подхватили. Снова - улыбка Короля Мира:
- Не единожды в прежние времена услаждал ты песнопениями слух Великих, о Финарато. Так
спой же и ныне нам, дабы звуками дивных песен наполнились души наши.
Песню... нет, этого он не отдаст им, этого они не получат! И страшно - страшнее, чем там, перед
Жестоким, - видеть ожидающие лица, жадно блестящие глаза, и вся эта блистающая тысячеликая
толпа, затаив дыхание ждущая - что сделает он, кажется ему внезапно стаей диких зверей,
раздувающих ноздри в предвкушении крови... Нет, они не дождутся этого, он не станет бросать им на
потеху свою душу, нет! Это страшнее смерти в гнилой дыре, и кривятся, и скалятся уже почти орочьи
морды - ну же, мы ждем! И им - отдать последнее, что у него осталось?! Отняли любовь, свободу,
заперли в золотой клетке и выставили на погляд толпе... даже Враг не придумал бы худшей пытки...
Враг... Должно быть, он тоже стоял - так, под взглядами, как под бичами, видел те же глаза
Бессмертных, жаждущих нового развлечения. Легче, когда ненавидят; а когда - так?.. Сейчас он почти
понимал Врага, и неожиданная тень горького сострадания, коснувшаяся его сердца, почему-то не
только не показалась ему кощунственной, но даже не удивила его.
Он молчал. Острые ноготки Амариэ впились в его руку.
- Пой же - сам Король Мира просит. - Она продолжала улыбаться.
Он закрыл глаза, со стороны слыша свой голос:
- Да простят меня Великие и ты, о Король Мира, - поклонился вслепую. - Хриплый голос мой
не приличествует веселому пиру. Но ведомо всем, сколь прекрасны песни госпожи моей Амариэ,
потому ныне смиренно прошу я - пусть поет она перед Великими; и для меня после долгих лет
разлуки усладой будет услышать ее.
Король Мира благосклонно кивнул. Амариэ выпустила руку Финрода, и он смог наконец открыть
глаза. Уже никто не обращал на него внимания - все взгляды были прикованы к ней, и, дождавшись,
когда колдовство песни-восхваления захватит всех, он незаметно выскользнул из зала...
- Владыка Снов...
- Знаю. Мне ведь необязательно быть - там, - не глядя, кивнул в сторону Таникветил, -
чтобы понять.
- Если бы я знал...
- Не нужно ничего говорить. Ты уснешь надолго...
- И буду видеть сны?
Ирмо положил руки на плечи Финроду - ласково и успокаивающе:
- Звезды. Вечные звезды - и Песнь. Больше ничего. Спи... спи.
И чтобы тот, кто отрекся от короны и власти ради клятвы, кто бросил вызов Саурону, стал лгать и
унижаться, тем более перед ТАКИМ Манвэ? Да никогда! И не укрылся бы он в садах Лориэна, чтобы
спастись в забвении сна. Да он сбежал бы из такого Валинора, умер бы еще тысячи раз, только бы не
предавать души своей!
Я заглянул в закуток - Борондир сладко спал, и я решил не будить его, хотя опять захотелось
схватить его за шкирку, как кот - крысу, и трясти, трясти... Да о чем спорить-то? Ну не могу я
поверить в ТАКОГО Финрода и ТАКУЮ Амариэ, опять начну на беднягу орать, он снова захочет дать
мне пощечину... Сейчас не до того. Времени мало. Мне нужно успеть...
ГЛАВА 30
Месяц гваэрон, уже 21-й. Ночь
Борондир спал. Наверное, видел во сне что-то приятное, поскольку улыбался. А я читал. Я должен
был успеть.
Справа от меня лежала та карта, которую начертил прежде, чем провалиться в сон, Борондир.
Надо сказать, у него не только почерк был четким и разборчивым, но и на редкость твердая рука.
Конечно, он сделал скорее план, чем настоящую карту, но настолько хороший, что по нему вполне
можно идти без особых сложностей. Указаны приметы, даже созвездия и звезды, по которым можно
идти ночью. Названия примет давались на местных языках. Он сказал, что если я знаю хотя бы
несколько слов или фраз на ах'энн, то там, на северо-востоке, меня, по крайней мере, жрецы тамошних
племен поймут и направят куда нужно. Я сравнивал наиподробнейшую карту, одну из лучших во всем
Королевстве, с этим планом, и мысленно прокладывал свой путь. Почему я был так уверен, что мне
придется пройти этим путем, - не знаю. А вот что я побываю в Хараде - это уж я знал точно. Иногда
все происходит как бы само собой - Линхир всегда говорил мне: доверяй своему чутью, у тебя оно
есть.
О, да.
Я и на сей раз доверился себе.
И, читая Книгу дальше, я как бы проходил этим путем заранее...
А на пустом листе была начертана руна Памяти и Скорби - Ниэн. И тушью очерчена ветка ивы
- ниэнэ, память печали.
И я читал чужую память.
И я читал чужую печаль.
Если не думать о том, кто кому враг, кто кому учитель, - так нет между нами разницы. Мы
одинаково любим и теряем, ненавидим и прощаем.
Слишком похоже.
Кто-то коснулся моего плеча. Я обернулся.
Никого.
Почему-то мне показалось, что это тот самый светловолосый из моих снов. Ну что ж, заходи. Мне
будет любопытно поговорить с тобой.
Улыбаешься?
Я не вижу тебя, не вижу твоего лица - но знаю.
Знаешь ли, оставь меня сейчас. Я слишком много еще должен успеть сделать. Я не могу
разгадывать сейчас твои загадки. Оставь меня. Если я буду жив, если мне все удастся - ты еще
успеешь...
ТАИР'ЭНН'АЙНО - ЛЮДИ ПАМЯТИ
Семеро уходили на восток. Шестеро шли. Седьмого они уложили на сделанные на скорую руку
носилки из перекрещенных копий и черного с темно-лиловым подбоем плаща. Они были последними из
своего рода, а может быть, из всего своего племени. Впереди была ночь, за спиной - страшное,
окровавленное, истерзанное небо. Земля дрожала под ногами, ревела и стонала от боли под стопами
воинства Валинора, а у них в сердцах бился, словно стон, приказ-мольба: "Уходите! Уходите!"
Ночь так и не наступила, удушенная пламенем гигантского пожара за спиной и грохотом
проваливающейся в бездну земли. Они остановились на гребне невысокой каменистой гряды, и их
черные кольчуги в алом зареве казались залитыми кровью, и алые слезы стояли у них в глазах.
Все они были из одного рода, связанные узами кровного родства, и тот, кто лежал на носилках,
считался главой рода, хотя и был моложе всех. В той последней безнадежной битве он стоял во главе
своих воинов, под черным знаменем с темно-лиловым и серебряным крылом ночной птицы. Клочья
изорванного знамени уносил на груди молочный брат раненого. Они стояли и смотрели на запад.
Раненый зашевелился и, придя в себя, попытался приподняться, опершись на локоть. Его
известково-бледное лицо с прилипшими ко лбу потемневшими от испарины волосами исказилось от
боли и отчаяния, когда он увидел, что произошло. Закусив губу и закрыв глаза, он откинулся на спину,
содрогаясь от едва сдерживаемых рыданий.
- Кончено... все кончено... все погибли... и он тоже, - простонал он в смертной муке. Если бы
мог, он спрятал бы свое лицо - свои слезы от других, но его правое плечо было разрублено, он потерял
много крови, и сил у него почти не оставалось. Ни шевельнуться, ни поднять руки...
Сильный ветер дул с запада. А шестеро, спустившись с гряды под защиту серого базальта,
разожгли костер, пытаясь согреться. Раненый больше не лежал спокойно - он метался в бреду, то
кричал, то плакал, пытаясь сорвать с себя повязки. Временами он затихал, лежа с широко открытыми,
ничего не видящими глазами. По всему было видно, что осталось ему недолго. "Уходите! Уходите!" -
продолжало звучать у них в сердцах. И они шли и шли на восток - в темные, неизведанные земли.
На третий день, ближе к вечеру, раненый вновь пришел в себя и приказал остановиться. Его сухие
глаза блестели лихорадочным огнем, черты лица заострились. Он попросил, чтобы его подняли, и долго
сидел, всматриваясь в затянутый дымкой далекий горизонт. Солнце медленно опускалось в
колышущиеся волокна тумана. И когда закатное небо вспыхнуло невыносимо ярким пламенем, раненый
вздрогнул и сказал каким-то чужим голосом:
- Теперь действительно кончено...
Он судорожно вздохнул и, повернувшись к шестерым, посмотрел на них глазами, полными тоски
и боли.
- Уходите. Не забывайте ничего. Храните память и передайте ее вашим детям... Помните!
Помните! - вдруг почти закричал он, вцепившись в руку своего молочного брата. - Живите...
Помните... Умоляю вас... - еле выговорил он, роняя голову на грудь. Это была смерть.
Не была богатой могила последнего вождя. Лежал он там в своих черных латах, завернутый в
черно-лиловый плащ, и лишь четыре копья дали ему соратники в смертный путь. Тяжелый двуручный
меч с серебряной витой рукоятью и вязью древнего заклятия Ночи да клочья знамени с крылом совы на
клинке уносили шестеро с собой. И вел их теперь троюродный брат лежащего в одинокой могиле
вождя, ныне глава Сов.
Надолго затерялись в просторах Севера следы последних из Сов, но, видимо, не прервался их род
и не угасла в их потомках память о былом, если через много веков среди Девяти появился один со
старинным мечом с витой рукоятью и заклятием Ночи на клинке, и крыло Совы было на его черном
шлеме.
Я не совсем понял. Вроде бы приказано было уходить всем - оставались только смертники. Или
некоторые все же выжили? Или еще кто-то остался? Или это была какая-то другая схватка, когда они
пробивались к востоку?
Я снова вернулся к карте. Будь полководцем я, я приказал бы всем уходить не к востоку, а за горы,
ведь это природная мощнейшая стена. Пока там будут держать проходы даже малыми силами, все
успеют уйти и спастись.
Или существует несколько сказаний о Последней Битве?
И еще - опять Девять. Это явно не те самые девять Эллери. Это какая-то другая девятка... В душе
у меня зашевелились нехорошие подозрения. Опять захотелось пнуть Борондира и пристать к нему с
вопросами, но стало жалко. Пусть спит себе.
ЭАЙНО - ВИДЯЩИЙ
- Учитель... Тебя хотят видеть.
Мелькор отнял руку от лица:
- Кто?
- Какой-то мальчик... Кажется, давно в пути. Мы не смогли не впустить его; он... - Воин
замолчал, не зная, как продолжить.
- Пусть войдет.
Недетские глубокие глаза смотрели снизу вверх прямо в лицо Валы:
- Приветствую тебя, Властелин Мелькор.
- Приветствую... Как имя твое?
- Дайолен. Дайо.
- Я понял. Подойди.
Мальчик осторожно приблизился к черному трону, остановился, потом начал неуверенно
подниматься по ступеням, не отводя взгляда от лица Мелькора. Вала положил руку на плечо Дайолену,
помолчал.
- Мне жаль, Дайолен. Я не смогу излечить тебя.
- Я почти не надеялся, Властелин. Я и не пришел бы сам. Да тетушка моя, золотое сердце, когда
мама умерла, взяла меня к себе. А у нее самой - шесть ртов, да я еще... Что ж я, не понимаю? Она мне
как-то сказала: "Ходил бы ты по селениям, хоть на хлеб подавали бы за твои песенки, хоть какой-то
толк..." В сердцах сказала, не со зла: добрая она женщина, да живется вот тяжело... Плакала потом, все
просила простить, что попрекнула этим. А я тогда подумал, вдруг все-таки поможет кто? Пошел к
знахарю, а он мне: не под силу это людям. Я и сам не знаю, как решился... Я бы ничего, тетушку
жалко... Ты прости меня, видно,
...Закладка в соц.сетях
