Жанр: Фантастика
Черная Книга Арды 2. Исповедь стража
...ворить. Попытался как-то успокоить:
- Мне стало легче, девочка. Поверь, это правда.
- Вот именно. Девочка. Девчонка. Глупая самоуверенная девчонка. Так и скажи. И не нужно
меня утешать! - посмотрела с вызовом. - Только прости. Если сможешь. За то, что понадеялся на
меня. А я... Прости.
Она стремительно поднялась и выскочила за дверь прежде, чем он успел ответить.
Потом он долго не видел ее - похоже, Ахтэнэ избегала встречаться с ним. До этого вечера...
Ей вовсе не хотелось спать в эту ночь: странное чувство непокоя, не дававшее даже на мгновение
сомкнуть веки. Даже старинные книги не могли унять смятения души; может, виной тому была бьющая
в окно метель...
Она не смогла бы объяснить, откуда знала, что нужно идти именно сюда, в Одинокую башню. Из
приоткрытой двери тянуло холодом, но видно было, что в комнате горит светильник - значит, не спит.
Не спит. Странная мысль. Грустная. Нелепая. Он говорил - Бессмертные не умеют спать.
Мысль о бессмертии заставила ее помедлить на пороге. Наверно, легче всего это понять детям -
им кажется, что они никогда не умрут. И - правы: он ведь тоже говорит, что люди не умирают -
уходят. Он вообще в последнее время много говорит о Дороге. Ему верят. В людях Твердыни нет страха
смерти - а потому они сами подчас вызывают страх почти священный. Многие думают, что Черным
Рыцарям вообще неведом страх: словно нет ничего страшнее, чем ступить за порог, словно бояться
можно только за себя. Смешно. И грустно.
Наверное, в этом и есть разница между нами. Страх смерти? По мне, отсутствие страха смерти -
не достоинство. Куда выше преодолеть этот страх вопреки всему.
Вообще смерть пугает именно своей неизвестностью - что потом, там, за пределом жизни? Даже
если нам откроются новые пути, даже если мы станем иными - все равно страшно. Потому что мы
слишком любим этот мир. Или эта скорбь, этот страх вечной разлуки нужны для того, чтобы мы стали
мудрее?
И что будет потом? Люди такие разные. Есть ведь и такие подонки, на которых пробу ставить
негде. Что будет с ними? Если они станут творцами, то что ЭТИ натворят? Ведь должно же быть какоето
воздаяние, какое-то исправление Зла - иначе Зло будет продолжаться в Творении. Неужели этому
никогда, никогда не будет конца? Неужели все бесполезно?
Или нет? Или задача нас, живых, как раз в том и есть, чтобы не дать Злу победить здесь, не дать
ему распространиться и в Творении там, за пределом жизни?
Предел жизни - есть ли это предел бытия?
И что должно было быть в Арде Алахаста, Арде Неискаженной? Какими мы должны были быть?
И какой будет Арда Энвиньянта, Арда Возрожденная? Если будет...
Может, все совсем не так, как я думаю... Просто я представить не могу, потому, что не знаю иного
мира, кроме нынешней Арды?
А то, что Мелькор освободил своих воинов от страха смерти, - что ж, таких бойцов иметь
хорошо, они будут легко умирать, их можно тысячами кидать в бой, пока не вымостишь их трупами
дорогу к победе...
Бессмертие... Те, что были рядом с тобой, уходят без возврата - а ты живешь. И всегда вокруг
тебя - люди, и всегда ты - один, потому что знаешь: они уйдут. Ты - останешься. И будешь помнить
- всех и все. Тяжело понять, как это - помнить все. Иногда у кого-нибудь случайно вырывается:
"Учитель, ты не помнишь?.." - и в его глазах появляется тень печальной улыбки. Милосердный дар -
забвение: тускнеют воспоминания, и самые тяжелые и страшные из них, теряя отчетливость, оставляют
по себе только смутную горечь и приглушенную саднящую боль. И человек сживается с ней,
привыкает. А когда, вспоминая, переживаешь все заново? Так, словно это происходит сейчас?.. Он
однажды обмолвился об этом свойстве памяти Бессмертных, и с тех пор она часто задумывалась над
этим.
Но ведь эльфы - тоже бессмертны. И они тоже не забывают. И так же переживают все заново.
Так за что же их считать - не способными понимать? И видеть? Разве им - не больно?
Девушка тряхнула головой, пытаясь отогнать грустные мысли, и тихо проскользнула в комнату.
...Стрельчатое окно в тонком переплете распахнуто настежь, вьюжный ветер врывается в комнату,
швыряет пригоршни снега в лицо тому, кто стоит у окна, - высокому, седому, запахнувшемуся в
крылья, как в плащ...
Он стоял, запрокинув голову, закрыв глаза - она знала это, даже не видя, - и ветер развевал его
волосы - белые, белые, как зимняя луна, и металось звездное пламя в хрустальной чаше светильника
- огонек бесприютной души, а вьюжная ночь за окном была светлой, ветер гнал призрачные рваные
облака, и в разрывах туч проглядывало черное небо с далекими искрами звезд - ночь полнолуния; тени
и блики скользили по его лицу, и вздрагивали больные крылья...
Она беззвучно вздохнула, и беззвучно выскользнул сухой стебель из ее пальцев, но он услышал и
обернулся, и она одними губами прошептала - не надо... - зная, что сейчас произойдет: черные
крылья обернутся плащом, снегом рассыплются звезды в волосах, и яркая ледяная звезда на челе -
погаснет, и погаснет, уйдет из глаз этот невероятный горький и счастливый свет, заставляющий видеть
только - глаза, только - взгляд...
И - ничего этого не произошло.
Все с тем же странным выражением на лице, словно еще во власти неведомого ей видения:
- Ты?..
- Я, Учитель, - по-прежнему одними губами, - ты замерз, наверно... я принесу тебе горячего
вина...
Так-уже-было. Он кивнул.
- И огонь погас... Сейчас я...
- Не надо...
Ощупью, не отводя глаз от ее лица, он закрыл окно, шагнул к камину - так уже было - и
начертил в воздухе знак Ллах: взметнулись языки пламени.
- Но... ты ведь не за этим пришла. - Он с трудом выговорил эти слова. - Ты... хотела говорить
со мной?
- Да... Нет... - Внезапно она поняла, что хочет сказать, осознала, что несколько ломких веточек
и высохших кореньев, которые все еще держала в руках, - только предлог, повод прийти. Поняла и то,
что ничего не скажет - просто не сможет, настолько чудовищным и невероятным было ее видение - а
может, всего лишь кошмарный сон.
И - медленно, как во сне, наклонилась, подняла хрупкий стебель, подошла к столу. Шорох -
шелест - шепот...
- Я принесу вина, - повторила, мучительно сознавая, что, быть может, разрушает непонятное,
ею самою созданное наваждение, что может никогда больше не вернуться эта тень памяти - что он не
ответит ей на единственный вопрос, который она хотела - и страшилась задать.
...Вернулась очень быстро; он благодарно улыбнулся одними глазами, приняв из ее рук чашу.
- ...Это чернобыльник - ахэнэ, его еще называют Черной Девой: есть такая легенда... Он
успокаивает в горе, утишает боль. Если растереть листья и приложить к ране, останавливает кровь, а
рана заживает быстрее. Лечат им и лихорадку... Это ветка ивы, ниэнэ - свежие листья ивы хорошо
класть на воспаленную рану, а древесный сок, собранный в пору цветения, лечит болезни глаз. Вот
пятилистник - къет'Алхоро, волчий след: он обостряет чувства и дает мыслям ясность, а волчьим
следом зовется потому, что растет на глухих лесных тропах - людские предания говорят, там, где
прошел Древний Волк. Можжевельник, йэллх, - его плоды собирают с пятнадцатого дня знака Локиэ
до пятого дня знака Хэа и сушат только на воздухе. Чтобы язва подсохла и зажила скорее, сушеные
ягоды надо истолочь и смешать с медом, а если омыть голову отваром или просто смочить им виски и
лоб, можно снять головокружение. Дым от сухого можжевельника хороший, от него легче думать...
Къелла, или аирный корень; аир. Собирают его коревища с поздней осени до первых дней знака Алхор,
но выкапывать нужно непременно железным клинком. Тоже лечит раны - если настой сделать или
присыпать рану сушеным корнем, истолченным в порошок. А это корень ириса, иэллэ; если сушеный
корень смешать с вином, он хорошо помогает от кашля и боли в груди, дает успокоение душе и
притупляет боль телесную. А это - о, это эл-гэле, звездный колос... где ты его разыскала? Его в
здешних лесах трудно найти. Он помогает при чахотке. И... это - серебристая полынь.
Опустил глаза. Долго молчал.
"Понимаешь ли - помнишь ли, что ты сказала мне этими травами, йолэнни-ини?"
Разделю твою боль - пусть не ранит память былого,
Пусть не омрачит сердца скорбь.
Я все вижу и понимаю.
Позволь мне быть твоей ученицей.
Ты один - любовь моя, надежда моя навеки.
Я вижу путь мой, я иду...
- Трава Странников. Трава Дороги... Ахтэнэ, ты совсем не за этим пришла. Ты ведь знаешь все
это не хуже меня.
- Трава Дороги... - повторила она и неожиданно для себя самой спросила: - Учитель... а
вернуться можно? Если шагнешь за Грань?
- Не знаю, - глухо, словно через силу. - Но... если нужно, если что-то не окончил, не завершил,
и больше некому...
Так уже было.
- Когда-нибудь и я...
Неоконченная фраза обожгла ее - стало невыносимо, до немоты страшно. Как от того видения, о
котором не могла рассказать даже Учителю. Даже ему. Именно ему.
Ее взгляд упал на его руку с тяжелым браслетом наручника на запястье - он больше не прятал от
нее рук.
- Оковы ненависти, - бессмысленно-размеренно, не осознавая смысла слов.
- Что?..
Она смотрела прямо в его растерянное лицо, смотрела невидящими, широко распахнутыми
глазами:
- И оковы ненависти не разбить... Ортхэннэр однажды ведь пытался...
Потом - вдруг, порывисто:
- Учитель, откуда я помню это?
Он почти бессознательно отметил: не "знаю" - "помню".
- Ведь это было так давно...
- И танец Хэлгэайни...
- И танец Хэлгэайни... Откуда ты...
Он поднялся, прошелся по комнате, стараясь не хромать - по привычке.
- Ахтэнэ...
"Как тебе объяснить, как рассказать тебе это. Я многое знаю... Многое - но не все. Меня
почитают бесстрашным - и вот теперь я боюсь. Боюсь ошибиться. Боюсь разбудить твою память
- не знаю, не понимаю почему. Одного слова будет довольно, а я не смею произнести это слово...
Скажи, полынный стебелек, видишь ли ты то, что вижу я? И что будет с тобой, если ты вспомнишь?
Что станешь делать ты? Что делать мне..."
- Ахтэнэ, я... я не знаю.
Благоразумие - милосердие - трусость... не все ли равно, как называть. Не понимаю себя. Или
- это ты, та - ты, и ты вернулась?..
- Учитель...
Голос позади - неожиданно глуховатый. Он, не оборачиваясь, почувствовал, как она склоняет
голову, как бессильно опускаются ее плечи.
- Ты, наверно, устал... Я... пойду.
Без надежды на то, что он остановит ее.
- Приду... в другой раз. Потом.
Он не смел обернуться.
- Я пойду, - совсем тихо. И вдруг: - Кори'м о анти-этэ.
Он вздрогнул и обернулся. Она повторила, глядя ему в глаза:
- Кори'м о анти-этэ, Мелькор.
И, мгновение помедлив, подняла руки - открытыми ладонями вверх.
Знак открытого сердца - знак того, что этот разговор останется между ними - просьба об
ученичестве, в которой нельзя отказать - или... Или - все это вместе? И - имя вместо привычного -
"Учитель"... Он коснулся ее рук - ладонь к ладони:
- Кор-мэ о анти-этэ.
Взял в ладони ее лицо - как доверчиво, как беззащитно смотрит, Тьма, какие глаза, губы почти
детские - сердце мое в ладонях твоих, слова древнего языка, и - имя вместо привычного -
"Учитель"...
- Я пойду...
Он молча кивнул. Она пошла к двери - легко и странно неуверенно, снова чем-то напомнив еще
беспомощного маленького олененка; он закрыл глаза - и услышал тихое, похожее на стон:
- Учитель, Мелькор - кто я?
И - нет ее в комнате. Как сон.
Он подошел к столу, невольно прислушиваясь к затихающим - неверным, словно вслепую, -
шагам и поднял сухой стебель серебристой полыни.
Бедная девочка. Она таки вернулась к нему. Велика же та любовь, что позволяет вернуться из-за
порога смерти... Наверняка он все понял. И снова он будет бояться чужого чувства, опять спрячется.
Опять будет беречь себя и лелеять свои страдания. Или все же осмелится открыть свое сердце? Или
хотя бы сказать - "я не люблю тебя"? Честнее все же, чем так мучить бедняжку...
Больше она не приходила. Не спрашивала ни о чем. Когда они все же встречались - нетрудно
затеряться среди полутора тысяч людей, - приветствовала его легким поклоном, прижав ладонь к
сердцу, и проскальзывала мимо - легкая, тоненькая, кажущаяся невероятно юной в своей мужской
одежде.
...Льалль поет тихо - словно стебли трав под ветром.
Как мучалась она, подбирая - те, единственные, хрустальные слова - в одиночестве, в тишине,
где терн и можжевельник, - ну почему обязательно терн и можжевельник, ведь было - другое:
высокое небо и весенний непокой ветра с горьким чистым юным запахом трав... когда пришло - это:
лицо твое - полет сокола, и больше я не знаю слов - им-мэи кэнни дэнъе.
И слов больше не стало. Да и все равно не смогла бы она сказать их - никогда.
Режущие струны - стальные; собственный, со стороны слышащийся ломкий какой-то голос - ей
всегда не хватало дыхания, но сейчас это неважно - никто ведь не слышит:
Файи-мэи таа айантэ -
Къантэй-мэи тайаа эрто...
Отпустите меня в небо,
Отведите меня к дому -
Там осока поет ветру,
Под луной - голубые травы;
Там в ладони мне лягут звезды
Серебром бубенцов горьким -
Файи-мэи таа айантэ -
Къантэй-мэи тайаа эрто...
Ушли слова с детства знакомого языка; стали - иные, и показалось - всегда было только так, и
травы вставали по грудь - аи эрно-эме, мельдо...
Там вишневых цветов жемчуг -
Лепестки в серебряной чаше,
Там сплетаются стебли судеб -
Травы встреч и светлой печали -
Файи-мэи таа айантэ -
Къантэй-мэи тайаа эрто...
Во сне она летала - высоко в прозрачном небе, таком праздничном, родниково-чистом, что не
было для него иного имени, кроме - айантэ.
Там цветы колдовской ночи
Станут птицами на рассвете,
Будут пить из моих ладоней
Капли звезд и вино тумана -
Файи-мэи таа айантэ -
Къантэй-мэи тайаа эрто...
...каплей росы, говорил он, стань пером птицы в ладонях ветра - пусть он летит сквозь тебя,
пусть поднимет тебя над землей, над холмами в лиловой вересковой дымке - все вверх, вверх -
распахни крылья - лети...
Во сне она знала, как это - летать.
...Там надежда - солнцем рассветным,
Там сердца распахнуты ветру,
Сокол кружит в высоком небе,
На равнине звенит вереск...
Файэ-мэи таа айантэ -
Къантэ-мэи тайаа эрто...
Льалль поет тихо - словно стебли трав под ветром...
...Она вошла - нерешительно, словно силой заставляя себя идти. В этот час обычно редки были
гости - люди все-таки опят по ночам. В такие минуты он принадлежал только себе. Он мог быть самим
собой. И были это страшные часы, потому что это были часы откровенности. Днем - он еще мог
надеяться на лучшее, на то, что все будет хорошо, а в тишине ночи беспощадное осознание
надвигающейся беды, неотвратимой и жестокой, все сильнее сжимало его сердце. Он совсем не казался
величественным сейчас - усталый седой человек. Он сидел, ссутулившись, за низким столом, обхватив
голову руками, и не мигая смотрел на белый огонек - маленькую звездочку в хрустальном кубке.
Крохотный магический светильник. Тоскливое развлечение. А ночь тянется, тянется без конца... Много
ли еще осталось таких ночей... Уже скрылся в тумане нездешних морей горький свет похищенного
Сильмарилла. Скоро взойдет он кровавой звездой - знаком войны и мести Врагу...
Тихий-тихий голос сзади:
- Учитель... Можно?
Он вздрогнул, неожиданно выхваченный из бесконечной круговерти своих мыслей:
- А? Кто здесь? Ты? Зачем ты здесь, дитя мое?
Отчаянные, горькие глаза, покрасневшие от слез:
- Ты сейчас так сидел, Учитель... И рукава сползли... Так тяжело стало...
Он внутренне выругал себя. Неужели даже наедине с собой нельзя быть самим собой... Но что с
ней такое? На себя непохожа... Всегда такая спокойная, уверенная, а тут... И голос...
- Так с чем ты пришла? - спросил, как мог, мягко.
- Я? Я... так. Учитель, знаешь... - Она попыталась улыбнуться, но губы ее жалко задергались.
Она расплакалась - так дети плачут от горькой обиды, нелепо вытирая руками глаза. Он быстро встал
и, взяв ее за плечи, слегка подталкивая, подвел к столу.
- Садись. Успокойся, пожалуйста. Вот, выпей. Так что случилось?
- Да нет, я уйду... Как глупо...
Попыталась усмехнуться сквозь слезы.
- Никуда ты не уйдешь. Говори, что случилось? Разве я могу отпустить тебя с твоей бедой -
одну?
Ему показалось - она немного успокоилась. Он медленно ходил взад-вперед, глядя куда-то мимо
нее. А через мгновение она дрожащим комочком прижалась к его ногам и зашептала, смеясь и плача:
- Учитель, я люблю тебя. Люблю. Вот я и сказала...
Наверное, ничего глупее нельзя было ответить:
- Что же теперь делать...
Таким беспомощным он себя еще никогда не чувствовал. Он поднял ее - осторожно, дрожащими
руками.
- Дитя мое... бедная девочка... Что же мне делать с тобой...
Она стояла, закрыв глаза; потом вдруг гордо, почти с вызовом, вскинула голову, губы искривились
в горькой улыбке:
- Знаю, ты - для всех, ты не можешь быть - для одного. Но я люблю тебя, и перед всеми готова
сказать это. Что мне до того, что ты никогда не сможешь полюбить меня? Я живу во имя твое и за тебя
умру, когда придет час. Я знаю, что будет, и прошу тебя лишь об одном: позволь остаться здесь, не
отнимай у меня хотя бы этого последнего счастья - умереть за тебя. Ведь большего ты не можешь мне
дать. Знаю все, что будешь говорить, все, что подумаешь, - все равно. Я прошу тебя.
И после такого признания он - спрячется? Снова примет этот дар и беспомощно будет стоять, как
последний трус?! Ну почему? Может, он тогда бы переменился, может, эта любовь заставила бы его
сделать первый шаг навстречу своим братьям... Я не верю в ТАКИХ Валар, как в этой Книге. Они
знали, что такое любить. Они поняли бы его и простили - хотя бы ради этой девочки.
Или он - боится измениться?
Почему?!
Она же любит его!
Ей хватило смелости открыться - а что он?
А ему не хватило отваги откровенно объясниться с ней. Неужели так трудно сказать - "я люблю"
или "я не люблю", тем более когда она так распахивает перед ним свою душу...
"Нет. Нет! Никто больше не умрет за меня - так. Никогда я не смел заставлять. Теперь так
будет... Ты не умрешь. Ты не будешь меня любить. Великая Тьма, у тебя такие же глаза... как же я
раньше не понял... ведь просто не позволял себе понять, поверить... Ты - та же? Другая? Не надо, не
надо, зачем тебе, это страшная кара..."
- Но почему же - я...
- Потому, что тебе плохо. Тебе больно за всех. Неужели никому не дано взять хоть часть твоей
боли? И еще одно... Да, женщины любят за страдания. Но разве ты не знаешь, что ты прекрасен?
Прекраснее всех в Арте? А я только женщина...
- Прекрасен... - Он криво усмехнулся. - Посмотри на меня получше.
Она выдержала его взгляд:
- Да. Ты прекрасен.
- Девочка. Уж кому-кому, а мне известно, кто красив, а кто нет. Гортхауэр - во всем лучше
меня. Я сам дал ему этот образ. Я знаю. Почему не он?
Она тихо и грустно улыбнулась:
- Я люблю тебя, Мелькор... - И повторила на древнем языке: - Мэллъе-тэ, мэл кори.
...Как сказка. Печальная и прекрасная сказка. Красавица спит в пещере у темного озера среди елей;
спит волшебным сном - пока не придет тот, кому суждено будет разбудить ее... Он приходил сюда,
подолгу стоял у ее ложа, вглядываясь в лицо спящей, не смея понять, почему оно кажется ему таким
мучительно-знакомым, не смея назвать ее по имени...
...Этот человек был предводителем одной из многочисленных шаек изгоев, изверившихся во всех
- и в эльфах, и в их западных покровителях; враги всем, кроме самих себя. И все же Враг был первым
врагом. Тем более - златокудрому дому Хадора. Наверное, он изрядно насолил оркам - видавшие
виды воины Аст Ахэ не помнили, чтобы отбитый у орков человек был искалечен до такой степени.
Хуже всего, что орки влили человеку в горло какое-то зелье, не позволявшее впасть в забытье. Первой
мыслью было - прикончить его, чтобы не мучился. Но потом решили все-таки попробовать спасти ему
жизнь. Сначала везли осторожно, потому что он кричал от боли при малейшем сотрясении. Затем
пустились во весь опор, уже не обращая внимания ни на что - иначе не довезли бы.
...Эти большие серые глаза были так похожи на глаза Гортхауэра в тот день, когда он умирал у
него на руках... Сразу понял - один он ничего не сможет. Пятеро лучших учеников помогали ему. Это
тянулось так долго - бесконечно долго, вечно... Когда наконец закончили, оказалось, что прошло двое
суток. Человек спал. Теперь он будет жить...
Долгие дни прошли. Пережитый ужас остался позади - страшным сном; только в золото волос
подмешалось изрядно серебра. Он не знал, куда попал, но, поскольку его лечили и обращались с ним
хорошо, думал, что это эльфийское поселение, а седой величественный владыка - наверное, какойнибудь
эльфийский правитель. Говорили с ним на его родном языке - неожиданно, но приятно. А
черные одежды... Что ж, видно, много горя пережил, потерял близких...
Говорить с ним было хорошо, хотя и странно - кто в такие времена говорит о красоте и мире?
Печальный мудрец, жаль его. Такие гибнут в нынешние времена. Смерть забирает самых беззащитных,
а они-то, как правило, и есть лучшие. Как странно дрогнуло его лицо, когда человек назвал свое имя -
Хурин. Славное имя, и не во всяком знатном роду человеку осмелятся дать его. Может, этот,
печальный, знал сына Галдора? Ведь эльфы, говорят, бессмертны...
А чуть позже Хурин мельком увидел руки собеседника. И впервые подозрение проникло в его
душу. Вскоре он осмелился спросить у одного из своих лекарей, как имя того, кого здесь называют
Учителем...
Удар был страшным. Словно предательство лучшего друга. Он так привязался к этому эльфу...
Враг... нет, невозможно. Враг, которого он знал по рассказам, совершенно не походил на того, кого он
видел перед собой. И то был не обман, Хурин чувствовал это. Но как же понять все, что о нем
говорили? Эта раздвоенность так измучила его, что он начал придумывать самые невероятные
объяснения. Пережитой ужас вновь неотвратимо заполнял его душу. Ночь он провел без сна, почти на
грани безумия; мысли его путались, и жуткие видения клубились во тьме. Утром его вынули из петли
- еще живого, по счастью!..
Наверное, сильно изменились люди с тех пор. Или этого человека орки уж слишком жестоко
пытали. Я бы постарался выжить и бежать, чтобы продолжать сражаться. Но ведь столько тысячелетий
прошло... И я не могу сказать, что бы сделал я, если бы меня так пытали, да и потом, я очутился бы у
Врага, да еще в такую пору, когда поражение эльфов и Эдайн казалось почти полным...
Как бы мне сейчас тоже хотелось вот так, запросто пообщаться с кем-нибудь с ТОЙ стороны... Но
ведь не осталось никого. И я не смогу ничего, ничегошеньки проверить, убедиться или разочароваться...
...Вала стоял рядом с человеком и сурово смотрел ему в глаза:
- И зачем же ты сделал это, Хурин? Неужели я дал тебе повод?
Человек отвел взгляд и, смежив веки, откинулся на подушки. Говорить было тяжело и мучительно
стыдно.
- Прости. Но сомнения истерзали меня. Я не знаю, чему верить. Не так легко забыть все, чему
учили с детства. Я хочу верить тебе - и не могу. Послушай, я говорил с тобой, я не верю, что ты так
чудовищно жесток. Я не знаю, зачем ты велел меня лечить. Если для новых мучений, то лучше убей
меня. Верю, ты знаешь жалость. Может, я обманываюсь и ваш обычай велит убивать пленных
мучительной смертью, но хотя бы ради своего прошлого сжалься надо мной! Ведь ты пришел в Арду из
любви к ней, так вспомни же свое прежнее имя! Ведь не всегда ты был таким!
- Верно, - тяжело сказал Вала. - Верно, Хурин. Не всегда. Когда-то я даже умел летать,
смеяться и петь. Пока брат мой не сломал моих крыльев, не отнял мою радость, не лишил меня песни.
Но имя свое я помнил всегда. Я никогда не менял его и не изменял ему. Странно, что и ты помнишь его
смысл. Почему? Почему не Восставший в Мощи Своей?
- Но я же знаю язык эльфов...
- Другие тоже знают, но почему-то не понимают... Благодарю и за это. За то, что поверил в мое
милосердие. За то, что поверил мне. Жаль, что твой тезка не был столь понятлив... Когда встанешь на
ноги, я отпущу тебя. А пока, - Вала коротко усмехнулся, - ты мой пленник.
Он не сразу покинул Твердыню. Здесь его уже никто не считал врагом, и свободы его никто не
стеснял. Странно, но мысль о побеге никогда не приходила ему в голову. А иногда он покидал черный
замок в горах и подолгу бродил по лесам. И, должно быть, сама судьба вывела его - сюда...
...Как сказка. Печальная и прекрасная сказка. Красавица спит в пещере у темного озера среди елей;
спит волшебным сном - пока не придет тот, кому суждено будет разбудить ее... Он долго смотрел в
юное печальное лицо спящей, а потом, не удержавшись, наклонился и поцеловал ее. И это тоже было -
сказкой, потому что она открыла глаза и улыбнулась ему. Он не сразу решился задать вопрос:
- Кто ты?..
Шорох-шепот:
- Ахтэнэ...
И все же он не принял ее любви. Испугался. Нет, скорее всего он просто ее не любил. Не умел он
любить. И что же сделал с ней? Лишил памяти? Ладно, пусть я не прав - он хотел спасти ее. Но -
честно ли это было по отношению к Хурину? Ведь она его не любила. Все это неестественно...
Я вспомнил не столь давнюю историю - о любви Эовин к Арагорну. Но там, по крайней мере, все
было честно сказано, да и любила она его, как любит простой ратник великого военачальника. А здесь
было другое...
Неисповедимы путь любви...
"...Неужели судьба всегда будет так жестока? Неужели и эти - погибнут? Как же прекрасны они
своим счастьем..."
- Долго ты был моим гостем, Хурин. Теперь, когда ты совсем здоров, ты можешь уйти.
- Куда же мне идти теперь? Разве я смогу уйти один? Разве ты позволишь взять с собой это
сокровище?
Лицо Валы стало очень серьезным и печальным:
- Напротив. Я хочу, чтобы вы ушли. Вот что. Я отпускаю тебя, но с одним условием. Ты уведешь
своих людей отсюда на Восток. И никогда вы не поднимете меча против моих воинов. И - береги ее.
- Я все исполню. Но почему - на Восток?
- Не спрашивай. Так я велю. А завтра пусть у нас будет радость - пир и веселая свадьба.
Нечасто здесь такое бывает...
Красивая сказка. И, наверное, не на пустом м
...Закладка в соц.сетях
