Жанр: Фантастика
Муха
...лнце светит на этих троих ярче
прежнего. Все остальное выглядит как обычно - куры возятся в траве на
крышах глиняных домов, кузнечики прыгают с куста на куст, детишки
полынными метелками сгоняют мух с вяленой рыбы, и они поднимаются черными
облаками, - все, как обыкновенно в летний день. Кроме солнца, а оно светит
на трех приезжих в сто раз ярче, и я вижу... _Ш_в_ы_, где они составлены.
И почти вижу внутри у них аппарат, который принимает мои слова, пробует
засунуть их туда и сюда, поворачивает так и этак, а когда не находит для
них удобного готового места, отбрасывает, будто их и не говорили.
А приезжие застыли, не шелохнутся. Даже качели замерли, пришпилены на
отлете солнцем, и толстяк на них окоченел, как резиновая кукла. Потом
просыпается в ветках можжевельника папина цесарка, видит, что у нас чужие,
гавкает на них, как собака, и заколдованный миг кончается.
Толстяк вскрикивает, вскакивает с качелей и бочком отодвигается в
пыли, заслоняя шляпой лицо от солнца, чтобы увидеть, кто это поднял такой
шум в можжевельнике. Увидев, что это всего-навсего пестрая курица, он
плюет на землю и надевает шляпу.
- Я лично считаю, - говорит он, - что сколько бы мы ни предложили за
их... Метрополис, этого будет больше чем достаточно.
- Возможно. И все-таки мне кажется, мы должны поговорить с вождем...
Старуха перебила его, со звяканьем шагнув вперед.
- Нет. - Она впервые заговорила. - Нет, - повторяет она так, что я
вспоминаю старшую сестру. Она поднимает брови и окидывает взглядом
поселок. В глазах у нее что-то замельтешило, как цифры в окошке кассового
аппарата; она смотрит на мамины платья, аккуратно развешенные на веревке,
и кивает головой.
- Нет. Сегодня мы с вождем разговаривать не будем. Подождем. Я думаю...
На этот раз я согласна с брикенбриджем. Но по другим соображениям.
Помните, в нашей справке говорится, что его жена не индианка, а белая?
Белая. Городская женщина. Ее фамилия Бромден. Он взял ее фамилию, а не
наоборот. Да, да, я думаю, если мы сейчас просто уедем, вернемся в город и
для начала распустим среди жителей слух о планах правительства так, чтобы
они поняли, насколько выгоднее иметь у водопада вместо этих хижин
гидростанцию, а потом уже напечатаем наше предложение и почтой отправим
ж_е_н_е_... - Понимаете, по ошибке, - мне кажется, это сильно упростит
нашу задачу.
Она переводит взгляд туда, где стоят наши, - на старые, шаткие,
извилистые мостки, которые сотнями лет росли и ветвились над водопадом.
- А вот если мы сейчас встретимся с мужем и ни с того ни с сего
сделаем ему предложение, мы можем столкнуться с бог знает каким упрямством
этого навахо и бог знает с какой любовью к... Ну, скажем так, к родному
краю.
Я хочу объяснить им, что он не навахо, - но зачем, если они не
слушают. Им все равно, из какого он племени.
Старуха улыбается и кивает обоим мужчинам, улыбается и кивает одному
и другому, глазами дает им звонок и направляется старческой походкой к
машине, говоря веселым молодым голосом:
- Как учил меня в свое время наш преподаватель социологии, в каждой
ситуации обычно есть одна фигура, чье влияние ни в коем случае нельзя
недооценивать.
Трое садятся в машину и уезжают, а я стою и не знаю, видели они меня
или нет.
Сам удивился, что вспомнил это. Сто лет уже, наверно, не мог
вспомнить хорошенько что-нибудь из детства. Я лежал и не спал, вспоминал
другие происшествия и тут, как бы совсем замечтавшись, услышал под
кроватью звук - словно мышь возилась с грецким орехом. Я перевесился через
край и увидел, что блескучий металл скусывает один за другим шарики
жвачки, которые я знал как свои пять пальцев. Санитар гивер прознал, где я
прячу жвачку, и длинными тонкими ножницами, разевающимися, как челюсти,
снимал мои шарики в бумажный пакет.
Я мигом нырнул под одеяло, пока он не заметил, что я смотрю. Сердце
стучало у меня в ушах от страха, что он заметил. Я хотел сказать ему:
уходи, не лезь не в свое дело, не тронь мою резинку, - но должен был
притворяться, будто не слышу. Я замер - не увидел ли он, как я перевесился
через край кровати, но он, кажется, ничего не видел, слышно было только
чик-чик ножниц да стук шариков, падающих в пакет, и это напомнило мне, как
стучали градины по нашей толевой крыше. Он щелкал языком и посмеивался.
- Хм-хм. Боже ты мой. Хи-хи. Интересно, сколько раз он их жевал? Во
твердые!
Макмерфи услышал его бормотание, проснулся и приподнялся на локте,
посмотрел, что это он делает на коленях под моей кроватью, да еще в такую
поздноту. С минуту он наблюдал за санитаром и от недоумения протирал
глаза, совсем как маленький, потом сел.
- Гад буду, полдвенадцатого ночи, а он тут раком стоит в темноте с
пакетом и с ножницами. - Санитар вздрогнул и направил фонарь в глаза
Макмерфи. - Скажи мне, сэм, что ты там такое собираешь и почему
обязательно ночью?
- Спи себе, Макмерфи. Это никого не касается.
Макмерфи лениво оскалил зубы в улыбке, но глаза от света не отвел.
Санитар посветил с полминуты, поглядел на его зубы, на только что заживший
рубец поперек носа, на пантеру, вытатуированную на плече, а потом ему
стало не по себе и он отвел свет. Снова нагнулся и занялся своим делом,
пыхтя и кряхтя, как будто это стоило страшного труда - отковыривать старую
жвачку.
- Обязанность ночного санитара, - кряхтя, объяснил он как бы
дружелюбно, - поддерживать чистоту вокруг кроватей.
- Среди ночи?
- Макмерфи, у нас бумага вывешена, называется "Перечень
обязанностей", там сказано: чистотой надо заниматься круглосуточно!
- Ты мог бы заняться своей круглосуточной, пока мы не легли, а не
сидеть перед телевизором до половины одиннадцатого, как думаешь? Мадам
ваша знает, что вы почти всю смену смотрите телевизор? Как думаешь, что
она сделает, если узнает?
Санитар поднялся и сел на край моей кровати. Улыбаясь и хихикая,
постучал фонариком по зубам. Его лицо осветилось, как тыквенная голова со
свечкой, которую носят в день всех святых, только черная.
- Я тебе вот что скажу про резинку. - Он наклонился к Макмерфи, как к
старому приятелю. - Сколько лет не мог понять, откуда у вождя резинка -
денег на магазин нет, чтобы кто ему дал, я не видел, у дамочки из красного
креста не просит... Ну, и я следил, наблюдал. На погляди. - Он встал на
колени, поднял край моего покрывала и посветил под кроватью. - Ну, как?
Могу спорить, он эти кусочки по тысяче раз жевал!
Это развеселило Макмерфи. Он посмотрел и засмеялся. Санитар поднял
пакет, встряхнул, и они еще посмеялись. Санитар сказал Макмерфи "Спокойной
ночи", загнул верхушку пакета, как будто там был его завтрак, и ушел
куда-то прятать его на потом.
- Вождь, - шепнул Макмерфи, - ты мне вот что скажи. - И запел
песенку, старую, когда-то ее все знали: - "Если жвачку ты налепишь на
железную кровать..."
Сперва я страшно разозлился. Я решил, что он насмехается надо мной,
как остальные.
- "Будет жвачка завтра мятой, как сегодня отдавать?" - Шепотом пел
он.
Но чем больше я об этом думал, тем смешнее мне становилось. Я
сдерживался, но чувствовал, что сейчас рассмеюсь - не над песней Макмерфи,
а над самим собой.
- "Я извелся без ответа, кто бы мог растолковать. Будет жвачка завтра
мятой, как сегодня отдава-а-ать?"
Он тянул последнюю ноту и щекотал меня ею, как перышком. Я не
выдержал, прыснул и сразу испугался, что рассмеюсь и не смогу
остановиться. Но тут Макмерфи вскочил с кровати, стал рыться в тумбочке, и
я замер. Я стиснул зубы, я не знал, что мне теперь делать. Давным-давно
люди не слышали от меня ничего, кроме рева и кряхтения. Он захлопнул
тумбочку с таким грохотом, словно это была дверца топки. Он сказал:
- На, вождь. - И что-то упало на мою кровать. Маленькое. Размером с
ящерицу или змейку... - Лучше фруктовой ничего пока нет. Выиграл у
Сканлона в расшиша. - И залез в постель.
И не успев сообразить, что делаю, я сказал ему спасибо.
Он сперва ничего не ответил. Он лежал, облокотившись на подушку, и
смотрел на меня, как перед этим на санитара, ждал, что я скажу дальше. Я
нашел на покрывале резинку, поднял и сказал ему спасибо.
Получилось не очень хорошо, потому что горло у меня пересохло и язык
скрипел. Он сказал, что я маленько разучился, и захохотал. Я хотел
засмеяться вместе с ним, но вместо этого заверещал, как молодой петушок,
когда он хочет закукарекать. Похоже было больше на плач, чем на смех.
Он сказал мне, чтобы я не торопился, что если хочу потренироваться, у
него есть время - до половины седьмого утра. Он сказал, что у человека,
который так долго молчал, наверно, найдется о чем поговорить, а потом лег
на подушку и приготовился слушать. Я думал, что бы сказать ему, но в
голову приходило только такое, о чем не скажешь, потому что на словах
получается неправильно. Поняв, что я ничего не скажу, он закинул руки за
голову и заговорил сам.
- Знаешь, вождь, мне вспомнилось, как я работал на уилламите -
собирал бобы под юджином и считал, что мне ужасно повезло. Это было в
начале тридцатых годов, и мало кому из ребят удавалось устроиться на
работу. А меня взяли - доказал бобовому начальнику, что могу собирать
быстро и чисто, не хуже любого взрослого. В общем, я был один мальчишка на
всем поле. А вокруг взрослые. Разок-другой попробовал с ними заговорить,
но вижу, не слушают - какой-то там рыжий тощий сопляк. И замолчал.
Разозлился на них - не слушают - и молчал, как рыба, все четыре недели,
что там работал... А все рядом, слушаю, как они треплются про
какого-нибудь дядю своего или брательника. А если кто на работу не вышел,
про него сплетничают. Четыре недели - и рта не раскрыл. По-моему, они и
забыли, что я умею разговаривать, старые пни. Терплю. А напоследок дал им
жизни, рассказал, какие они козлы. Каждому рассказал, как приятель поливал
его за глаза. Вот тут они меня слушали - уу! Потом все перегрызлись между
собой и такую подняли вонь, что я лишился премии - мне набавляли полцента
за кило за то, что я ни одного дня не пропускаю. В городе обо мне и так
шла плохая слава, и бобовый начальник решил, что перегрызлись из-за меня,
хотя доказать ничего не мог. Я и его понес. Так что через длинный свой
язык пострадал, наверно, долларов на двадцать. Но стоило того.
Он посмеялся еще, вспоминая ту историю, потом повернул голову на
подушке и посмотрел на меня.
- Скажи, вождь, ты тоже своего дня дожидаешься, чтобы им залепить?
- Нет, - ответил я. - Не могу.
- Не можешь сказать им пару ласковых? Это легче, чем ты думаешь.
- Ты... Гораздо больше меня и крепче, - промямлил я.
- Как так? Не понял, вождь.
Мне удалось немного смочить горло слюной.
- Ты больше меня и крепче. Ты можешь.
- Я? Шутишь, что ли? Черт, да ведь ты на голову выше любого в
отделении. Ты тут любого разделаешь под орех, точно тебе говорю!
- Нет. Я слишком маленький. Я был большим, а теперь нет. Ты в два
раза больше меня.
- Э-э, да ты спятил, что ли? Я, когда пришел сюда, первым делом тебя
увидел в кресле - здоровый, черт, как гора. Слышишь, я жил на кламате, в
техасе, и в оклахоме, и под гэллапом, и там и сям, и, честное слово,
такого здорового индейца, как ты, никогда не видел.
- Я из ущелья колумбии, - сказал я, а он ждал, что я скажу дальше. -
Мой папа был вождь, и его звали ти а миллатуна. Это значит самая высокая
сосна на горе, а мы жили не на горе. Да, он был большой, пока я был
мальчиком. Мать стала в два раза больше его.
- Похоже, мать твоя была - слон. Сколько же в ней было?
- О-о... Большая, большая.
- Я спрашиваю, сколько в ней было росту?
- Росту? Малый тогда на ярмарке посмотрел на нее и сказал: метр
семьдесят пять и шестьдесят четыре кило, - но это потому, что он ее только
у_в_и_д_е_л_. Она становилась все больше и больше.
- Ну? На сколько же больше?
- Больше, чем мы с папой вместе.
- Вот так взяла и начала расти, а? Что-то новенькое, отродясь не
слышал, чтобы с индианками такое творилось.
- Она была не индианка, она была городская, из даллз-сити.
- И фамилия ее? Бромден? Ага, понял, погоди минуту. - Он
задумывается, потом говорит: - когда городская выходит за индейца, она
опускается до него, так? Ага, кажется, понял.
- Нет. Он не только из-за нее стал маленьким. Все его обрабатывали,
потому что он большой, не поддавался и делал то, что ему хотелось. Они все
его обрабатывали - как тебя обрабатывают.
- Вождь, кто они? - Вдруг серьезным тихим голосом спросил он.
- Комбинат. Он много лет обрабатывал папу. Папа был такой большой,
что даже боролся с ними. Они хотели инспектировать наши дома. Они хотели
отобрать водопад. Они даже изнутри племени обрабатывали папу. В городе его
били в переулках, а один раз остригли. У-у, комбинат большой... Большой.
Папа долго боролся, но мать сделала его маленьким, и он уже не мог
бороться, сдался.
Макмерфи молчал. Потом приподнялся на локте, снова посмотрел на меня
и спросил, зачем его били в переулках, а я объяснил: хотели показать, что
его ждет - пока только для начала, - если он не подпишет документы, по
которым все отдает правительству.
- А что велели отдать правительству?
- Все. Племя, поселок, водопад...
- Теперь вспомнил - ты говоришь про водопад, где индейцы били
острогой лосося. Ага. Но мне сдается, племени заплатили громадные деньги.
- Это и ему так сказали. Он сказал: сколько вы заплатите за то, как
человек живет? Сказал: сколько заплатите человеку за то, что он - это он?
Белые не поняли. И наши тоже. Они стояли перед дверью, держали свои чеки и
спрашивали у него, что им теперь делать. Просили куда-нибудь вложить для
них деньги, или купить ферму, или сказать, куда с этими деньгами деться.
Но он уже был маленький. И пьяный. Комбинат сладил с ним. Он всех
побеждает. И тебя победит. Не могут они допустить, чтобы гулял по свету
такой большой, как папа, если он не ихний. Ты же понимаешь.
- Кажется, да.
- Вот почему нельзя было разбивать окно. Теперь они видят, что ты
большой. Теперь они должны тебя обломать.
- Как мустанга, а?
- Нет. Нет. Слушай. Они тебя не так обламывают; они так заходят, что
ты сопротивляться не сможешь! В тебя вставляют всякие штуки! Тебе внутрь!
Смекнут, что ты вырастешь большой, и сразу за работу, вставлять свои
поганые машинки, пока ты маленький - вставляют, вставляют, вставляют, и ты
готов!
- Не горячись, ш-ш-ш.
- А будешь воевать, запрут куда следует.
- Спокойно, спокойно, вождь. Погоди минутку. Тебя услышали.
Он лег и затих. Кровать у меня стала горячей. Я услышал писк
резиновых подошв - санитар вошел с фонариком посмотреть, что за шум. Мы
лежали тихо, пока санитар не ушел.
- В конце концов он спился, - прошептал я. Я чувствовал, что не могу
остановиться, пока не расскажу ему все. - А в последний раз я его видел
мертвецки пьяным в кедровнике, и когда он подносил ко рту бутылку, не он
из нее сосал, а она из него сосала, он высох, сморщился, пожелтел до того,
что даже собаки его не узнавали, и нам пришлось везти его из кедровника на
пикапе в портленд умирать. Я не говорю, что они его убили. Они его не
убили. Они другое сделали.
Меня страшно потянуло ко сну. Рассказывать больше не хотелось. Я
попробовал вспомнить, о чем говорил, и показалось, что говорил не о том.
- Я дичь говорил, да?
- Да, вождь. - Он повернулся на кровати. - Дичь говорил.
- Я не то хотел рассказать. Не могу, все рассказать не умею. Смысла
не получается.
- Я не сказал, вождь, что смысла не получается, я сказал, что это
дичь.
Потом он надолго замолчал, и я решил, что он спит. Надо было сказать
ему спокойной ночи. Я посмотрел на него, он лежал ко мне спиной. Руку он
не спрятал под покрывало, и я различал в темноте наколотые на ней тузы и
восьмерки. Большая, подумал я, и у меня, когда играл в футбол, были такие
же большие руки. Хотелось прикоснуться к ней, потрогать наколку,
увериться, что он еще жив. Ужасно тихо лежит, говорил я себе, надо
потрогать его, жив ли еще...
Неправда это. Знаю, что еще живой. Не потому охота потрогать.
Охота потрогать, потому что он человек.
И это неправда. Тут кругом люди. Мог бы их потрогать.
Охота потрогать его, потому что я тоже, ну, известно кто... Пед! Но и
это неправда. Это один страх за другой прячется. Если бы я был из них, я
бы и другого от него хотел. Охота потрогать просто потому, что он - это
он.
Но только я хотел протянуть руку, он сказал:
- Слушай, вождь, - и повернулся ко мне лицом, вздыбив покрывало, -
слушай, вождь, а может, и тебе поехать завтра с нами на рыбалку?
Я не ответил.
- Ну как, поехали? Я чувствую, прокатимся будь здоров. Знаешь, две
мои тетки нас заберут? Никакие они мне не тетки - веселые девочки,
познакомился с ними в портленде. Ну, что скажешь?
В конце концов пришлось сознаться, что я неимущий больной.
- Как?
- Денег нет.
- А-а, - сказал он. - Да, об этом я не подумал.
Он опять замолчал и только тер шрам на носу пальцем. Палец
остановился. Макмерфи приподнялся на локте и посмотрел на меня.
- Вождь, - медленно сказал он, измерив меня взглядом, - когда ты был
в своих габаритах, когда в тебе было два метра или два с сантиметрами и
сто двадцать, сто тридцать весу, ты бы смог поднять, например, такую
штуку, как пульт в ванной?
Я припомнил, каков этот пульт. Вряд ли он весил намного больше, чем
бочки с маслом, которые я таскал в армии. Я сказал ему, что раньше,
наверно, поднял бы.
- А если бы опять стал таким же большим, поднял бы?
Я сказал ему:
- Думаю, да.
- Плевать мне, что ты думаешь, я спрашиваю: обещаешь поднять, если я
сделаю тебя таким же большим, как раньше? Обещай, и будешь не только
получать у меня бесплатно специальные атлетические уроки, но и на рыбалку
поедешь бесплатно, никаких десяти долларов! - Он облизнул губы и лег. - И
шансы у меня неплохие, ей-богу.
Он лежал и посмеивался про себя. Потом я спросил, как он собирается
снова сделать меня большим, а он приложил к губам палец.
- Браток, этот секрет нам нельзя выдавать. Я же не обещал тебе
сказать как, правильно? У-у, накачать человека до прежнего размера - это
такой секрет, который всем не открывают: опасно, если попадет в руки
врага. Ты по большей части даже замечать не будешь, что это происходит. Но
даю тебе слово, будешь тренироваться по моей программе - всего добьешься.
Он спустил ноги с кровати, сел на край, уперся руками в колени. За
плечом его тускло светился пост, и в этом скользящем свете блестели его
зубы и один глаз, глядевший на меня. Разбитной аукционерский голос мягко
разносился по спальне:
- Представь. Большой вождь Бромден шагает по бульвару - мужчины,
женщины и дети задирают головы и смотрят на него: ну и ну, что за великан
идет трехметровыми шагами, наклоняет голову под телефонными проводами?
Топает по городу, останавливается только из-за девушек, а вы, прочее
бабье, даже в очередь не становитесь, разве только у которой груди, как
дыни, и сильные белые длинные ноги...
И он говорил, говорил в темноте, рассказывал, как мужчины будут меня
бояться, а красивые девушки стонать и вздыхать обо мне. Потом сказал, что
сию же минуту запишет меня на поездку. Он встал, взял с тумбочки
полотенце, обмотал бедра, надел шапку и подошел к моей кровати.
- Слышишь, что я говорю, слышишь, женщины будут подставлять тебе
ножку и тащить тебя на пол.
И вдруг он выбросил руку, одним движением распутал на мне простыню и
сдернул покрывало, оставив меня голым.
- Ты погляди, вождь. Ну, что я тебе говорил? Ты уже вырос на четверть
метра.
И, смеясь, пошел мимо кроватей в коридор.
Две проститутки едут из портленда, чтобы взять нас на рыбалку! Трудно
было долежать в постели до половины седьмого, когда зажгли свет.
Я первым вышел из спальни, чтобы взглянуть на доску объявлений возле
поста, правда ли мое имя есть в списке. Наверху большими буквами было
напечатано: _з_а_п_и_с_а_л_и_с_ь _н_а _р_ы_б_а_л_к_у_, - выше стояла
роспись Макмерфи, а первым номером, сразу за ним, шел Билли Биббит.
Третьим был Хардинг, четвертым Фредриксон и так до десятого, где фамилии
еще не было. Но моя уже была, последняя, против цифры девять. Я в самом
деле еду с двумя проститутками на рыбную ловлю - я повторял это про себя
снова и снова, потому что не верилось.
Трое санитаров протиснулись вперед меня, прочли список, водя серыми
пальцами, дошли до моего имени и с ухмылками обернулись.
- Хе, кто это записал вождя на дурацкую рыбалку? Индейцы писать не
умеют.
- А кто тебе сказал, что они читать умеют?
Час был ранний, крахмал в их белых костюмах еще не обмялся, и руки в
белых рукавах шуршали, как бумажные крылья. Они смеялись надо мной, а я
прикидывался, будто не слышу и даже не понимаю, в чем дело, но когда они
сунули мне щетку поработать за них в коридоре, я повернулся и пошел в
спальню. Я сказал себе: ну их к черту. Человек едет в море с двумя
проститутками из портленда - как-нибудь обойдемся без этого удовольствия.
Уходить от них было страшновато, раньше я всегда подчинялся их
приказам. Я оглянулся и увидел, что они идут за мной со щеткой. Они,
наверно, и в спальню бы вошли и меня догнали, если бы не Макмерфи: он там
поднял такой шум, так горланил между кроватями, так хлопал полотенцем над
людьми, записавшимися на сегодняшнюю рыбалку, что санитары поостереглись
входить в спальню - стоит ли рисковать только ради того, чтобы кто-то
подмел вместо них часть коридора? Мотоциклетная шапочка была сдвинута у
Макмерфи на самый лоб, по-капитански, и наколки, высовывавшиеся из-под
рукавов майки, были сделаны в сингапуре. Он расхаживал по спальне, словно
по палубе корабля, и свистел в кулак, как в боцманский свисток.
- Вставать, всем вставать, или я протащу вас под килем от носа до
кормы!
Он забарабанил по тумбочке Хардинга костяшками пальцев.
- Шесть склянок, и на палубе порядок. Так держать. Подъем! Отпустите
концы и наверх, молодцы.
Он увидел, что я стою у двери, подлетел ко мне и хлопнул по спине,
как по барабану.
- Смотрите сюда, на большого вождя - вот настоящий матрос и рыбак:
спозаранку на ногах и копает червей для наживки. А вы, сачки и поносники,
берите с него пример. Вставать! Сегодня выходим в море! Кончайте давить
тюфяки, все наверх!
Острые ворчали на него и на его полотенце, а хроники проснулись и
оглядывались, вертя головами, синими от недостатка крови, потому что их
слишком туго перетягивают поперек груди простынями, оглядывались, находили
меня слабыми водянистыми глазами и смотрели тоскливо и с любопытством.
Лежали и смотрели, как я одеваюсь в теплое для рыбалки, а я стеснялся и
чувствовал себя виноватым. Они соображали, что из хроников берут на
рыбалку одного меня. Они наблюдали за мной - старики, за много лет
прикипевшие к каталкам, с катетерами, которые тянутся по ноге, как вьюны,
и на весь остаток жизни прирастили их к месту, - они наблюдали за мной и
чутьем понимали, что я еду. И даже немного завидовали, что не они, а я.
Почуять они могли потому, что человеческое в них сильно притухло, и вперед
вышел старый животный инстинкт (старые хроники просыпаются по ночам, когда
еще никто не знает, что один из нас умер, и воют, закинув головы), а
завидовать еще могут потому, что человек в них не совсем кончился и они
его помнят в себе.
Макмерфи вышел взглянуть на список, вернулся и стал зазывать
кого-нибудь из острых с нами, ходил, пинал кровати, где еще лежали,
зарывшись с головой, расписывал, как это замечательно - ринуться буре
прямо в пасть, в седое море, черт его дери, ио-хо-хо и бутылка рома.
- Давайте, лодыри, мне нужен еще матрос в команду, мне нужен еще один
доброволец, черт бы вас взял...
Но уговорить никого не мог. Старшая сестра всех напугала своими
историями о том, какое бурное сейчас море и сколько утонуло лодок, и
похоже было, что последнего члена команды мы так и не найдем, но получасом
позже, когда мы ждали открытия столовой, к Макмерфи в очереди подошел
Джордж соренсен.
Длинный, мослатый, беззубый старый швед, помешанный на чистоте, -
санитары прозвали его Джордж рукомойник - шел по коридору, шаркая ногами и
отклонившись далеко назад, так что ноги шли впереди головы (откидывается
назад, чтобы лицо было подальше от того, с кем говорит), остановился перед
Макмерфи и пробормотал что-то себе в руку. Джордж был очень застенчивый.
Глаз его не было видно потому, что они сидели очень глубоко в черепе, а
почти все остальные части лица он закрывал большой ладонью. Тело у него
было похоже на мачту, а на верхушке, как воронье гнездо, раскачивалась
голова. Он бурчал себе в руку, пока Макмерфи не отвел ее, чтобы расслышать
слова.
- Ну так что ты говоришь, Джордж?
- Черви, - говорил он. - Толк от них вряд ли будет - за чавычей
идете.
- Ну? - Сказал Макмерфи. - Черви? Я, может, согласился бы с тобой,
Джордж, если бы ты меня вразумил, про каких червей толкуешь.
- Я слышал, ты сказал тут, мистер Бромден копает червей для наживки.
- Да, дед, вспоминаю.
- Вот я и говорю: с червями вам удачи не будет. Как раз в этот месяц
чавыча нереститсся... Ага. Вам сельд нужна. Ага. Наловите селедок, ими
наживите, тогда у вас будет удача. - Каждую фразу он произносил
неуверенно, будто спрашивал: будет удача? Длинный подбородок его, с утра
уже надр
...Закладка в соц.сетях
