Жанр: Фантастика
Агнец
...ал моему отцу, что сын его приготовит путь Господу. А сын - это я.
- Прекрасно. Тебе я иного и не желаю, Иоанн, - только стань Мессией.
- Правда? - удивился Иоанн. - Но твоя мама, кажется, так... так...
- Джош может воскрешать мертвых, - сказал я. Иоанн перевел на меня безумный
взгляд, и я на всякий случай отодвинулся - вдруг ударит.
- Ничего он не может, - сказал Иоанн.
- Может. Я сам два раза видал.
- Не надо, Шмяк, - сказал Джошуа.
- Ты лжешь. А лжесвидетельствовать - грех. - Однако Креститель, похоже, скорее
запаниковал, чем разозлился.
- У меня не очень хорошо получается, - признался Джошуа.
Глаза Иоанна чуть не вылезли из орбит - но, видимо, больше от изумления, нежели от
злости.
- Ты это взаправду? Воскрешал мертвых?
- А также исцелял недужных, - прибавил я.
Иоанн схватил меня за рубаху и притянул к себе так, словно пытался прочесть мои мысли.
- Ты ведь не лжешь, правда? - Он перевел взгляд на Джошуа: - Он не лжет, да?
Джош покачал головой:
- Думаю, что нет.
Иоанн отпустил меня, протяжно выдохнул и снова сел на землю. В его глазах, набухших
слезами, поблескивало пламя. Он смотрел в пустоту перед собой.
- У меня гора с плеч. Я уже просто не знал, что делать. Я не умею быть Мессией.
- Я тоже, - сказал Джошуа.
- Эх, я надеюсь, ты и впрямь можешь мертвых воскрешать, - сказал Иоанн. - Потому
что мою матушку это просто прикончит.
Следующие три дня мы шли с Иоанном - сквозь Самарию, в Иудею и наконец в Святой
город. К счастью, рек или ручьев по дороге попадалось немного, поэтому крещения удалось
свести к минимуму. Настрой у Иоанна был правильный - он действительно хотел избавить
наш народ от грехов. Просто никто не верил, что Господь возложит ответственность за это на
тринадцатилетнего мальчишку. Чтобы Иоанн был счастлив, мы с Джошем позволяли ему
крестить наших младших в каждом водоеме по пути - то есть до тех пор, пока сестренка
Джоша Мириам не расчихалась и Джошу не пришлось совершать экстренное исцеление.
- Ты и вправду можешь исцелять! - воскликнул Иоанн.
- Да ладно, насморк - пустяки, - сказал Джошуа. - Капелька соплей - фигня перед
силой Господа.
- А ты... не попробуешь на мне? - спросил Иоанн, задрал свою хламиду и оголил
причинные, сплошь покрытые болячками и зеленоватой коростой.
- Прикройся, прошу тебя, прикройся! - завопил я. - Опусти рубаху и сейчас же
отойди!
- Какая гадость, - сказал Джошуа.
- Я что - нечист? У отца я спрашивать боялся, а к фарисею пойти не могу, поскольку у
меня самого отец священник. Наверное, это оттого, что я в воде все время стою. Можешь меня
исцелить?
(Тут я должен сказать, что именно тогда младшая сестренка Джошуа Мириам, судя по
всему, впервые увидела причинное место мужчины. В то время ей было всего шесть лет, но
зрелище настолько ее перепугало, что она так никогда и не вышла замуж. Последнее, что о ней
известно: Мириам остригла волосы, надела мужскую одежду и переехала на греческий остров
Лесбос. Но все это случилось намного позже.)
- Давай, Джош, - сказал я. - Возложи на недуг свои длани и исцели его.
Джошуа пасмурно глянул на меня и перевел взгляд на брата своего Иоанна. Теперь в его
глазах читалось только сострадание.
- У моей мамы есть бальзам, можешь намазаться, - предложил он. - Давай поглядим
сначала, подействует он или нет.
- Я уже пробовал бальзам, - хмуро ответил Иоанн.
- Этого я и боялся, - сказал Джошуа.
- А натирать оливковым маслом не пробовал? - спросил я. - Вылечить, наверное, не
вылечит, но хоть отвлечешься.
- Шмяк, я тебя умоляю. Иоанн недужен.
- Извини. Джошуа сказал:
- Иди сюда, Иоанн.
- Господи-исусе, Джошуа, - вмешался я. - Ты же не собираешься его трогать, а? Он
нечист. Пусть идет к прокаженным.
Джошуа возложил руки на голову Иоанна, и глаза Крестителя закатились. Я подумал, что
он сейчас упадет, и он покачнулся, однако остался на ногах.
- Отец, ты послал этого отрока уготовлять путь. Так пусть же он телом своим будет чист
так же, как духом.
Джошуа отпустил троюродного брата и шагнул на-, зад. Иоанн открыл глаза и улыбнулся.
- Я исцелен! - вдруг завопил он. - Меня исцелили. Он начал было приподнимать
хламиду, но я поймал его за руку:
- Не стоит, мы поверим тебе на слово. Креститель рухнул на колени и распростерся
перед Джошуа, ткнувшись физиономией ему в ступни.
- Ты поистине Мессия. Прости меня, что я сомневался. Весть о твоей святости я разнесу
по всей земле.
- Э-э, как-нибудь потом, только не сейчас, - сказал Джошуа.
Не поднимаясь, Иоанн схватил Джоша за лодыжки.
- Не сейчас?
- Мы пытаемся держать это в секрете, - сказал я. Джош потрепал троюродного брата по
макушке.
- Да, лучше пока об исцелении никому не рассказывать, Иоанн.
- Но почему?
- Нам еще пару вещей нужно выяснить до того, как Джош начнет быть Мессией, -
сказал я.
- Каких? - не унимался Иоанн. Казалось, он снова готов расплакаться.
- Ну, например, где Джошуа потерял свою судьбу и позволено ли ему... э-э... творить
мерзости с женщинами.
- Если с женщиной, это не мерзость, - поправил меня Джош.
- Нет?
- Не-а. Овцы, козы, да любое животное возьми - это мерзость. А с женщиной - тут
что-то совсем другое.
- А если с женщиной и козой одновременно - это что? - спросил Иоанн.
- В Дамаске это пять шекелей, - сказал я. - А если захочешь им помочь - шесть.
Джошуа двинул меня в плечо.
- Извини. Бородатый анекдот. - Я ухмыльнулся. - Не смог удержаться.
Иоанн закрыл глаза и потер виски так яростно, словно пытался выдавить из черепа
какое-то понимание.
- Так ты, значит, не хочешь, чтобы люди знали о твоей силе, потому что не понимаешь,
сможешь возлечь с женщиной или нет?
- Ну да. А кроме того, я понятия не имею, как быть Мессией, - ответил Джош.
- Ага, и это тоже, - добавил я.
- Надо спросить у Гиллеля, - сказал Иоанн. - Отец говорит, он мудрейший из
священников.
- Я спрошу у святая святых, - объяснил Джошуа. (А святая святых - это ковчег
Завета, такой ларец, где хранили скрижали, врученные Господом Моисею. Никто из моих
знакомых ее никогда не видел - ее держали во внутреннем покое Храма.)
- Но ведь это запрещено. В палату с ковчегом только священник может входить.
- М-да, задачка нам предстоит еще та, - сказал я.
Город напоминал огромную чашу, до краев наполненную паломниками, которых затем
выплеснули в бурливое море остального человечества. Когда мы пришли, все мужчины уже
выстроились до самых Дамасских ворот, ожидая очереди принести своих агнцев на заклание в
Храм. Весь город окутало чадом - целых десять тысяч жрецов Храма забивали ягнят и жгли на
алтаре их кровь и жир. Повсюду горели очаги: женщины готовили баранину. В воздухе висела
хмарь - восторг и ужас миллионной толпы и примерно такого же стада. Гнилое дыхание, пот и
моча воняли на полуденной жаре, в ней мешались блеянье ягнят, рев верблюдов, детский плач,
женские завывания, рокот невообразимого множества голосов: воздух загустел от звуков,
запахов, Господа Бога и самой истории. Вот здесь Авраам услышал слово Божье о том, что
народ его станет избранным, здесь иудеи освободились из египетского плена, здесь Соломон
выстроил первый свой Храм, по этим улицам бродили иудейские пророки и цари, и здесь
хранился ковчег Завета. Иерусалим. Именно сюда пришли я, Христос и Иоанн Креститель -
чтобы уяснить себе волю Божью, а если повезет, то и позекать на аппетитных девчонок. (А вы
что думали - нас только религия с философией парили?)
Семьи наши встали лагерем за северной городской стеной, под фортами Антонии -
крепости, которую Ирод выстроил в честь своего благодетеля Марка Антония. Две когорты
римских солдат, сотен двенадцать, не меньше, наблюдали со стен за храмовым двором.
Женщины мыли и кормили детвору, а мы с Джошуа помогали отцам подтаскивать ягнят
поближе к Храму.
Как-то на душе неспокойно, когда эдак тащишь животное на верную смерть. Нет,
жертвоприношения-то я и раньше видел, да и пасхального ягненка ел, но так, чтобы самому
участвовать, - это впервые. Я тащил животину на собственных плечах, а она сопела мне в
шею, как вдруг посреди всего этого шума, вони и суеты вокруг Храма выпала такая минутка -
тишина, и только ягненок дышит, да сердчишко у него колотится. Наверно, я как-то сильно с
шага сбился, потому что отец повернулся и что-то мне сказал, вот только слов я не расслышал.
Мы прошли в ворота и оказались во внешнем дворе Храма, где торговали жертвенной
птицей, а менялы обменивали шекели на монеты всего мира. Пробираясь по этой огромной
площади, запруженной тысячами мужчин и ягнят, дожидавшихся возможности попасть в Храм,
к алтарю, на бойню, ни одного человеческого лица я не разглядел. Я видел только лица ягнят -
одни спокойные и бессмысленные, другие животные закатили глаза и блеяли от ужаса.
Некоторых уже оглушили. Я скинул нашего ягненка с плеч, взял на руки, как младенца, и стал
пробираться назад, к воротам. Видимо, отец с Иосифом кинулись за мной вдогонку, но их лиц я
тоже не различил - вместо глаз у них была сплошная пустота, и я видел только глаза ягнят,
которых они тащили. Дыхание во мне замерло;
я не мог выбраться из Храма. Я не соображал, куда идти, - но уж точно не к алтарю.
Однако едва я собрался припустить бегом, чья-то рука поймала меня за рубаху, дернула и
развернула. Я очутился лицом к лицу с Джошем.
- Такова Божья воля, - произнес он. Затем возложил руки мне на голову, и дыхание
снова вернулось ко мне. - Все в порядке, Шмяк. Воля Божья. - И Джошуа улыбнулся.
Своего агнца он опустил на землю, но тот не убежал. Я уже тогда мог бы догадаться.
На тот Песах я не притронулся к ягненку. На самом деле с того дня я вообще не ем
баранину.
Глава 8
В ванной запереться удалось, но я успел прочесть всего несколько глав Нового
Завета, который кто-то присобачил к Писанию. Этот крендель, Матфей (очевидно,
совсем не тот Матфей, которого мы знали), похоже, кое-что упустил. Например, все,
что было с Джошуа от рождения до тридцати лет! Чего ж тут удивляться, что ангел
притащил меня обратно и велел эту книгу писать? Меня крендель пока не упомянул,
но прочел я только первые главы. Лучше особо не увлекаться, чтобы ангел ничего не
заподозрил. Сегодня он накинулся на меня, едва я вышел из ванной.
- Ты слишком долго там сидишь. Тебе не обязательно так долго там сидеть.
- Я тебе говорил. Чистоплотность - основное свойство моего народа.
- Ты не омывался. Иначе я бы слышал, как струится вода.
Я понял: если я не хочу, чтобы ангел нашел Библию, пора переходить в
контратаку. Я ринулся через весь номер, прыгнул к нему на постель и стиснул руки на
его глотке. Сжимая их все туже, я нараспев приговаривал:
- Я не трахался две тыщи лет. Я не трахался две тыщи лет. Я не трахался две
тыщи лет.
Приятное ощущение - в словах зазвучал некий ритм, и с каждым слогом я давил
все сильнее и сильнее.
Затем я на секунду прервал удушение небесного воина - чтобы с размаху заехать
ему по алебастровой щеке. Это была ошибка. Он перехватил мою руку правой, левой
схватил меня за волосы, неспешно поднялся на ноги и воздел меня к потолку.
- Ой-ё-ё-ё-ё-ёй, - сказал я.
- Так ты, стало быть, не трахался две тыщи лет? И что же это значит?
- Ой-ё-ё-ё-ёй, - ответил я.
Ангел поставил меня на ноги, но волосы не отпустил. - Ну?
- Это значит, что два тысячелетия у меня не было женщины. Тебя что, телевизор
новым словам не научил?
Он бросил взгляд на экран - тот, разумеется, светился.
- Я не наделен твоим даром языков. Как это связано с моим удушением?
- Я хотел тебя придушить, поскольку - еще раз - ты туп, как дерн под ногами.
У меня две тысячи лет не было секса. А у мужчин есть свои потребности. Какого
черта, по-твоему, я так долго сижу в ванной?
- А-а, - изрек ангел. - Так ты, значит... Ты вот что... А ведь это...
- Раздобудь мне женщину, и я, может, перестану надолго запираться в ванной.
Если ты понимаешь, о чем я.
Великолепная деза, подумал я.
- Женщину? Нет, женщину не могу. Пока.
- Пока? Значит ли это...
- О, узри же! - Ангел отвернулся от меня так, словно я был столпом пара. -
"Скорая помощь" начинается.
При этих словах я понял, что Библия осталась моей тайной. Но что он имел в
виду, сказав "пока"?
Крендель Матфей хотя бы упоминает волхвов. Всего одной фразой, но больше в
этом евангелии все равно нет ничего стоящего.
На второй день в Иерусалиме мы отправились к великому ребе Гиллелю. ("Ребе" на
иврите означает "учитель", по вы это и так знаете, правда?) Гиллелю, судя по виду, стукнуло
уже лет сто, борода и волосы у него были седы и длинны, глаза - мутны, а зрачки подернулись
молочной пенкой. От постоянного сидения на солнце его кожа выдубилась чуть ли не до
черноты, а нос был длинный и крючковатый. В общем, он напоминал огромного слепого орла.
Все утро он проводил занятия во внешнем дворе Храма. Мы сидели тихо, слушали, как он
читает стихи Торы и толкует их, отвечает на вопросы и спорит с фарисеями, которые пытались
сунуть Закон во всякую щелочку повседневного уложения жизни.
Под конец лекции Иаакан-верблюдосос, суженый моей возлюбленной Мэгги, спросил
Гиллеля, грешно ли кушать яйцо, снесенное курицей в Шабат.
- Ты что - совсем остолоп? Да Господу совершенно пофиг, чем занимается курица в
Шабат, нимрод! Она же курица! Вот если еврей снесет в Шабат яйцо, это, наверно, грех и
будет. Тогда и придешь ко мне. А иначе не трать, блин, мое время, со своей белибердой. Теперь
же пошел отседова, я жрать хочу, и мне пора вздремнуть. Все вы - валите к буйволу.
Джошуа глянул на меня и улыбнулся.
- Я от него не ожидал, - прошептал он.
- Нимрода на глаз определяет... эм-м... то есть на слух, - сказал я. (Нимрод - это был
такой древний царь, он умер от удушья, поимев неосторожность перед своей охраной
поразмышлять вслух, каково будет засунуть голову себе в зад.)
Пацанчик помоложе нас помог старику встать на ноги и повел его к воротам Храма. Я
подбежал и взял священника за другую руку.
- Ребе, тут один мой друг пришел издалека, чтобы с тобой поговорить. Ты ему не
поможешь?
Старик остановился.
- Ну и где этот твой друг?
- Вот он.
- А чего ж тогда он сам за себя не говорит? Ты от-куль такой, малец?
- Из Назарета, - сказал Джошуа. - Но родился я в Вифлееме. Меня зовут Джошуа бар
Иосиф.
- А, ну да. Я с твоей матушкой разговаривал.
- Правда?
- Еще бы. Всякий раз, как они с твоим отцом в Иерусалим на праздник приходят, она со
мной встречи добивается. Считает тебя Мессией.
Джош резко сглотнул.
- А я - он? Гиллель фыркнул:
- А что - хочется?
Джошуа посмотрел на меня, будто за подсказкой. Я пожал плечами.
- Не знаю, - наконец ответил Джош. - Я думал, мне это просто полагается.
- Ты тоже считаешь себя Мессией?
- Я не уверен, что должен об этом говорить.
- Умно, - вымолвил Гиллель. - Ты и не должен об этом говорить. Думай, что ты
Мессия, сколько влезет, но сказать - ни-ни.
- Но если я им не скажу, как же они узнают?
- Вот именно. Если так хочется, можешь считать себя хоть пальмой, только никому об
этом не рассказывай. Хоть стаей чаек - только об этом ни слова. Понял меня? А теперь мне
кушать пора. Я стар, я проголодался, поэтому я пошел кушать, чтоб не умереть до ужина на
пустой желудок.
- Но он же действительно Мессия, - сказал я.
- Во как? - Гиллель схватил меня за плечо, нащупал мою голову и заорал в самое ухо:
- А что ты в этом понимаешь? Сопля невежественная! Тебе сколько? Двенадцать?
Тринадцать?
- Тринадцать.
- Как ты вообще в тринадцать лет можешь чего-то соображать? Мне восемьдесят четыре,
и то я ни хрена не знаю.
- Но ты ведь мудрый, - сказал я.
- Я мудр ровно настолько, чтобы понимать: я ни хрена не знаю. А теперь пошел
отседова.
- Мне спросить у святая святых? - поинтересовался Джошуа.
Гиллель замахнулся, чтобы закатить Джошу оплеуху, но промазал почти на фут.
- Это ящик. Я его видел - когда еще мог видеть - и точно тебе говорю: это просто
ящик. И еще знаешь что? Если в нем когда-то и были скрижали, то теперь их там точно нет. А
поэтому, если хочешь поболтать с ящиком, валяй. К тому же тебя наверняка казнят за попытку
пробраться в покой, где он стоит.
Казалось, из Джоша весь дух вышибло; я думал, он тут же грохнется в обморок. Как
может величайший учитель всего народа Израилева так непочтительно отзываться о ковчеге
Завета? Как может человек, явно знающий всю Тору наизусть, а также все учения, написанные
после нее, утверждать, что он ни хрена не знает? Гиллель, похоже, уловил беспокойство
Джоша.
- Слышь, малец, твоя матушка говорит, в Вифлеем какие-то мудрецы забредали - на
тебя поглядеть, когда ты родился. Они наверняка чего-то знали - то, что другим неведомо. Не
сходить ли тебе лучше к ним, а? У них и спросишь, как Мессией стать.
- Так ты, значит, сам ему не скажешь? - снова встрял я.
И снова Гиллель потянулся к Джошу - на сей раз без гнева. Нашел его щеку и погладил
трясущейся ладонью.
- Не верю я, что Мессия явится, да мне сейчас уже и без разницы. Народ наш столько
времени провел в рабстве или под пятой иноземных царей, что поди теперь разбирайся: может,
воля Божья вовсе не в том, чтоб нам быть свободными? Кто может точно сказать, что Господь
нами вообще интересуется, - помимо того, что разрешил нам жить на белом свете? Мне лично
кажется, наплевать ему на нас и растереть. Ты вот что запомни, малец. Будь ты Мессией, будь
ты ребе, да будь ты хоть простым крестьянином, вот самое главное, чему я могу тебя научить, и
больше я ни шиша не знаю. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.
Запомнишь? Джошуа кивнул, и старик улыбнулся.
- Ступай искать своих мудрецов, Джошуа бар Иосиф.
Но мы остались в Храме, и Джош принялся доставать всех до единого священников,
охранников и даже фарисеев, желая разузнать хоть что-нибудь о волхвах, которые приходили в
Иерусалим тринадцать лет назад. Событие явно не настолько великое для публики, как для
семейства Джоша: никто и понятия не имел, о чем он толкует.
За этим занятием прошло часа два, и под конец Джош уже практически орал на фарисеев:
- Их трое. Волхвы. Пришли потому, что увидели звезду над Вифлеемом. Пришли со
златом, ладаном и миррой в руках. Ну давайте, вы же старые. Значит, мудрые должны быть.
Думайте!
Что и говорить, такое обращение им пришлось не по нутру.
- Что за сопляк сомневается тут в нашей мудрости? Тору не знает, Пророков не знает -
и туда же, укорять нас за то, что мы не упомнили каких-то бродяг.
Зря они это сказали. Никто не изучал Тору ревностнее. Никто лучше его не знал Писания.
- А ты спроси меня, фарисей, - сказал Джошуа. - Спроси что хочешь.
Если вдуматься, конечно, сейчас - несколько повзрослев, пожив, умерев и восстав из
праха, - я понимаю: наверное, большего хамства, чем юный всезнайка, и представить себе
невозможно. Разумеется, это возрастное - думать, что знаешь все на свете. Но теперь я
сочувствую тем бедолагам, что взялись в тот день допрашивать Джошуа во дворе Храма. Тогда
я, конечно, завопил:
- Покарай этих засранцев, Джош!
Он провел там несколько дней. Даже сходить поесть не захотел - я сбегал в город и
притащил ему еды. Сначала его допрашивали фарисеи, но потом и кое-какие священники
подтянулись из Храма - нет-нет да и вставить каверзный вопросик о каком-нибудь забытом
еврейском царе или полководце. Джоша заставляли наизусть перечислять все генеалогии всех
книг Библии, и он ни разу не запнулся. Я же оставил его спорить и бродил по Святому городу в
поисках Мэгги, а когда понял, что мне ее не найти, - в поисках вообще каких-нибудь
девчонок. Спал я в родительском лагере, полагая, что и Джош каждый вечер возвращается под
отчий кров. Но я ошибался. Когда закончилось пасхальное пиршество и мы уже собирали
манатки, к нам в панике прибежала Мария.
- Шмяк, ты Джошуа не видал?
Бедняжка была просто в отчаянии. Мне захотелось утешить ее, поэтому я раскрыл ей
объятья, чтобы прижать к себе и успокоить.
- Мария, бедная, уймись. С Джошем все в порядке. Поди сюда, я тебя приголублю.
- Шмяк!
Я думал, она мне сейчас звезданет промеж глаз.
- Он в Храме. Господи, вот так захочешь проявить сострадание - и что получишь?
Но она уже унеслась прочь. Я нагнал их, когда она за руку выволакивала Джоша из
Храма.
- Ты же насмерть нас перепугал.
- Должна была знать, что отыщешь меня ты в доме отца моего, - отбивался Джошуа.
- Нечего меня тут "отцом" попрекать, Джошуа бар Иосиф! Заповедь что говорит?
Почитай отца своего и мать свою. А я сейчас что-то никакого почета не чувствую. Мог бы
хоть записку прислать, зайти сказать, где ты будешь.
Джошуа посмотрел на меня умоляюще: выручай, мол, старик.
- Я честно пробовал ее утешить, Джош, но она и слушать ничего не захотела.
Позже я догнал их по дороге в Назарет, и Джошуа подманил меня поближе.
- Мама считает, что по крайней мере одного волхва найти можно, а уж он скажет, где
искать остальных.
Мария кивнула:
- Одного звали Валтасар - черный такой, говорил, что он из деревни к северу от
Антиохии. Он из той троицы один хоть как-то на иврите говорил.
Мне б ее уверенность. Хоть карт я в жизни не видел, "к северу от Антиохии" звучало как
место большое, невнятное и жуткое.
- А еще что-нибудь на них есть?
- Да. Двое других пришли с Востока по Шелковому пути. Их звали Мельхиор и Гаспар.
- Значит, в Антиохию, - заключил Джошуа. Похоже, информация, полученная от
матушки, его вполне удовлетворяла: будто, узнав имена волхвов, он, считай, их нашел. Но я
сказал:
- Стало быть, ты собираешься идти в Антиохию, предполагая, что там кто-нибудь
вспомнит человека, вроде бы жившего где-то на севере тринадцать лет назад?
- Не просто человека - волхва, - ответила Мария. - Богатого эфиопа. Как ты
думаешь, их там сколько?
- Их там может вообще не оказаться - ты об этом подумала? Он уже умереть мог.
Переехать в другой город.
- В таком случае, я ведь все равно уже буду в Антиохии, - сказал Джошуа. - И оттуда
пройду по Шелковому пути и разыщу остальных.
Я ушам своим не поверил.
- Ты ж не один туда пойдешь.
- Один, разумеется.
- Но, Джош, ты беззащитен в этом мире. Ты ведь , только Назарет и знаешь, а тут люди
нищие и глупые.
Не принимай на свой счет, Мария. Ты будешь, как... э-э... агнец среди волков. Тебе
нужен я. Кому-то же надо за тобой присматривать.
- А что ты такого можешь, чего я не умею? На латыни говоришь ужасно, на греческом с
большим трудом, а на иврите - с акцентом.
- Ну да. А если к тебе по дороге в Антиохию подойдет незнакомый человек и спросит,
сколько у тебя с собой денег, ты ему что ответишь?
- В зависимости от того, сколько у меня с собой денег.
- Нет тут никакой зависимости. У тебя даже на корку хлеба не хватит. И вообще ты
бедный побирушка.
- Но это же неправда.
- Вот именно.
Мария приобняла сына за плечи:
- Он дело говорит, Джошуа.
Джош наморщил лоб, словно задумался, но я точно знал - он рад слышать, что я хочу
пойти с ним.
- Когда выходим?
- Когда, Мэгги говорила, у нее свадьба?
- Через месяц.
- Значит, до нее. Я не хочу тут быть, когда это случится.
- Я тоже, - сказал Джошуа.
Поэтому следующие несколько недель мы готовились к путешествию. Мой отец решил,
что я совсем спятил, а мать явственно обрадовалась, что в доме освободится хоть немного
места. Кроме того, все были довольны, что собирать деньги на невесту мне придется не сразу.
- Так сколько тебя не будет? - спросила мать.
- Не знаю. До Антиохии идти вообще-то не так долго, но бог весть сколько мы там
пробудем. Потом пойдем по Шелковому пути, а это, наверное, длинная дорога. Не видел я, чтоб
у нас тут поблизости шелка росли.
- Так возьми шерстяную тунику - вдруг холодно? Вот и все мамино напутствие. Ни
"Зачем ты идешь?", ни "Чего ищешь?". Просто: "Возьми шерстяную тунику". Вот же
господи... Отец поддержал меня больше.
- Я могу дать немного денег на дорогу, или можем купить тебе осла.
- Наверное, деньгами лучше. Осел нас двоих не снесет.
- А кого это вы там искать собрались?
- Волхвов, похоже.
- А с волхвами вам нужно поговорить зачем?
- Затем, что Джош хочет понять, как ему быть Мессией.
- А, ну да. И ты веришь, что Джош - Мессия?
- Да, но это не главное. Главное - он мой друг. Не могу же я его бросить.
- А если он не Мессия? Что, если вы найдете этих своих волхвов и они тебе скажут, что
никакой он не особенный, а просто обычный парнишка?
- Ну, в таком случае ведь я ему там еще сильнее понадоблюсь, правда?
Отец рассмеялся:
- Да уж наверняка. Главное - возвращайся, Левий, и не забудь привести обратно своего
друга Мессию. Теперь на Песах придется три места за столом оставлять. Одно для Илии, одно
для моего потерянного сына, и одно - для его кореша Мессии.
- Только не сажай Джоша рядом с Илией. Если эти парни заведутся на религию, никому
от них покоя не будет.
И случилось так, что лишь за четыре дня до свадьбы Мэгги мы Джошем смирились с тем,
что одному из нас придется сказать ей: мы уходим. Спорили мы весь день, но выпало мне. Я
видел, как Джошуа давил в себе такие страхи, что и взрослый вряд ли выдержит, но нести
плохую новость Мэгги было ему не под силу. Я взял эту задачу на себя и притом постарался,
чтобы у Джоша сохранились остатки достоинства:
- Ссыкло!
- Ну как я могу ей сказать, что мне больно видеть, как она выходит за эту жабу?
- Во-первых, подобным сравнением ты оскорбляешь всех жаб повсеместно, а во-вторых,
почему ты считаешь, что мне это сделать легче?
- Потому что ты круче.
- Ой, вот только этого не надо, а? Кувыркаться тут и думать, что я не замечу, как ты
мной манипулируешь? Она обязательно расплачется. А я терпеть не могу, когда она плачет.
- Я знаю, - сказал Джош. - Мне тоже больно. Очень. - И он возложил руку мне на
голову, и я почувствовал себя лучше и гораздо сильнее.
- Только не пробуй на мне эту свою абракадабру, "Сын Божий". Ты все равно ссыкло.
- Если так, то пусть так оно и будет. Так и запишем.
Ну вот, Джош. Вот и записали. (Странно, слово "ссыкло" на этом языке - то же
самое, что и в моем родном арамейском. Как будто слово ждало меня две тысячи лет,
чтобы я смог его тут записать. Странно.)
Мэгги
...Поділитися у соцмережах
