Жанр: Фантастика
Агнец
...ли.
- Может, остановимся, я хоть сандалию почищу? Найди мне палку, а? Там куча здоровая
была, с мою голову.
- Шмяк, ты меня не слушаешь.
- Слушаю-слушаю. Знаешь, Джошуа, мне кажется, Закон не для тебя писан. В смысле,
ты ж Мессия, правильно? Тебе сам Бог должен велеть то, чего ему хочется, или как?
- Я уже спрашивал, но не было мне ответа.
- Слушай, у тебя все здорово получается. Может, старуха снова жить не захотела,
потому что упрямая была. Старики - они все такие. На моего деда целый кувшин воды нужно
было вылить, чтоб он проснулся. Попробуй в следующий раз с молодым покойником.
- А если я не Мессия?
- То есть ты не уверен? Тебе что, ангел ничего не сказал? Или ты думаешь, Господь с
тобой такие шутки шутит? Знаешь, вряд ли. Я, конечно, Тору знаю не так хорошо, как ты, но не
помню, чтобы у Господа было чувство юмора.
Вот - улыбнулся наконец.
- Он же мне дал тебя в лучшие друзья, правда?
- Помог бы мне палку найти, друг.
- Как ты думаешь, из меня каменотес хороший выйдет?
- Главное, чтоб не лучше меня. Мне больше не надо.
- Ты смердишь.
- А я тебе всю дорогу о чем?
- Ты правда считаешь, что я Мэгги нравлюсь?
- Ты каждое утро так будешь? Потому что если да, на работу можешь один ходить.
Врата Сефориса походили на воронку всего человечества. Изнутри к своим полям и
рощам текли крестьяне, внутрь - строители и ремесленники, по обочинам дороги торговцы
всучивали прохожим товар, а в канавах стонали нищие. Мы с Джошуа остановились у ворот
полюбоваться на это столпотворение, и нас чуть не затоптал караван ослов, груженных
корзинами с камнем.
Нет, города-то мы и раньше видели. Иерусалим в пятьдесят раз больше Сефориса, и на
праздники мы туда часто ходили, но то был еврейский город - самый еврейский город.
Сефорис же - римская крепость в Галилее, и едва мы увидели у ворот статую Венеры, сразу
поняли - заграница.
Локтем я ткнул Джошуа под ребра:
- Глянь - кумир. - Раньше я никогда не видел, чтобы так изображали человеческие
формы.
- Грех, - ответил Джошуа.
- Голая.
- Не смотри.
- Совсем голая.
- Запрещено. Надо уйти отсюда и поискать твоего отца. - Джош поймал меня за рукав и
втащил в ворота.
- И как только они такое позволяют? - спросил я. - Наши бы точно снесли.
- А они и сносили - банда зилотов. Мне Иосиф рассказывал. Римляне их поймали и
распяли всех вдоль этой дороги.
- Ты не говорил.
- Иосиф не велел.
- А у нее груди было видно.
- Не думай о них.
- Как я могу о них не думать? Я никогда в жизни грудь не видал без прицепленного к
ней младенца. А так они, если парами... более дружелюбные, что ли.
- Мы где должны работать?
- Отец велел прийти на западную окраину, и там увидим, где ведутся работы.
- Тогда пошли. - Он по-прежнему тянул меня, низко опустив голову, - точь-в-точь
разгневанный мул.
- А как ты думаешь, у Мэгги груди тоже так выглядят?
Отца наняли строить дом для зажиточного грека. Когда мы с Джошем пришли на
стройплощадку, отец уже был там - командовал рабами, которые поднимали обтесанный
камень на стену. Видимо, я не этого ожидал. Наверное, удивился, что кто-то вдруг станет
подчиняться распоряжениям моего отца. Рабами были нубийцы, египтяне, финикийцы,
преступники, должники, военнопленные, незаконнорожденные: жилистые грязные люди в
одних сандалиях и набедренных повязках. В другой жизни они бы командовали армиями или
пировали во дворцах, но тут потели на утреннем холодке и ворочали камни, которые и ослу
хребет переломят.
- Они твои рабы? - спросил у моего отца Джошуа. - Я разве богат, Джошуа? Нет, это
рабы римлян.
Грек, который будет жить в этом доме, нанял их специально для строительства.
- А почему они делают то, что ты им говоришь? Их же так много. А ты - всего один.
Отец ссутулился.
- Надеюсь, ты никогда не увидишь, что свинчатка на римской плети делает с
человеческим телом. А все эти люди видели - и одного взгляда хватает, чтобы подкосить
человеческий дух. Я молюсь за них каждый вечер.
- Терпеть не могу римлян, - сказал я.
- Вот как, малец, значит, а? - раздался голос у меня за спиной.
- Привет тебе, центурион, - сказал отец, и глаза у него расширились от ужаса.
Мы с Джошуа обернулись и увидели Юстуса Галльского - центуриона с похорон в
Яфии. Теперь он стоял среди рабов.
- Алфей, похоже, ты растишь целый помет зилотов. Отец положил руки нам с Джошуа
на плечи:
- Это мой сын Левий и его друг Джошуа. Сегодня они поступают ко мне в ученики. Еще
совсем мальчишки, - как бы извиняясь, прибавил он.
Юстус подошел, быстро глянул на меня и надолго уставился на Джошуа.
- Я тебя знаю, парнишка. Я тебя уже где-то видел.
- Похороны в Яфии, - быстро сказал я. Мои глаза просто прилипли к короткому мечу с
осиной талией, что висел на поясе центуриона.
- Не-ет, - протянул центурион, как бы шаря в памяти. - Не в Яфии. Я видел это лицо
на картинке.
- Не может быть, - сказал отец. - Нам вера запрещает изображать человеческие
формы.
Юстус сердито посмотрел на него:
- Я знаком с примитивными поверьями твоего народа, Алфей. Но парнишка мне все
равно известен.
Джошуа, задрав голову, с непроницаемым выражением таращился на центуриона.
- Так тебе, значит, рабов жалко, малец? Ты бы освободил их, если б смог?
Джош кивнул:
- Освободил бы. Дух человека должен принадлежать человеку, чтобы его можно было
посвятить Господу.
- Знаешь, лет восемьдесят назад был один раб, и он говорил примерно то же самое.
Собрал против Рима войско рабов, разбил две наши армии, захватил все территории к югу от
столицы. Эту историю теперь должен знать каждый римский солдат.
- Почему? И что было дальше? - спросил я.
- Мы его распяли, - ответил Юстус. - У дороги. И тело его расклевали вороны. А
урок, который мы все должны запомнить, - никто не смеет подняться против Рима. И тебе
этот урок следует выучить, мальчик. Вместе с ремеслом каменотеса.
Тут к нам подошел еще один римский солдат - простой легионер, без плаща и красного
гребня на шлеме. Юстусу он сказал что-то на латыни, посмотрел на Джошуа и замолчал. А
потом сказал - по-арамейски, хоть и с сильным акцентом:
- Эй, а я ж этого парнишку на хлебе как-то видал.
- Это не он, - ответил я.
- В самом деле? А как похож.
- Не-а, на хлебе другой парнишка был.
- Это был я, - сказал Джошуа.
Я влепил ему запястьем прямо в лоб, и он брякнулся оземь.
- Не, не он. Этот ненормальный. Извини. Солдат покачал головой и поспешил вслед за
командиром.
Я протянул Джошу руку и помог подняться.
- Тебе еще придется научиться врать.
- Правда? Но я чувствую, что я здесь для того, чтобы глаголить истину.
- Ну еще бы. Только не сейчас.
Трудно понять, как я представлял себе работу каменотеса, но вот что наверняка: уже через
неделю Джошуа жалел, что не стал плотником. Тесать огромные валуны крохотным зубилом -
работа не из легких. Но кто ж знал?
- "Оглядись, ты видишь вокруг деревья? - дразнился Джошуа. - Камни, Джош,
камни".
- Трудно лишь потому, что мы толком не понимаем, что делаем. Потом станет легче.
Джошуа посмотрел на моего отца: голый по пояс, тот обтесывал камень величиной с
целого осла. Дюжина рабов ждала, когда глыбу можно будет поднять на место. Отец был весь в
серой пыли, а между напряженными мышцами по спине и рукам текли темные ручьи пота.
- Алфей, - окликнул его Джошуа, - а когда мы научимся, работать станет проще?
- Легкие забиваются каменной пылью, глаза начинает резать от солнца и крошки из-под
зубила. Все силы и саму кровь свою вкладываешь в каменные постройки для римлян, а они
отбирают твои заработанные деньги как налоги, чтобы кормить своих солдат, которые
приколачивают к крестам твоих собратьев, поскольку те хотят быть свободными. Ты срываешь
себе спину, кости скрипят, жена пилит, дети разевают голодные рты, будто птенцы в гнезде.
Каждую ночь падаешь без сил в постель, усталый и избитый, молишь Господа, чтобы послал
тебе ангела смерти и тот забрал бы тебя во сне, чтоб тебе не пришлось встречать новое утро. Но
есть и свои минусы.
- Спасибо, - ответил Джошуа и посмотрел на меня, вопросительно воздев бровь.
- А мне, к примеру, нравится. Я готов камней потесать. Посторонись, Джош, у меня аж
зубило горит. Перед нами вся жизнь разлеглась нескончаемым базаром, и я жду не дождусь,
когда смогу вкусить всех сластей, что она сует нам прямо в рот.
Джош склонил голову набок, словно очень удивленная собака.
- Из ответа твоего отца я этого не понял.
- Это сарказм, Джош.
- Сарказм?
- От греческого "саркасмос". Кусать губы. Означает, что ты говоришь не то, что
думаешь на самом деле, но люди тебя понимают. Изобрел я, назвал Варфоломей.
- Ну, если это назвал деревенский дурачок - штука стоящая, в этом я убежден.
- Вот видишь, ты все понял.
- Что понял?
- Сарказм.
- Да нет же, это я и хотел сказать.
- Ну еще бы.
- И это сарказм?
- Думаю, ирония.
- А какая разница?
- Понятия не имею.
- Так ты сейчас иронизируешь, да?
- Нет. Вообще-то не знаю.
- Может, лучше дурачка спросим?
- Во-от, теперь-то уж точно понял.
- Что?
- Сарказм.
- Шмяк, ты уверен, что тебя сюда не дьявол прислал, чтоб меня злить?
- Фиг знает. И как, у меня получается? Ты злишься?
- Ага. И руки болят от зубила и молотка. - И он дерябнул по зубилу деревянным
молотком так, что нас обсыпало градом каменных осколков.
- Может, меня сюда послал Господь, чтобы я убедил тебя стать каменотесом, а тебя бы
так достало камни тесать, что ты бы поскорее пошел и сделался Мессией.
Он снова ударил по зубилу, после чего долго отплевывался от каменной крошки.
- Я не умею быть Мессией.
- И что с того? Неделю назад мы не умели тесать камни, а погляди на нас теперь. Как
только поймешь, что делаешь, все станет легче.
- Опять иронизируешь?
- Господи, надеюсь, что нет.
Грека, нанявшего моего отца строить дом, мы увидели только месяца через два.
Низенький мягкотелый человечек в тоге такой же белой, как у жрецов-левитов, а по краю
золотом выткан орнамент из сплетающихся прямоугольников. Грек прибыл на паре колесниц,
за которыми своим ходом следовали два раба-прислужника и полдюжины телохранителей -
похоже, финикийцев. На паре колесниц - потому что в первой с возничим ехал он сам, а к ней
была прицеплена вторая, и в ней стояла десятифутовая мраморная статуя голого мужика. Грек
выбрался из повозки и направился прямо к моему отцу. Мы с Джошуа месили раствор, но
остановились посмотреть.
- Кумир, - сказал Джошуа.
- Вижу, - сказал я. - Но если уж речь зашла о кумирах, Венера у городских ворот мне
больше нравится.
- Нееврейская статуя, - сказал Джошуа.
- Явно нееврейская. - Мужское достоинство статуи, хоть и внушительное, осталось
необрезанным.
- Алфей, - сказал грек, - почему ты еще не настелил пол в гимнасии? Я специально
привез эту статую, чтобы стояла в гимнасии, а вместо гимнасия только яма в земле.
- Я же тебе говорил - тут грунт непригоден для строительства. Я не могу строить на
песке. Пришлось заставить рабов рыть котлован, пока не уткнулись в скальную породу. Теперь
котлован нужно завалить камнями и все утрамбовать.
- Но я уже хочу поставить статую, - заныл грек. - Ее мне из самих Афин привезли.
- А ты хочешь, чтобы вокруг твоей драгоценной статуи весь дом обрушился?
- Не смей со мной так разговаривать, еврей. Я тебе хорошо плачу, чтобы ты мне строил.
- Я и строю, притом качественно, а это не значит - на песке. Поэтому убирай свою
статую на склад и не мешай мне работать.
- Все равно выгружайте. Эй, рабы, помогите выгрузить мою статую. - Грек обращался
к нам с Джошуа. - Все вы, помогайте выгружать. - Он ткнул в рабов, которые с его прибытия
только делали вид, что работают: они пока не сообразили, стоит ли им выглядеть частью
проекта, которым недоволен заказчик. Все подняли головы с удивленным выражением на
лицах: "Кто, я?" - а на всех языках, я заметил, это звучит одинаково.
Рабы сгрудились у колесницы и принялись развязывать веревки. Грек посмотрел на нас с
Джошем:
- Вы оглохли, рабы? Помогите им! - Он подскочил к своей колеснице и вырвал у
возничего хлыст.
- Они не рабы, - сказал отец. - Это мои подмастерья.
Грек молнией развернулся к нему:
- А мне какое дело? Шевелитесь, сопляки! Ну?
- Нет, - ответил Джошуа.
Мне показалось, что грек сейчас лопнет. Он поднял хлыст.
- Что ты сказал?
- Он сказал - "нет". - Я шагнул к Джошуа.
- Мой народ считает, что статуи - кумиры. Это грех, - сказал отец, и в голосе его
звучала паника. - Мальчики просто хранят верность нашему Богу.
- А это - статуя Аполлона, единственного подлинного бога, и они сейчас помогут ее
выгрузить, да и ты вместе с ними, или я найду себе другого строителя.
- Нет, - повторил Джошуа. - Мы не станем.
- Во-во, лепрозная банка верблюжьих соплей, - подтвердил я.
Джошуа глянул на меня с отвращением:
- Господи, Шмяк...
- Что, перебор?
Грек завизжал и взмахнул хлыстом. Перед тем как прикрыть голову руками, я успел
заметить только, что отец мой кинулся к греку. Я бы принял удар за Джоша, только без глаза
оставаться не хотелось. Я уже внутренне съежился, но хлыст меня не ужалил. Раздался глухой
стук, потом что-то лязгнуло, а когда я отнял руки от лица, грек уже валялся на спине, вся тога в
пыли, и рожа его побагровела от злости. Хлыст вытянулся за ним во всю длину, и на самом
кончике утвердился подкованный сапог центуриона Гая Юстуса Галльского. Грек перекатился
по земле, уже готовый обрушить весь свой гнев на того, кто посмел остановить его руку, но,
увидев римлянина, сник и сделал вид, что его просто одолел кашель.
Один из телохранителей ринулся было на выручку хозяину, но Юстус ткнул в него
пальцем:
- Шаг назад - или ты хочешь, чтобы сапог Римской империи обрушился на твой
затылок?
Телохранитель резво шагнул в строй.
Римлянин осклабился, точно хрумкающий яблоком мул: его совершенно не волновало,
что грек ударил лицом в грязь.
- Так что, Кастор, верно ли я тебя понял? Тебе нужно больше римских рабов, чтобы
закончить строительство? Или же правда то, что люди о греках болтают: бичевать мальчиков
для них - развлечение, а не наказание?
Поднимаясь на ноги, грек отхаркивался пылью.
- Алфей, тех рабов, что у меня есть, тебе хватит? - Он повернулся к отцу с мольбою во
взгляде.
Отец, кажется, попал между двух зол и никак не мог решить, какое из них меньше.
- Вероятно, - наконец выдавил он.
- Вот и славно, - сказал Юстус. - Я рассчитываю получить премию за те
сверхурочные, что им приходится на тебя работать. Продолжайте.
Юстус прошелся по стройплощадке, не обращая ни малейшего внимания на то, что все не
сводят с него глаз. Перед нами с Джошем он остановился.
- Лепрозная банка верблюжьих соплей, значит? - вполголоса переспросил он.
- Древнееврейское благословение, - отважился я.
- Вам, ребятки, самое место в горах, с другими мятежниками. - И римлянин хохотнул,
взъерошил нам волосы и ушел.
В тот вечер - по пути домой в Назарет - закат снова красил холмы розовым. Помимо
того, что Джоша вымотала работа, он, казалось, был раздосадован происшествием.
- А ты это знал - что нельзя ничего на песке строить?
- Конечно. Отец про это уже давно твердит. То есть строить, конечно, можно, только все
развалится.
Джошуа задумчиво кивнул:
- А на почве? На простой земле? На ней можно?
- Лучше всего на камне. Но и утрамбованная грязь, наверное, сойдет.
- Надо будет запомнить.
В те дни, начав работать у отца, с Мэгги мы виделись редко. Я поймал себя на том, что с
нетерпением жду Шабата, когда мы пойдем в синагогу и я смогу потусоваться снаружи, с
женщинами, пока мужчины внутри будут слушать Тору или диспуты фарисеев. Только так я
смогу поговорить с Мэгги без Джошуа: хоть он и презирал фарисеев уже тогда, но понимал, что
у них можно чему-то научиться, а потому собирался весь Шабат просидеть в синагоге. Мне до
сих пор не дает покоя мысль: не было ли то время, украдкой проведенное с Мэгги, какой-то
изменой Джошу. Но позже, когда я об этом спросил, он ответил:
- Господь не прочь извинить тебе грех того, что ты - дитя человеческое, однако ты и
сам должен прощать себя за то, что некогда был ребенком.
- Наверно, так и надо.
- Конечно, так и надо, я ведь сын Божий, балбес. А кроме того, Мэгги ведь все равно
хотелось только обо мне говорить, правда?
- Не всегда, - соврал я.
В Шабат перед убийством я наткнулся на Мэгги у синагоги - она сидела в одиночестве
под финиковой пальмой. Я подгреб к ней поболтать, но почему-то не мог оторвать взгляда от
собственных ног. Я знал, что стоит мне заглянуть в ее глаза - и я забуду, что хотел сказать,
поэтому смотрел на нее лишь урывками: так смотрят на солнце в жаркий день, как бы проверяя,
на месте ли источник духоты.
- Где Джошуа? - Таковы, разумеется, были первые ее слова.
- С мужчинами учится.
Ответ, похоже, ее несколько разочаровал, но спустя секунду ее лицо посветлело.
- Как ваша работа?
- Трудно. Играть мне нравилось больше.
- А на что Сефорис похож? На Иерусалим?
- Нет, поменьше. Но римлян тоже много. - Римлян она уже видела. Нужно было чем-то
ее поразить. - И еще там куча кумиров - статуй разных людей.
Мэгги прикрыла рот ладошкой и хихикнула.
- В самом деле, статуи? Я бы хотела посмотреть.
- Так пойдем с нами. Выходим завтра утром, очень рано, пока никто не проснулся.
- Не могу. Что я маме скажу?
- Скажи, что идешь в Сефорис с Мессией и его корешем.
Она распахнула глаза, и я быстро отвел взгляд, чтобы не поддаться чарам.
- Нельзя так говорить, Шмяк.
- Я видел ангела.
- Ты же сам говорил, что об этом нельзя рассказывать.
- Я пошутил. Скажи маме, что я нашел пчелиный рой и позвал тебя собирать мед, пока
пчелы с утра на холоде еще сонные. Сегодня полнолуние, все будет хорошо видно. Может, и
поверит.
- Может, только она же поймет, что я солгала, если я меду домой не принесу.
- Тогда скажешь ей, что это оказалось осиное гнездо. Она все равно считает нас с
Джошем придурками, правда?
- Джоша она считает малость тронутым, а вот тебя - да, тебя она считает придурком.
- Вот видишь, мой план действует. Ибо сказано: "Если мудрец всегда кажется глупцом,
его промахи никого не разочаруют, а успехи - приятный сюрприз".
Мэгги шлепнула меня по ноге:
- Нигде такое не сказано.
- Сказано-сказано. Имбецилы, глава три, стих семь.
- Нет никакой Книги Имбецилов.
- Тогда, может, Ишакий четыре-пять?
- Ты это сам придумал.
- Пошли с нами, а в Назарет вернешься еще до того, как надо будет за водой утром идти.
- Зачем так рано? Что вы там задумали?
- Будем делать обрезание Аполлону.
Она ничего на это не сказала - лишь посмотрела так, будто у меня на лбу огненными
буквами отпечаталось: "Врун".
- Это не я придумал, - сказал я. - Это все Джошуа.
- Тогда пойду, - сказала она.
Глава 5
Аллилуйя, получилось. Я наконец заставил ангела выйти из номера. Все было так.
Разиил позвонил портье и распорядился прислать в номер Хесуса. Через
несколько минут наш друг-латинос стоял навытяжку возле ангельского ложа.
- Скажи ему, что мне нужен "Дайджест мыльных опер", - велел Разиил.
Я перевел на испанский:
- Добрый день, Хесус. Как ты сегодня поживаешь?
- Я поживаю хорошо, сэр, а вы?
- Лучше некуда, особенно если учесть, что вот этот человек держит меня тут
заложником.
- Вели ему поторопиться, - сказал Разиил.
- Он что - по-испански не понимает? - спросил Хесус.
- Ни бельмеса, но если ты вдруг заговоришь на иврите, мне каюк.
- Вы в самом деле заложник? А я все думаю, почему вы из номера никуда не
выходите. Может, полицию вызвать?
- Это не обязательно, но прошу тебя: покачай головой, как будто извиняешься.
- Чего так долго? - спросил Разиил. - Дай ему денег и пусть идет.
- Он говорит, что ему не позволено покупать для тебя печатные издания, но он
может показать тебе дорогу туда, где ты их сам сможешь приобрести.
- Это курам на смех. Он слуга или кто? Пусть делает, как я сказал.
- Господи, Хесус, теперь он спрашивает, не желаешь ли ты испытать на себе всю
мощь его мужской наготы.
- Он что, спятил? У меня жена и двое детей.
- К сожалению, спятил. Покажи ему, пожалуйста, что тебя его предложение
оскорбило до глубины души, и в знак этого плюнь в него и выскочи из комнаты.
- Ну, я не знаю, сэр, все-таки плеваться в гостей...
Я протянул ему пачку банкнот: он уже научил меня, каким должен быть размер
чистосердечной благодарности в этой стране.
- Прошу тебя - ему это лишь пойдет на пользу.
- Будет исполнено, мистер Шмяк. - И Хесус запустил впечатляющий харчок,
который приземлился на грудь ангельского халата, где разлетелся брызгами и потек
струйками.
Разиил вскочил на ноги.
- Хорошая работа, Хесус, теперь выругайся.
- Хуедрочка!
- По-испански, пожалуйста.
- Извините, я хвастался своим английским. Я знаю много неприличных слов.
- Молодец, но все равно будь добр - по-испански.
- Pendejo!
- Великолепно, теперь выскакивай из комнаты.
Хесус развернулся и с неистовым топотом вылетел за дверь, которой громко за
собою хлопнул.
- Он в меня плюнул? - Разиил никак не мог поверить своим глазам. - В
Ангела Божия? И он в меня плюнул?
- Да, потому что ты его оскорбил.
- Он назвал меня хуедрочкой. Я слышал.
- В его культуре, Разиил, смертельное оскорбление - просить кого-то купить
тебе "Дайджест мыльных опер". Нам еще повезет, если он в следующий раз
согласится принести нам пиццу.
- Но я хочу "Дайджест мыльных опер".
- Он сказал, что его можно купить в киоске на улице. Хочешь, я схожу?
- Придержи коней, апостол, знаю я твои штучки. Сам куплю. Ты сиди тут.
- Тебе же, наверно, деньги понадобятся? - И я протянул ему несколько купюр.
- Если выйдешь из номера, я отыщу тебя в тот же миг. Тебе это известно?
- Абсолютно.
- От меня не скроешься.
- Даже не мечтаю. Давай быстрей. Он как-то боком прошаркал к двери.
- И не пытайся от меня запираться, я возьму с собой ключ. Не то чтобы он мне
требовался - я же все-таки Ангел Божий.
- А также хуедрочка.
- Я даже не знаю, что это такое.
- Иди, иди, иди, - вытолкал его я. - Бог в помощь, Разиил.
- Пока меня не будет, пиши евангелие.
- Будь спок. - Я захлопнул дверь у него перед носом и накинул на нее крючок.
К тому моменту Разиил отсмотрел несколько сотен часов американского
телевидения. Мог бы и заметить, что, выходя на улицу, люди надевают обувь.
Как я и подозревал, книга - Писание, однако на этаком цветистом английском,
языке, коим я пользуюсь теперь. Перевод Торы и Пророков с иврита иногда кривоват,
но первая часть все равно похожа на нашу Книгу. Поразительный все-таки язык -
английский. Столько слов. В наше время их было гораздо меньше - от силы сотня,
мы пользовались ими все время, и тридцать служили синонимами "вины". А в этом
языке можно богохульствовать часами и ни разу не повториться. Целые стаи, косяки и
стада слов. Потому я и должен рассказывать историю Джошуа на этом языке.
Я спрятал книгу в ванной, чтобы можно было запираться там и читать, пока ангел
сидит в комнате. У меня мало времени на чтение той части, которая называется
"Новый Завет", но совершенно очевидно - это история жизни Джошуа. Или какие-то
эпизоды.
Изучу ее позже, а пока - продолжаем истинную повесть.
Наверное, стоило хорошенько прикинуть, что именно мы собираемся натворить, а уж
потом приглашать Мэгги. То есть имеется же, наверное, какая-то разница, кому делать
обрезание - младенцу восьми дней от роду (такое она уже видела) или десятифутовой статуе
греческого бога.
- Мама родная, какой, э-э... внушительный, - вымолвила Мэгги, разглядывая снизу
мраморный член.
- Кумир, кумир, - прошептал Джошуа. Даже в темноте я видел, что он покраснел.
- Начали, - скомандовал я и вытащил из узелка зубило.
Джошуа обернул молоток в мягкую кожу, чтоб глуше стучало. Вокруг нас спал Сефорис,
и тишину время от времени пронзало лишь овечье блеянье. Огонь вечерних очагов давно
распался на уголья, туча пыли, что обволакивала весь город днем, улеглась, и ночь стояла ясная
и тихая. То и дело я втягивал в себя аромат сандала, витавший вокруг Мэгги, и мысли мои
путались. Смешно, какие вещи помнишь до сих пор.
Мы нашли лохань и перевернули ее, чтобы Джошуа залез повыше. Он подвел лезвие
зубила к крайней плоти Аполлона и слегка пристукнул молотком. Отскочила чешуйка мрамора.
- Шарахни получше, - посоветовал я.
- Не могу, громко будет.
- Не будет, кожа все приглушит.
- Но тогда весь конец отвалится.
- Ему и так слишком много, - сказала Мэгги, и мы обернулись к ней, раскрыв рты. -
Наверное, - быстро добавила она. - Мне кажется. Что я в этом понимаю? Я всего лишь
девочка. Чуете запах, парни?
Римлянина мы унюхали, не успев услышать, а услышали, не успев увидеть. Этот народ
перед омовением мазался оливковым маслом, поэтому с попутным ветром и в жаркий день от
римлянина несло за тридцать шагов. От оливкового масла, которым они мылись, и чеснока с
сухой анчоусной пастой, которую лопали с ячменными лепешками, легионы на марше воняли,
как целый десант из пиццерии. Если б у них в то время, конечно, были пиццы - но пиццу еще
не изобрели.
Джошуа поспешно взмахнул молотком, зубило скользнуло, и аккуратно отчиканный
агрегат Аполлона с глухим стуком рухнул в пыль.
- Ой, блин, - сказал Спаситель.
- Ш-ш-ш, - зашипел я.
Мы услышали, как по камням шкрябают римские сапоги. Джош соскочил с лохани и
панически заозирался, куда бы спрятаться. Стены греческой бани вокруг статуи уже почти
достроили, поэтому спасаться оставалось только через выход, но его уже перегораживал
римский солдат.
- Эй, а вы тут что делаете?
Мы окаменели, как сам Аполлон. Но в солдате я узнал того легионера, что подходил к
Юстусу в наш первый день на работе в Сефорисе.
- Господин, это мы - Шмяк и Джошуа, помнишь? Парнишка с лепешек?
Солдат вгляделся в темноту, сжимая рукоять короткого меча, уже наполовину вынутого
из ножен. Узнав Джошуа, он несколько расслабился:
- Что вы здесь делаете в такую рань? Тут пока никому быть не полагается.
Вдруг солдат резко дернулся назад, упал, и на него навалилась темная фигура. Лезвие
блеснуло, вонзаясь в римскую грудь. Мэгги завопила, и фигура повернулась к н
...Поділитися у соцмережах
