Жанр: Фантастика
Муха
...знили
санитаров: "Эй, Вашингтон, а как вы развлекаетесь остальные шестнадцать
часов?", "Эй, Уильямс, можешь увидеть, что я ел на завтрак?"
Все смеялись. Санитары стискивали зубы и не отвечали; такого не было,
пока не появился этот рыжий гад.
Когда Фредриксон раздвинул щеки, раздался такой звук, что я думал,
маленького санитара отнесет к другой стенке.
- Внемлите! - Хардинг приставил ладонь к уху. - Нежный голос ангела.
Все смеялись, ржали, дразнили друг друга, пока санитар не подошел к
следующему человеку, - тут в комнате наступила мертвая тишина. Следующим
был Джордж. И в эту секунду, когда смех, шутки и жалобы смолкли, когда
Фредриксон уже выпрямлялся рядом с Джорджем и поворачивался, а большой
санитар уже собирался сказать Джорджу, чтобы он нагнул голову, и выдавить
на нее вонючую жижу, - в эту самую секунду все мы догадались, что сейчас
произойдет, и почему должно произойти, и как мы ошиблись насчет Макмерфи.
Мылом Джордж никогда не мылся. Он даже не брал полотенце из чужих
рук. Санитары из вечерней смены, которые устраивали нам душ по вторникам и
четвергам, поняли, что настаивать себе дороже, и не приставали к Джорджу.
Так повелось с давних пор. И все санитары это знали. Но теперь все знали -
даже Джордж, который откинулся назад, мотал головой и закрывался руками,
словно двумя дубовыми листьями, - что этот санитар с разбитым носом и
прогорклым нутром и оба его дружка, дожидавшиеся сзади, такого случая не
упустят.
- Да нагни же ты голову, Джордж...
Остальные уже поглядывали на Макмерфи, он стоял третьим или четвертым
от Джорджа.
- Ну давай, Джордж...
Мартини и Сефелт стояли под душем не шевелясь. Решетки у них в ногах
отрывистыми глотками забирали воздух и мыльную воду. Джордж посмотрел на
решетку, словно она с ним разговаривала. Он глядел, как она глотает и
давится. Потом опять посмотрел на тюбик в черной руке, на то, как
выдавливается слизь из дырочки и ползет по чугунному кулаку. Санитар
придвинул тюбик еще ближе, и Джордж еще больше откинулся назад, мотая
головой.
- Нет... Этого не надо.
- Обязательно надо, рукомойник, - сказал санитар как бы жалея его. -
Обязательно надо. Нельзя же, чтобы по больнице ползали насекомые. Почем я
знаю, может, они в тебя уже на сантиметр вгрызлись!
- Нет! - Сказал Джордж.
- Брось, Джордж, ты сам мог не почувствовать. Эти букашки, они очень,
очень крохотные - меньше булавочной головки. Они что делают - садятся тебе
на курчавый волос, и висят, и буровятся в тебя, Джордж.
- Нет букашек! - Сказал Джордж.
- Ты послушай меня, Джордж, я видел случаи, когда эти жуткие букашки
прямо...
- Ладно тебе, Вашингтон, - сказал Макмерфи.
Шрам на разбитом носу санитара был как неоновая загогулина. Санитар
знал, кто с ним говорит, но не обернулся; а если бы он не замолчал и не
провел длинным пальцем по шраму, заработанному в баскетбольной игре, можно
было бы подумать, что он и не слышал. Он потер нос, а потом, растопырив
пальцы, поднес руку к лицу Джорджа.
- Вошка, Джордж, видишь? Вот - видишь? Ты же знаешь, как она
выглядит? Ясно, ты набрался вошек на лодке. Нельзя, чтобы они буровились в
тебя, правильно, Джордж?
- Нет вошек! - Закричал Джордж. - Нет! - Он стоял прямо и даже голову
поднял, так что мы увидели его глаза.
Санитар отступил. Остальные двое над ним засмеялись.
- Что-то не получается, Вашингтон? - Спросил большой. - Что-то
задерживает процедуру с той стороны?
Он опять подошел ближе.
- Джордж, говорю тебе, нагнись! Или ты нагнешься и тебя намылят - или
я возьмусь за тебя рукой! - Он опять поднял руку; она была большая и
черная, как болото. - Возьмусь за тебя этой черной! Грязной! Вонючей!
Рукой!
- Не надо рукой! - Сказал Джордж и поднял кулак, как будто хотел
размозжить этот грифельный череп, разбрызгать шестерни, болты и гайки по
всему полу. Но санитар ткнул Джорджа тюбиком в пупок, выдавил, и Джордж,
беззвучно охнув, согнулся пополам. Санитар выдавил мыло на его легкие
белые волосы, а потом растер ладонью, измазал ее чернотой всю голову
Джорджа. Джордж обхватил себя руками за живот и закричал.
- Нет! Нет!
- Ну-ка повернись, Джордж...
- Браток, я сказал, хватит.
Теперь санитар обернулся на его голос. Я увидел, что он с улыбкой
глядит на голого Макмерфи - ни шапки, ни ботинок, ни карманов, даже пальцы
засунуть некуда. Санитар с ухмылкой водил по нему глазами.
- Макмерфи, - сказал он и покачал головой, - знаешь, я уж начал
думать, что мы с тобой никогда не разберемся.
- Ты, хорек вонючий, - сказал Макмерфи, но в голосе было больше
усталости, чем злобы. Санитар ничего не ответил. Макмерфи заговорил
громче. - Гуталиновая морда!
Санитар помотал головой, захихикал и обернулся к дружкам.
- К чему это он ведет такие разговоры, как думаете? Может, чтобы я
первый начал? Хи-хи. Не знает, что нас учили не обращать внимания, когда
нас грубо оскорбляют сумасшедшие?
- Паскуда! Вашингтон, ты просто...
Вашингтон повернулся к нему спиной, опять принялся за Джорджа. Джордж
еще стоял согнувшись, задыхаясь от удара мазью в живот. Санитар схватил
его за руку и повернул лицом к стене.
- Ну все, Джордж, раздвинь щечки.
- Не-е-ет!
- Вашингтон, - сказал Макмерфи. Он глубоко вздохнул, шагнул к
санитару и оттолкнул его от Джорджа.
- Все, Вашингтон, все...
Мы услышали в голосе Макмерфи беспомощное отчаяние загнанного
человека.
- Макмерфи, ты заставляешь меня обороняться. Заставляет?
Дружки кивнули.
Он аккуратно положил тюбик на скамейку возле Джорджа и, размахнувшись
оттуда же, неожиданно ударил Макмерфи по скуле. Макмерфи чуть не упал.
Удар отбросил его к цепочке голых; они его поймали и толкнули обратно,
навстречу улыбающемуся грифельному лицу. Только получив второй удар, в
шею, он примирился с мыслью, что это все-таки началось и не остается
ничего другого как действовать. Он перехватил руку, снова метнувшуюся к
нему, как черная змея, поймал запястье и потряс головой, чтобы прочистить
мозги.
Так они качались секунду-другую, пыхтя вместе с пыхтящим стоком;
потом Макмерфи оттолкнул санитара, принял низкую стойку, поднял широкие
плечи, чтобы защитить подбородок, и, прикрыв кулаками виски, пошел кругом
санитара.
И ровная молчаливая цепочка голых людей превратилась в орущее кольцо,
тела и конечности сплелись в ограждение ринга.
Черные руки стреляли в опущенную рыжую голову и бычью шею, высекали
кровь изо лба и щек. Негр танцевал перед Макмерфи. Он был выше, руки
длиннее, чем красные толстые лапы Макмерфи, удары резче, он издали тесал
Макмерфи голову и плечи. Макмерфи шел вперед тяжелым твердым шагом,
опустив лицо и щурясь между татуированными кулаками, покуда не прижал
санитара к кольцу голых людей и не въехал кулаком точно в середку белой
крахмальной груди. Грифельное лицо дало розовую трещину, язык, похожий на
клубничное мороженое, пробежал по губам. Негр ушел нырком от танковой
атаки Макмерфи и успел ударить еще раза два, прежде чем татуированный
кулак достал его снова. Рот открылся пошире - красная больная клякса.
Плечи и голова у Макмерфи были в красных пятнах, но он этого как
будто не чувствовал. Он шел вперед, получая десять ударов за один. Так они
кружили по душевой, и санитар уже пыхтел, спотыкался и занят был по
большей части тем, чтобы не попасть под эти красные кувалды. Больные
кричали: "Макмерфи, уложи его!" Макмерфи действовал не спеша.
От удара в плечо санитар развернулся и взглянул на дружков-зрителей.
- Уильямс... Уоррен... Где же вы, гады!
Второй большой санитар раздвинул толпу и сзади обхватил Макмерфи.
Макмерфи стряхнул его, как бык обезьяну, но тот опять навалился.
Поэтому я поднял его и бросил в душ. Он был полон радиоламп, он весил
килограммов пять, не больше.
Маленький санитар поглядел налево, направо, повернулся и побежал к
двери. Пока я смотрел на него, другой вышел из душа и взял меня борцовским
захватом - просунул руки мне под мышки и сцепил на шее, - мне пришлось
задом вбежать в душевую кабину, садануть его о кафель; а пока я лежал под
душем и наблюдал, как Макмерфи продолжает выбивать Вашингтону ребра, тот,
что лежал подо мной с борцовским захватом, начал кусать меня за шею, и мне
пришлось разорвать захват. Тогда он затих, и крахмал вымывался из его
формы в пыхтящий сток.
К тому времени, когда маленький санитар прибежал обратно с ремнями,
наручниками, мокрыми простынями и еще четырьмя санитарами из буйного, все
уже одевались, жали руку мне и Макмерфи, говорили, что так им и надо, и
какая замечательная была драка, и какая потрясающая победа. И продолжали
так говорить, подбадривали нас и поддерживали - какая драка, какая победа!
- Пока старшая сестра помогала санитарам из буйного надеть на нас мягкие
кожаные наручники.
В буйном вечный пронзительный механический грохот, тюремная
мастерская штампует номера для автомашин. А время отмеряют только ди-док,
ди-док на столе для пинг-понга. Люди ходят по личным тропам, до стены,
крен на левое плечо, кругом и обратно, до другой стены, крен на плечо,
кругом и обратно, короткими быстрыми шагами протаптывают крестнакрест
тропы на кафельном полу, вид - словно в клетке, и пить не дают. Паленый
запах людей, испуганных вдрызг, до осатанения, а по углам и под столом для
пинг-понга твари скрежещут зубами - врачи и сестры их не видят, санитары
не могут убить дезинфекцией. Когда дверь отделения открылась, я почуял
этот запах паленого и услышал скрежет зубов.
Санитары ввели нас, а навстречу - длинный костлявый старик, подвешен
на проволоке, привинченной между лопаток. Оглядел нас желтыми чешуйчатыми
глазами и покачал головой.
- Я умываю руки от этих делов, - сказал он одному из цветных
санитаров, и проволока утащила его по коридору.
Мы пошли за ним в дневную комнату; Макмерфи остановился в дверях,
расставил ноги и откинул голову, чтобы все оглядеть; он хотел засунуть
большие пальцы в карманы, но наручники не пускали.
- Та еще картина, - шепнул он сквозь зубы.
Я кивнул. Все это я уже видел.
Двое шагавших по комнате остановились и поглядели на нас, а костлявый
старик опять подъехал, умывая руки от этих делов. Сперва на нас почти не
обратили внимания. Мы остались у двери, а санитары ушли на сестринский
пост. Глаз у Макмерфи заплыл, как будто он все время подмигивал, и я
видел, что улыбаться ему больно. Он поднял связанные руки, поглядел на
шумную мельтешню и глубоко вздохнул.
- Фамилия Макмерфи, ребята, - сказал он с ковбойской растяжкой, - и
желаю знать, кто у вас покерный дятел в этом заведении.
Пинг-понговые часы часто затикали и затихли на полу.
- Стреноженный, я не так хорошо банкую в очко, но в покер, точно
говорю, я маг и волшебник.
Он зевнул, вздернул плечо, потом нагнулся, прокашлялся и выплюнул
что-то в мусорную корзину метра за два от него; в корзине брякнуло, а он
снова выпрямился и, улыбнувшись, лизнул кровавую дырку на месте зуба.
- Внизу не поладили. Мы с вождем имели крупный разговор с двумя
мартышками.
К этому времени грохот штамповки прекратился, и все смотрели на нас.
Макмерфи притягивал к себе взгляды, как ярмарочный зазывала. Рядом с ним я
тоже был обязан выглядеть солидно, люди смотрели на меня, и мне пришлось
выпрямиться во весь рост. Заболела спина - ушибся в душе, когда падал с
санитаром, - но я не подал виду. Один, с голодным взглядом, черноволосый и
лохматый, подошел ко мне, протягивая руку, как будто просил подать. Я
попробовал не замечать его, но куда бы ни повернулся, он забегал спереди,
как маленький мальчик, и протягивал мне ладонь чашечкой.
Макмерфи рассказывал о драке, а спина у меня болела все сильнее и
сильнее: столько лет просидел, скрючившись, в своем кресле в углу, что не
мог теперь надолго выпрямить спину. Я обрадовался, когда пришла маленькая
сестра, японка, и увела нас на свой пост, там можно было сесть и
передохнуть.
Она спросила, успокоились ли мы, можно ли снять наручники, и Макмерфи
кивнул. Он мешком ополз в кресле, понурил голову, свесил руки между колен,
вид у него был измученный, и только тут я понял, что ему так же трудно
было стоять выпрямившись, как и мне.
Сестра - ростом с короткий конец пустяка, соструганного на нет, как
сказал о ней потом Макмерфи, - сняла с нас наручники и дала Макмерфи
сигарету, а мне резинку. Она, оказывается, помнила, что я жую резинку. А я
ее совсем не помнил. Макмерфи курил, а она окунала маленькую руку с
розовенькими, как именинные свечи, пальцами в банку с мазью и смазывала
ему ссадины, дергалась каждый раз, когда он дергался, и говорила ему
"извините". Потом взяла его руку обеими руками, повернула и смазала
разбитые суставы.
- С кем это вы? - Спросила она, глядя на кулак. - С Вашингтоном или с
уорреном?
Макмерфи поднял на нее глаза.
- С Вашингтоном, - сказал он и ухмыльнулся. - Уорреном занимался
вождь.
Она отпустила его руку и повернулась ко мне. Я мог разглядеть хрупкие
косточки в ее лице.
- Вы что-нибудь ушибли?
Я помотал головой.
- А что с уорреном и Уильямсом?
Макмерфи сказал ей, что в следующий раз она их может встретить в
гипсовых украшениях. Она кивнула и потупилась.
- Не совсем похоже на ее отделение, - сказала она. - Похоже, но не
совсем. Военные сестры пытаются устроить военный госпиталь. Они сами
немного больные. Я иногда думаю, что всех незамужних сестер в тридцать
пять лет надо увольнять.
- По крайней мере всех военных незамужних сестер, - добавил Макмерфи.
И спросил, долго ли мы сможем пользоваться ее гостеприимством.
- Боюсь, что не очень долго.
- Б_о_и_ш_ь_с_я_, что не очень долго? - Переспросил Макмерфи.
- Да. Иной раз я предпочла бы оставить людей у себя, а не отсылать
обратно, но она выше меня по положению. Нет, возможно, вы недолго
пробудете... Я имею в виду... Как сейчас.
Кровати в буйном все расстроены - эти сетки слишком тугие, те слишком
слабые. Кровати нам дали рядом. Простыней меня не привязывали, но оставили
рядом слабый свет.
Посреди ночи кто-то закричал:
- Я начинаю вертеться, индеец! Смотри меня, смотри меня!
И прямо перед собой, посередине темноты, увидел длинные желтые зубы.
Это он подходил ко мне с протянутой рукой.
- Я начинаю вертеться! Пожалуйста, смотри меня!
Двое санитаров схватили его сзади и уволокли из спальни, а он смеялся
и кричал: "Я начинаю вертеться, индеец!" Потом только смеялся. Он повторял
это и смеялся всю дорогу, пока его тащили по коридору; в спальне стало
тихо, и я услышал, как тот, другой сказал:
- Нет... Я умываю руки от этих делов.
- Да-а, дружок у тебя тут было появился, - шепнул мне Макмерфи и
отвернулся спать.
А мне уже не спалось до утра. Я видел эти желтые зубы и голодное
лицо, просившее: смотри меня, смотри меня! А потом, когда я все-таки
уснул, просило молча. Это лицо - желтая изголодавшаяся нужда - надвигалось
из темноты, хотело чего-то... Просило. Я не понимал, как может спать
Макмерфи, когда его обступает сотня таких лиц, или две сотни, или тысяча.
В буйном пациентов будили сигналом. Не просто включали свет, как у
нас внизу. Этот сигнал звучит как гигантская точилка для карандашей,
скоблящая что-то страшное. Мы с Макмерфи, когда услышали его, подскочили
на кроватях, потом собрались уже лечь, но громкоговоритель вызвал нас
обоих на пост. Я вылез из постели с занемевшей спиной и едва мог
нагнуться; по тому, как ковылял Макмерфи, я понял, что и у него спина
занемела.
- Что они для нас приготовили, вождь? - Спросил он. - Испанский
сапожок? Дыбу? Хорошо бы что-нибудь не очень утомительное, а то уж больно
я измочалился!
Я сказал ему, что неутомительное, но больше ничего не сказал - сам не
был уверен, пока мы не пришли на пост; там сестра, уже другая, сказала:
- Мистер Макмерфи и мистер Бромден? - И дала нам по бумажному
стаканчику.
Я заглянул в свой, там были три красные облатки.
Д_з_и_н_ь_ несется у меня в голове, и не могу остановить.
- Постойте, - говорит Макмерфи. - Это сонные таблетки, да?
Сестра кивает, оглядывается, есть ли кто сзади; там двое со щипцами
для льда пригнулись, рука об руку.
Макмерфи возвращает ей стаканчик, говорит:
- Нет, сестра, предпочитаю без повязки на глазах. Но от сигареты не
отказался бы.
Я тоже возвращаю стаканчик, она говорит, что должна позвонить, и, не
дождавшись нашего ответа, ныряет за стеклянную дверь, снимает трубку.
- Извини, вождь, что втянул тебя в историю, - говорит Макмерфи, а я
едва слышу его за свистом телефонных проводов в стенах. Мысли в панике
несутся под гору.
Мы сидим в дневной комнате, вокруг нас лица, и тут входит сама
старшая сестра, слева и справа от нее, на шаг сзади - два больших
санитара. Съеживаюсь в кресле, прячусь от нее - но поздно. Слишком много
народу смотрит на меня; липкие глаза не пускают.
- Доброе утро, - говорит она с прежней улыбкой.
Макмерфи говорит "доброе утро", а я молчу, хотя она и мне громко
говорит "доброе утро". Смотрю на черных санитаров: у одного пластырь на
носу и рука на перевязи, серая кисть свисает из-под бинтов, как утопший
паук, а второй двигается так, как будто у него ребра в гипсе. Оба
чуть-чуть ухмыляются. Со своими повреждениями могли бы, наверно, сидеть
дома - но разве упустят такое? Я ухмыляюсь им в ответ, чтоб знали.
Старшая сестра мягко и терпеливо укоряет Макмерфи за его
безответственную выходку, детскую выходку - разбушевался, как капризный
ребенок, неужели вам не стыдно? Он отвечает, что, кажется, нет, и просит
ее продолжать.
Она рассказывает о том, как вчера вечером на экстренном собрании наши
пациенты согласились с персоналом, что ему, вероятно, должна принести
пользу шоковая терапия - если он не осознает своих ошибок. Ему надо
всего-навсего признать, что он не прав, продемонстрировать готовность к
разумным контактам, и лечение на этот раз отменят.
Лица вокруг смотрят и ждут. Сестра говорит, что слово за ним.
- Да ну? Мне надо подписать бумагу?
- Нет, но если это вам кажется необхо...
- Так раз уж вы этим занялись, может, заодно и еще кое-что вписать:
ну, например, я вступил в заговор, чтобы скинуть правительство, или
считаю, что слаще жизни, чем у нас в отделении, сам черт не найдет отсюда
до гавайев... Ну и всякую такую дребедень?
- По-моему, в этом нет...
- Я подпишу, и за это вы мне принесете одеяло и пачку сигарет от
красного креста. У-у-у, дамочка, китайцы в том лагере могли бы у вас
поучиться.
- Рэндл, мы пытаемся вам помочь.
Но он уже на ногах, скребет живот, проходит мимо нее и отпрянувших
санитаров к карточным столам.
Так-так-так, ну, где тут у вас покерный стол, ребята?
Старшая сестра смотрит ему в спину, потом уходит на пост звонить.
Два цветных санитара и белый санитар с курчавыми светлыми волосами
ведут нас в главный корпус. По дороге Макмерфи болтает с белым санитаром
как ни в чем не бывало.
На траве толстый иней, а два цветных санитара пыхтят паром, как
паровозы. Солнце расклинило облака, зажигает иней, вся земля в искрах.
Воробьи, нахохлившись, скребут среди искр, ищут зерна. Срезаем по хрусткой
траве, мимо сусличьих нор, где я видел собаку. Холодные искры. Иней уходит
в норы, в темноту.
Я чувствую этот иней у себя в животе.
Подходим к той двери, за ней шум, как в разбуженном улье. Перед нами
двое, шатаются от красных облаток. Один голосит, как младенец:
- Это мой крест, спасибо, господи, больше ничего у меня нет, спасибо,
господи...
Другой дожидающийся говорит:
- Мяч крепко, мяч крепко.
Это спасатель из бассейна. И тихонько плачет.
Я не буду кричать и плакать. При Макмерфи - ни за что.
Техник просит нас снять туфли, а Макмерфи спрашивает, распорят ли нам
штаны и побреют ли головы. Техник говорит: хорошего понемножку.
Железная дверь глядит глазами-заклепками.
Дверь открывается, всасывает первого. Спасатель упирается. Луч, как
неоновый дым, вылетает из черной панели в комнате, захватывает его лоб с
ямами от шипов и втаскивает, как собаку на поводке. До того, как закрылась
дверь, луч поворачивает его три раза, лицо его - болтушка из страха.
- Блок раз, - кряхтит он, - блок два! Блок три!
Слышу, поднимают ему лоб, как крышку люка, скрежет и рычание
заклинившихся шестерен.
Дым распахивает дверь, выкатывается каталка с первым, он граблит меня
глазами. Его лицо. Каталка въезжает обратно и вывозит спасателя. Слышу,
дирижеры болельщиков выкрикивают его имя.
Техник говорит:
- Следующая группа.
Пол холодный, заиндевелый, хрустит. Наверху воет свет в длинной белой
ледяной трубке. Чую запах графитной мази, как в гараже. Чую кислый запах
страха. Одно окно, маленькое, под потолком, вижу через него: воробьи
нахохлились на проводе, как коричневые бусины. Зарыли головы в перья от
холода. Что-то гонит воздух над моими полыми костями, сильнее и сильнее.
- Воздушная тревога! Воздушная тревога!
- Не ори, вождь...
- Воздушная тревога!
- Спокойно. Я пойду первым. У меня череп толстый, им не прошибить. А
если меня не прошибут, то и тебя не прошибут.
Сам влезает на стол и раскидывает руки точно по тени. Реле замыкает
браслеты на его запястьях, щиколотках, пристегивает его к тени. Рука
снимает с него часы - выиграл у Сканлона, - роняет возле панели, они
раскрываются, колесики, шестеренки и длинная пружина подпрыгивают к боку
панели и намертво прилипают.
Он как будто ни капли не боится. Улыбается мне.
Ему накладывают на виски графитную мазь.
- Что это? - Спрашивает он.
- Проводящая смазка, - говорит техник.
- Помазание проводящей смазкой. А терновый венец дадут?
Размазывают. Он поет им, и у них дрожат руки.
- Крем "Лесные коренья" возьми...
Надевают штуки вроде наушников, венец из серебряных шипов на покрытых
графитом висках. Велят ему прикусить обрезок резинового шланга, чтобы не
пел.
- ...И ва-алшебный ланолин...
Повернуты регуляторы, и машина дрожит, две механические руки берут по
паяльнику и сгибаются над ним. Он подмигивает мне и что-то говорит со
шлангом во рту, пытается что-то сказать, произнести, резина мешает, а
паяльники приближаются к серебру у него на висках... Вспыхивают яркие
дуги, он цепенеет, выгибается мостом, только щиколотки и запястья прижаты
к столу, через закушенную черную резиновую трубку звук вроде у-х у-х у! И
весь заиндевел в искрах.
А за окном воробьи, дымясь, падают с провода.
Его выкатывают на каталке, он еще дергается, лицо белое от инея.
Коррозия. Аккумуляторная кислота.
Техник поворачивается ко мне:
- Осторожнее с этим лбом. Я его знаю. Держи его!
Сила воли уже ни при чем.
- Держи его! Черт! Не будем больше брать без снотворного.
Клеммы вгрызаются в мои запястья и щиколотки.
В графитной смазке железные опилки, царапает виски.
Он что-то сказал мне, когда подмигнул. Что-то хотел сказать.
Человек наклоняется надо мной, подносит два паяльника к обручу на
голове.
Машина сгибает руки.
В_о_з_д_у_ш_н_а_я_ т_р_е_в_о_г_а.
С горы поскакал, под пулю попал. Вперед не бежит и назад не бежит,
погляди на мушку и ты убит, убит, убит.
Выходим по тропе через тростник к железной дороге. Прикладываю ухо к
рельсе, она обжигает щеку.
- Ничего, - я говорю, - ни с той, ни с другой стороны на сто
километров...
- Хм, - говорит папа.
- Разве мы бизонов так не слушали - воткнешь нож в землю, рукоятку в
зубы, стадо слышно далеко?
- Хм, - говорит он опять, но ему смешно. За железной дорогой длинный
бугорок пшеничной мякины с прошлой зимы. Под ней мыши, говорит собака.
- Пойдем по железной дороге вправо или влево, сынок?
- Пойдем на ту сторону, так собака говорит.
- Собака рядом не идет, не слушается.
- Пойдем. Там птицы, собака говорит.
- А отец говорит, пойдем охотиться вдоль насыпи.
- Лучше за дорогу, к мякине, собака говорит.
Через дорогу... И не успели оглянуться, вдоль всей дороги люди, палят
по фазанам кто во что горазд. Кажется, собака забежала слишком далеко
вперед и подняла всех птиц с мякины.
Собака поймала трех мышей...
...Человек, _ч_е_л_о_в_е_к, _ч_е_л_о_в_е_к... Высокий и широкоплечий,
мигает, как звезда.
Опять муравьи, у, черт, сколько их, кусачие мерзавцы. Помнишь, мы
попробовали, они оказались на вкус как укропные зернышки? Э? Ты сказал, не
похоже на укроп, а я сказал, похоже, а твоя мама услышала и задала мне
взбучку: учишь ребенка есть букашек!
Кхе. Хороший индейский мальчик сумеет прокормиться чем угодно и может
съесть все, что не съест его раньше.
Мы не индейцы. Мы цивилизованные, запомни это.
Ты сказал мне, папа: когда умру, пришпиль меня к небу.
Фамилия мамы была Бромден. И сейчас Бромден. Папа сказал, что родился
с одним только именем, родился сразу на имя, как теленок вываливается на
расстеленное одеяло, когда корова хочет отелиться стоя. Ти а миллатуна.
Самая высокая сосна на горе, и я, ей-богу, самый большой индеец в штате
Орегон, а может, и в калифорнии и айдахо. Родился прямо на имя.
Ты самый большой дурак, если думаешь, что честная христианка возьмет
такое имя - Ти а Миллатуна. Ты родился с именем - хорошо, и я родилась с
именем. Бромден. Мэри Луиза Бромден.
А когда мы переедем в город, говорит папа, с этой фамилией гораздо
легче получить карточку социального обеспечения.
Этот гонится за кем-то с клепальным молотком и догонит, если
постарается. Снова вижу вспышки молний, цвета сверкают.
Не моргай. Не зевай, не моргай, тетка удила цыплят, гуси по небу
летят... В целой стае три гуся... Летят в разные края, кто из дому, кто в
дом, кто над
...Закладка в соц.сетях
