Жанр: Фантастика
Муха
... кукушкиным гнездом... Гусь тебе кричит: _в_о_д_и_... Два-три,
выходи. (Перевод Андрея Сергеева.)
Это нараспев говорила бабушка, мы играли в игру часами, когда сидели
у решеток с вяленой рыбой и отгоняли мух. Игра называлась "Не зевай, не
моргай". Я растопыривал пальцы, и бабушка отсчитывала их, по слогу на
палец.
Не зевай, не моргай (шесть пальцев), тетка удила цыплят (тринадцать
пальцев, черной рукой, похожей на краба, отстукивает по пальцам каждый
такт, и каждый мой ноготь смотрит на нее снизу, как маленькое лицо, хочет
оказаться этим гусем, что летит над кукушкиным гнездом).
Я люблю игру и люблю бабушку. Не люблю тетку, которая удит цыплят. Не
люблю ее. Люблю гуся, который летит над кукушкиным гнездом. Его люблю и
бабушку, пыль в ее морщинах.
В следующий раз я увижу ее мертвой посреди даллз-сити на тротуаре,
вокруг стоят в цветных рубашках индейцы, скотоводы, пахари. Везут ее в
тележке на городское кладбище, валят красную глину ей в глаза.
Помню жаркие дни, предгрозовое затишье, когда зайцы забегали под
колеса дизельных грузовиков.
Джой рыба в бочке после контракта имел двадцать тысяч долларов и три
"кадиллака". И ни на одном не умел ездить.
Вижу игральную кость.
Вижу ее изнутри, я на дне. Я свинчатка, заряжен в кость, чтобы всегда
выпадала та сторона, которая надо мной. Зарядили кость, чтобы всегда
выпадал змеиный глаз, единица, а я груз, шесть бугорков вокруг меня, как
белые подушки, та грань, на которую она ложится всякий раз, когда он
кинет. Как зарядили другую кость? Тоже, конечно, на единицу. Змеиные
глаза. Играет с жуликами, а они мной зарядили.
Берегись, бросаю. Ой, дамочки, в загашнике пусто, девочка хочет новые
лодочки. Ух ты!
Оплошал.
Мокро. Лежу в луже.
Змеиные глаза. Опять его надули. Вижу одно очко над головой: не может
он выиграть замороженными костями за фуражной лавкой в переулке... В
портленде.
Переулок-тоннель холодный, потому что солнце спускается к закату.
Пусти меня... Проведать бабушку. Пусти, мама.
Что же он сказал, когда подмигнул?
Кто из дому, кто в дом.
Не стой у меня на дороге.
Сестра, черт, не стой у меня на дороге, дороге, _д_о_р_о_г_е!
Мне бросать. Ух ты. Черт. Опять прокатили. Змеиные глаза.
Учительница сказала, у тебя светлая голова, мальчик, кем-нибудь
станешь...
Кем стану, папа? Коверщиком, как дядя б. И п. Волк? Корзинщиком? Или
еще одним пьяным индейцем?
Слушай, механик, ты индеец, что ли?
Да, индеец.
А говоришь, между прочим, вполне грамотно.
Да.
Ладно... Простого бензина на доллар.
Они бы так не важничали, если бы знали, что у меня с _л_у_н_о_й_. Не
просто индеец, черт возьми.
Тот, кто... Откуда это?.. Идет не в ногу, слышит другой барабан.
Опять змеиные глаза. Черт, эти кости прямо мертвые.
После того, как бабушку похоронили, папа, я и дядя бегучий и прыгучий
волк выкопали ее. Мама с нами не пошла; в жизни о таком не слышала.
Повесить мертвого на дерево! Подумать тошно.
За осквернение могил дядя б. И п. Волк и папа двадцать дней просидели
в вытрезвителе, играли в рамс.
Это ведь наша мать, черт возьми!
Никакой разницы, ребята. Не имели права выкапывать из могилы. Когда
же вы поумнеете, чертовы индейцы? Ну, где она? Скажите лучше.
А, иди ты в ..., бледнолицый, - сказал дядя Б. и П., свертывая
самокрутку. - Ни за что не скажу.
Высоко, высоко, высоко в холмах, высоко на сосне, на помосте она
считает ветер старой рукой, считает облака со старой присказкой: ...В
целой стае три гуся...
Что ты сказал мне, когда подмигнул?
Оркестр играет. Смотри... Какое небо, сегодня четвертое июля.
Кости остановились.
Опять они ко мне с машинкой... Интересно...
Что он сказал?
...Интересно, как это Макмерфи снова сделал меня большим.
Он сказал: "Мяч крепко".
Они там. Черные в белых костюмах писают на меня из-под двери, потом
придут и обвинят меня, что я промочил под собой все шесть подушек! Шесть
очков. Я думал, комната - кость. Одно очко, змеиный глаз, наверху, кружок,
белый свет в потолке... Вот что я видел... В этой комнате-кубике, значит,
уже вечер. Сколько часов я был без сознания? Туманят полегоньку, но я не
нырну, не спрячусь туда. Нет... Больше никогда...
Я стою, встал медленно, между лопатками занемело. Белые подушки на
полу изолятора промокли, я писал на них, пока был без сознания. Я не все
еще мог вспомнить, но тер глаза ладонями и хотел, чтобы в голове
прояснилось. Я старался. Раньше никогда не старался из этого выбраться.
Поплелся к круглому, забранному сеткой окошку в двери и постучал в
него. Увидел: по коридору ко мне идет с подносом санитар - и понял, что на
этот раз я их победил.
Бывало, что после шока я целых две недели ходил полуобморочный, жил в
этой мутной мгле, больше всего похожей на лохматую границу сна, этот серый
промежуток между светом и темнотой, или между сном и явью, или между
жизнью и смертью, когда ты знаешь, что уже очнулся, но не знаешь, какой
сегодня день, и кто ты, и зачем вообще возвращаться... По две недели. Если
тебе не для чего просыпаться, то будешь долго и мутно плавать в этом сером
промежутке, но если тебе очень надо, то выкарабкаться из него, я понял,
можно. На этот раз я выкарабкался меньше чем за день, так быстро мне еще
не удавалось.
И когда туман в голове рассеялся, чувство было такое, как будто я
вырвался на поверхность после долгого глубокого нырка, провел под водой
сто лет. Это был последний электрошок в моей жизни.
А Макмерфи за ту неделю сделали три. Только он придет в себя и
подмигивать станет четко, является с доктором мисс Гнусен и спрашивают,
готов ли он одуматься, отдать себе отчет в своем поведении и вернуться для
долечивания. А он надувался, зная, что все эти голодные лица в буйном
обращены к нему, и говорил сестре: мне жаль, что могу пожертвовать для
страны только одной жизнью, и пусть она поцелует его в розовый зад, если
он сойдет с проклятого мостика. Вот так!
Потом вставал, отвешивал два-три поклона улыбающимся зрителям, а
сестра уводила доктора на пост к телефону - звонить в главный корпус за
разрешением на еще одну процедуру.
Однажды, когда она уходила, он ущипнул ее сквозь юбку так, что лицо у
нее сделалось краснее его волос. Думаю, что если бы рядом не стоял доктор,
с трудом прятавший улыбку, она закатила бы ему пощечину.
Я уговаривал его подыграть сестре, чтобы его оставили в покое, а он
только смеялся и говорил мне: черта лысого, всего делов-то, что заряжают
ему аккумулятор за бесплатно. "Когда я отсюда выйду, первая женщина,
которая подберет рыжего Макмерфи, десятикиловаттного психопата, эта
женщина засветится, как игральный автомат, и просыплется серебряными
долларами. Нет, не боюсь я ихней слабенькой зарядки".
Он говорил, что ему хоть бы хны. И даже не принимал облаток. Но
каждый раз, когда громкоговоритель велел ему воздержаться от завтрака и
собираться в главный корпус, челюсти у него каменели, а лицо становилось
бледным, худым, испуганным - каким я видел его в ветровом стекле по дороге
с рыбалки.
В конце недели меня перевели из буйного в наше отделение. Многое
хотел я ему сказать до ухода, но он только что вернулся с процедуры и
сидел, наблюдая за пинг-понгом так, словно глаза его были привязаны к
шарику. Цветной санитар и санитар-блондин отвели меня вниз, впустили в
наше отделение и заперли за мной дверь. После буйного здесь было ужасно
тихо. Я пошел к нашей дневной комнате и почему-то остановился в дверях;
все лица повернулись ко мне с таким выражением, какого я еще не видел.
Лица осветились, как будто смотрели на ярко освещенную платформу с
ярмарочными артистами.
- Почтеннейшая публика, - заводит Хардинг, - перед вами краснокожий,
который сломал руку санитару! Смотрите, смотрите!
Я улыбнулся им и понял, что должен был чувствовать все эти месяцы
Макмерфи, когда их лица кричали ему.
Они окружили меня и стали спрашивать обо всем, что произошло: как он
себя там вел? Что делал? Правду ли говорят в физкультурном зале, что ему
каждый день делают электрошок, а с него как с гуся вода и он заключает
пари с техниками, сколько продержится с открытыми глазами после включения.
Я все рассказал, и никто, кажется, даже не удивился, что я
разговариваю с людьми, - человек, которого столько лет считали глухонемым,
и вдруг разговаривает и слушает, как любой из них. Я сказал им, что все
эти истории - правда, и подбросил кое-что от себя. Над некоторыми его
разговорами с сестрой они так смеялись, что даже два овоща улыбнулись и
запыхтели под своими мокрыми покрывалами, будто поняли.
На другой день, когда сестра поставила перед группой вопрос о
пациенте Макмерфи и сказала, что по неизвестной причине он как будто бы
совсем не поддается лечению электрошоком и, чтобы достигнуть контакта с
ним, требуются более радикальные средства, Хардинг ответил:
- Возможно, оно и так, мисс Гнусен, да... Но, судя по тому, что я
слышал о ваших встречах с Макмерфи на верхнем этаже, он достигал контакта
с вами без всяких затруднений.
Это сбило ее с панталыку, вся комната захохотала, и больше этот
разговор не заводили.
Она понимала, что пока Макмерфи наверху и наши не видят, как она его
обстругивает, он вырастает еще больше, вырастает чуть ли не в легенду.
Человека нельзя представить слабым, если его не видят, решила она и
задумала вернуть его в свое отделение. Тогда, решила она, наши сами
увидят, что он уязвим, как любой из них. Какой из него герой, когда он
целый день будет сидеть в комнате, остолбенелый после шока.
Наши разгадали и это и то, что здесь, в отделении, у них на глазах
она будет устраивать ему один шок за другим, только успевай опомниться. И
вот Хардинг, Сканлон, Фредриксон и я решили убедить его, что самое лучшее
для всех нас - если он сбежит из отделения. И к субботе, когда его привели
- он вскочил в дневную комнату, как боксер на ринг, пританцовывая, сцепив
руки над головой, и объявил, что чемпион возвращается, - план у нас был
уже готов. Дождемся темноты, подожжем матрац, а когда явятся пожарные,
быстро выпустим его за дверь. От такого прекрасного плана, решили мы, он
никогда не откажется.
Но мы не подумали о том, что как раз в этот день он задумал провести
в отделение к Билли девушку кэнди.
Его вернули в отделение часов в десять утра.
- Прикуривай от меня, ребята; мне проверили свечи, мне зачистили
электроды, искрю, как катушка зажигания на "форде-Т". Никто из вас не
освещал ей тыквенную голову? Вззз! Та еще потеха.
И двинул по отделению, большой как никогда, опрокинул под дверью
поста ведро с грязной водой, маленькому санитару незаметно положил кубик
масла на белую замшевую туфлю и весь обед давился смехом, пока оно таяло и
окрашивало мысок в "сомнительнейший желтый цвет", как сказал Хардинг...
Большой как никогда, и, стоило ему пройти мимо сестры-стажерки, она
ойкала, закатывала глаза и семенила прочь, потирая бок.
Мы рассказали ему наш план побега, а он ответил, что спешки нет, и
напомнил нам, что у Билли свидание.
- Братцы, разве можно огорчать нашего Билли? Когда он решил покончить
со своим девичьим прошлым. И если не промахнемся, у нас будет прекрасная
вечеринка, считайте, моя прощальная вечеринка.
Субботнее дежурство взяла старшая сестра - хотела присутствовать при
его возвращении - и решила, что нам надо собраться и кое-что обсудить. На
собрании она опять завела разговор о более радикальных средствах и
требовала, чтобы доктор подумал о такое мере, "пока еще не поздно помочь
пациенту". Но Макмерфи вертелся юлой и так мигал, зевал, рыгал во время ее
речи, что ей в конце концов пришлось замолчать, и тогда он просто уморил и
доктора и больных, сказав, что согласен с каждым ее словом.
- Знаете, док, похоже, она права, сами видите, много ли мне пользы
принес этот жалкий десяток вольт. Вот если бы они удвоили напряжение, я,
может, стал бы принимать восьмой канал, как Мартини; мне надоело лежать в
постели и бредить по четвертому одними новостями да погодой.
Сестра откашлялась, пытаясь снова овладеть собранием.
- Я предлагала подумать не о новом электрошоке, мистер Макмерфи...
- Да?
- Я предлагала... Подумать об операции. В сущности, так просто. И мы
уже имели положительные результаты, когда удавалось снять агрессивные
тенденции у некоторых враждебно настроенных больных...
- Враждебно? Мадам, да я дружелюбный, как щенок. Две недели,
считайте, не выбивал бубну из санитара. Так что резать меня причин нету,
верно?
Она выставила улыбку, показывая, как она ему сочувствует.
- Рэндл, резать ничего не пред...
- И вдобавок, - продолжал он, - ну, отхватите вы их, а что толку? У
меня еще пара в тумбочке.
- Еще... Пара?
- Одно большое, док, как бейсбольный мяч.
- Мистер Макмерфи! - Она поняла, что над ней глумятся, и улыбка ее
лопнула, как стекло.
- Да и второе ничего себе, можно сказать, нормального размера.
Он не унимался до самого отбоя. Настроение в палате было праздничное,
как на большой ярмарке, все перешептывались о том, что если девушка
привезет спиртное, мы устроим гулянку. Каждый хотел переглянуться с Билли
и, когда это удавалось, подмигивал ему и улыбался. А когда мы выстроились
за лекарством, подошел Макмерфи и попросил у маленькой сестры с распятием
и родимым пятном штуки две витамина. Она поглядела на него удивленно,
сказала, что не видит причин для отказа и дала ему несколько пилюль
величиной с воробьиное яйцо. Он положил их в карман.
- Вы не собираетесь их принимать? - Спросила она.
- Я? Нет, мне витамины ни к чему. Я взял их для Билли. В последнее
время он что-то осунулся - видно, кровь подкисла.
- Тогда... Почему же вы их не отдаете?
- Отдам, детка, отдам, но я решил подождать до ночи, когда они больше
всего понадобятся.
Он взял Билли за порозовевшую шею и пошел к спальне, по дороге
подмигнув Хардингу, а меня ткнув в бок больщим пальцем; сестра смотрела
ему вслед выпученными глазами и лила воду себе на ногу.
А про Билли вот что надо сказать: хотя на лице у него были морщины, а
в волосах седина, выглядел он мальчишкой - ушастым, конопатым, с заячьими
зубами, мальчишкой из тех, которые носятся босиком по календарям, волоча
по пыли кукан с рыбешками. На самом-то деле он был совсем не такой. Когда
он стоял рядом с другими мужчинами, ты всегда удивлялся, что ростом он не
меньше любого, и не был он ни лопоухим, ни конопатым, если приглядеться, и
зубы у него не торчали, и лет ему было на самом деле за тридцать.
Я только раз слышал от него, сколько ему лет, - по правде сказать,
подслушал, когда он разговаривал с матерью в вестибюле. Плотная, упитанная
дама, она работала там регистраторшей и за несколько месяцев успевала
сменить цвет волос с седого на голубой, потом на черный и снова на белый;
по слухам, соседка старшей сестры и близкая подруга. Каждый раз, когда нас
выводили на воздух, Билли был обязан остановиться перед ее столом и
наклонить к ней покрасневшую щеку, чтобы его чмокнули. Мы стеснялись этого
не меньше, чем сам Билли, и его никто не дразнил, даже Макмерфи.
Однажды днем, давно, не помню когда, нас повели на улицу, но по
дороге мы задержались, сели кто в вестибюле на больших, обитых пластиком
диванах, кто на дворе под двухчасовым солнцем, и один санитар стал звонить
букмекеру, а мать Билли, воспользовавшись случаем, вышла из-за стола,
взяла своего мальчика за руку и уселась с ним на траве неподалеку от меня.
Она сидела выпрямившись, туго обтянутая на сгибе, вытянув перед собой
короткие круглые ноги в чулках, цветом похожих на колбасные шкурки, а
Билли лег рядом, положил ей голову на колени, и она стала щекотать ему ухо
одуванчиком. Билли говорил о том, что надо подыскать жену и поступить
куда-нибудь в колледж. Мать щекотала его и смеялась над этими глупостями.
"Милый, у тебя еще сколько угодно времени. У тебя вся жизнь впереди."
- "Мама, мне т-т-тридцать один год!" Она засмеялаяь и повертела у него в
ухе травинкой. "Милый, похожа я на мать взрослого мужчины?" Она сморщила
нос, раскрыла губы, чмокнула, и я про себя согласился, что она вообще не
похожа на мать. Мне все равно не верилось, что ему тридцать один год, пока
я не подобрался как-то раз к нему поближе и не поглядел год рождения у
него на браслете.
В двенадцать часов ночи, когда гивер, еще один санитар и сестра ушли,
а на дежурство заступил цветной старик мистер Теркл, Макмерфи и Билли уже
поднялись - принимать витамины, решил я. Я вылез из постели, надел халат и
пошел в дневную комнату, где они разговаривали с мистером Терклом.
Хардинг, Сканлон, Сефелт и кое-кто еще тоже вышли. Макмерфи объяснял
мистеру Терклу, как вести себя, когда появится девушка, вернее, напоминал
- похоже было, что все это они уже обсудили заранее, недели две назад.
Макмерфи сказал, что впустить ее надо в окно, а не вести через вестибюль,
там можно налететь на ночного дежурного. А потом отопрем изолятор. Ага,
чем не шалаш для милых? Очень изолированный. ("Б-брось, м-Макмерфи", -
пытался сказать Билли.) И не зажигать свет. Чтобы дежурный не заглянул. И
закрыть двери спальни, чтобы не перебудить бормотунов-хроников. И чтобы
т_и_х_о_ - не будем их беспокоить.
- Да брось, м-м-мак, - сказал Билли.
Голова у мистера Теркла моталась, он клевал носом. Когда Макмерфи
сказал: "Кажется, обо всем условились", - мистер Теркл ответил:
- Нет... Не совсем.
Сидит в своем белом костюме, улыбается, и лысая желтая его голова
плавает на конце шеи, как воздушный шарик на палочке.
- Кончай, Теркл. Внакладе не останешься. Пару бутылок она привезет.
- Уже теплее, - сказал мистер Теркл. Голова у него кренилась и
падала. Похоже было, что он с трудом одолевает сон. Я слышал, что днями он
работал в другом месте, на ипподроме.
Макмерфи обернулся к Билли.
- Билли, мальчик, Теркл набивает себе цену. Сколько ты дашь, чтобы
стать мужчиной?
Пока Билли запинался на первом слове, мистер Теркл помотал головой.
- Не это. Не деньги. Она ведь не только бутылку с собой привезет,
ваша малютка? Ты же не только на бутылку нацелился, так? - Он с ухмылкой
оглядел компанию.
Билли чуть не лопнул, пытаясь выговорить, что только не с кэнди, не с
его девушкой! Макмерфи отвел его в сторону и сказал, чтобы он не
волновался за свою девушку, девушки не убудет: когда Билли освободится,
Теркл, наверно, будет такой пьяный и сонный, что не сможет и морковку
положить в корыто.
Девушка опять опоздала. Все в халатах, мы сидели в дневной комнате и
слушали, как Макмерфи и мистер Теркл рассказывают друг другу армейские
анекдоты, по очереди затягиваясь сигаретой мистера Теркла; курили они
странно - задерживали дым, покуда у них глаза на лоб не вылезали.
Хардинг спросил, что это у них за сигарета, с таким аппетитным
запахом, а мистер Теркл ответил задыхающимся голосом:
- Сигарета как сигарета. Хи-хи. Дать затянуться?
Билли все больше нервничал, боялся, что девушка не приедет, и боялся,
что приедет. Все время спрашивал, почему мы не ложимся, сидим здесь в
темноте и в холоде, как собаки, ждем объедков со стола, а мы ему только
улыбались. Ложиться никто не хотел, и холодно вовсе не было - наоборот,
было спокойно и приятно сидеть в полутьме и слушать, как Макмерфи с
мистером Терклом травят байки. Никто как будто не хотел спать и даже не
волновался, что идет третий час ночи, а девушки все нет. Теркл сказал, что
в отделении темно, она не видит, куда идти и, наверно, поэтому опаздывает;
Макмерфи сказал, что в этом все и дело, и оба стали бегать по коридорам и
зажигать все лампы подряд, хотели даже включить большие будильные лампы в
спальне, но Хардинг сказал им, что тогда мы поднимем из постели остальных
людей и надо будет со всеми делиться. Они согласились и вместо этого
зажгли весь свет в кабинете доктора.
В отделении стало светло, как днем, и тут же в окно постучали.
Макмерфи подбежал к окну и прижался к нему носом, заслонив ладонями глаза
от света. Потом с улыбкой повернулся к нам.
- Пришла и ночь красотой осветила, - сказал он. Потом взял Билли за
руку и подтащил к окну. - Отопри ей, Теркл. Спусти на нее этого бешенного
жеребца.
- Подожди, М-м-Макмерфи, послушай. - Билли упирался, как мул.
- Билли, мальчик, брось свои "Ма-ма-мерфи". Поздно отступать.
Прорвешься. Слушай, спорим на пять долларов, что ты ее укатаешь, - идет?
Отпирай окно, Теркл.
В темноте стояли две девушки - кэнди и та, которая не приехала на
рыбалку.
- Сила! - Сказал Теркл, помогая им влезть. - На всех хватит.
Мы бросились на помощь: чтобы перелезть через подоконник, им пришлось
задрать узкие юбки до самых бедер.
Кэнди сказала:
- Макмерфи, черт такой! - И так принялась его обнимать, что чуть не
разбила обе бутылки, которые держала за горлышки.
Ее порядком качало, и волосы, собранные на макушке, все время
распадались. На рыбалке они у нее были закручены на затылке, и это ей
больше шло. Она показала бутылкой на вторую девушку, как раз влезавшую в
окно.
- И сэнди со мной. Взяла и бросила своего маньяка из бивертона - вот
ненормальная, а?
Девушка влезла в окно и поцеловала Макмерфи.
- Привет, мак. Извини, что в прошлый раз не приехала. Но с этим -
все. Сколько можно терпеть его шутки - то белые мыши в наволочке, то черви
в банке с кремом, то лягушка в лифчике. - Она мотнула головой и покачала
перед собой ладонью в воздухе, словно стирала воспоминания о бывшем муже,
любителе живности. - Господи, что за маньяк.
Обе были в юбках, свитерах и нейлоновых чулках, без туфель, обе
разрумянились и обе хихикали.
- Приходилось спрашивать дорогу, - объяснила кэнди, - в каждом баре.
Сэнди озиралась, широко раскрыв глаза.
- Ой, кэнди, куда мы попали? Это правда? Неужели мы в больнице? Дела!
Она была крупнее кэнди, лет на пять старше и соорудила из своих
каштановых волос модный узел на затылке, но волосы не держались, падали
прядями вдоль упитанных сливочных щек, и похожа она была на скотницу,
которая хочет сойти за светскую даму. Плечи, грудь и бедра у нее были
слишком широкие, а улыбка слишком открытая и простоватая, чтобы назвать ее
красавицей, но она была миловидной, она была здоровой, и на одном пальце у
нее висела четырехлитровая бутыль красного вина, качалась возле ноги, как
сумка.
- Кэнди, кэнди, почему, почему, почему с нами случаются такие дикие
истории? - Она еще раз повернулась кругом и замерла, расставив босые ноги
и хихикая.
- Эти истории не случаются, - торжественно сказал ей Хардинг. -
Такими историями ты грезишь по ночам, когда лежишь без сна, а потом
боишься рассказать их своему психиатру. Вас тут на самом деле нет. Вина
этого нет, _н_и_ч_е_г_о_ этого не существует. А теперь пойдем отсюда.
- Здравствуй, Билли, - сказала кэнди.
- Вот так штучка, - сказал Теркл. Кэнди неловко протянула Билли одну
бутылку.
- Я привезла тебе гостинец.
- Это не истории, а грезы специально для психотерапевта! - Сказал
Хардинг.
- Мама! - Сказала девушка сэнди. - Вот так влипли!
- Тссс, - сказал Сканлон и оглядел их, насупясь. - Не кричите так,
разбудите остальных паразитов.
- Ну и что, жадина? - Сэнди хихикнула и опять начала озираться... -
Боишься, что на всех мало будет?
- Сэнди, так и знал, что привезешь этот дешевый порвейн.
- Ух ты! - Она перестала поворачиваться и смотрела на меня. - Кэнди,
а этот каков! Прямо людоед!
Мистер Теркл сказал:
- Сила! - И запер сетку.
А сэнди еще раз сказала:
- Ух ты!
Мы все сбились в кучку посреди дневной комнаты, смущенно топтались
друг возле друга, говорили какую-то ерунду - не знали, что делать дальше,
никогда в таком положении не были, и эта смущенная, взволнованная,
суматошная болтовня, и смех, и топтание продолжались бы неизвестно
сколько, но тут во входной двери звучно щелкнул замок, и все вздрогнули,
словно сработала электрическая сигнализация.
- Господи боже мой, - сказал мистер Теркл и хлопнул себя по лысой
макушке, - это дежурная, вышибут меня под черный зад коленкой.
Мы убежали в уборную, выключили свет и замерли в темноте, слушая
дыхание друг друга. Потом услышали, что дежурная бродит по отделению и
громким тревожным шепотом зовет мистера Теркла. Она боялась повысить
голос, но в нем слышался испуг:
- Мистер Теркл? Мистер Теркл?
- Куда он, к черту делся? - Шепнул Макмерфи. - Почему не отвечает?
- Не волнуйся, - ответил Сканлон. - В сортир она не заглянет.
- Но почему не отвечает? Задвинулся, что ли?
- О чем ты говоришь? Задвинулся с такого маленького косячка? - Голос
мистера Теркла раздавался где-то рядом, в темной уборной.
- Теркл, а ты-то что тут делаешь? - Макмерфи старался говорить
строго, а сам с трудом сдерживал смех. - Иди узнай, чего ей надо. Что она
подумает, если не найдет тебя?
- Конец нам, - сказал Хардинг и сел. - Аллах, будь милостив.
Теркл открыл дверь, выскользнул наружу и встретил дежурную в
коридоре. Она хотела выяснить, почему везде горит свет, для какой цели
включены все лампы в отделении. Теркл сказал, что не все включены, что в
спальне не горят и в уборной тоже. Она сказала, что это не оправдание для
иллюминации в остальных местах - по какой причине ее устроили? Теркл не
мог придумать ответ, и в наступившем молчании я услышал, как рядом со мной
в темноте передают из рук в руки бутылку. А там, в коридоре, она повторила
вопрос, и Теркл сказал, что он, ну, убирался, наводил порядок. Тогда она
поинтересовалась, почему именно
...Закладка в соц.сетях
