Жанр: Фантастика
Муха
...прямо через спальню над самой моей
головой. Потом они прошли под лунным диском - черное мерцающее ожерелье,
вытянутое вожаком в клин. На мгновение вожак оказался в самом центре
диска, самый большой из них, черный крест, складывающийся и
раскладывающийся, а потом утянул свой клин из виду в темное небо.
Я слушал и слушал их затихающий крик, пока в ушах от него не осталось
лишь одно воспоминание. А пес их слышал еще долго после меня. Он все
стоял, подняв лапу; не пошевелился и не залаял, пока они летели. А когда
перестал их слышать, скачками бросился вслед за ними, в сторону шоссе;
бежал ровно и деловито, как будто у него было там свидание. Я не дышал и
слышал шлепанье его мослатых лап по траве; потом услышал, что из-за
поворота на скорости выезжает автомобиль. Над гребнем показалось зарево
фар, а потом сами они уставились на шоссе. Я смотрел, как пес и машина
мчатся к одному и тому же месту на полотне.
Пес был почти у ограды нашего участка, и вдруг я почувствовал, что
кто-то подкрался ко мне сзади. Двое. Я не обернулся, но понял, что это
черный санитар гивер и сестра с родимым пятном и распятием. Я услышал, как
в голове у меня загудел, завихрился страх. Санитар взял меня за руку и
повернул.
- Я заберу его, - говорит.
- У окна прохладно, мистер Бромден, - объясняет сестра. - Не
забраться ли нам лучше в уютную теплую постельку?
- Он глухой, - говорит ей санитар. - Я заберу его. Вечно развязывает
свои простыни и бродит где попало.
Я делаю шаг, и она пятится.
- Да, пожалуйста, - говорит санитару. И теребит цепочку на шее. Дома
она запирается в ванной, чтобы не видели, раздевается и трет распятием по
всему родимому пятну, которое тянется тонкой линией от угла рта вниз, по
плечам и груди. Трет, и трет, и радует богородицу до осатанения, а пятно
остается. Она глядит в зеркало, видит, что пятно еще темнее, чем всегда.
Наконец берет стальную щетку, какими соскребают краску с лодок, счищает
пятно, надевает ночную рубашку на ободранную до крови кожу и заползает в
постель.
В ней полно этого добра. Пока она спит, оно поднимается горлом в рот,
вытекает из угла рта, как багровая слюна, и опять стекает по шее, по телу.
Утром она видит, что пятно опять на ней, и она почему-то думает, что оно
не изнутри - как можно? У нее, у честной католички? - И решает, что это от
постоянной ночной работы среди таких людей, как я. Это наша вина, и она
поквитается с нами, даже если это будет последним делом в ее жизни. Хочу,
чтобы проснулся Макмерфи, помог мне.
- Вы привяжите его к кровати, мистер гивер, а я пока приготовлю
лекарство.
На групповых собраниях выступали с жалобами, хранившимися под спудом
так долго, что и самого предмета жалоб давно не осталось. Но теперь здесь
был заступник Макмерфи, и больные нападали на все, что им когда-то не
понравилось в отделении.
- Почему надо запирать спальни по выходным? - Спрашивает Чесвик или
кто-нибудь еще. - Неужели и по выходным мы сами себе не хозяева?
- Да, мисс Гнусен, - говорит Макмерфи. - Почему?
- Мы знаем по прошлому опыту, что если не запирать спальни, вы после
завтрака снова ляжете спать.
- Это что, смертный грех? Ведь нормальные люди поздно спят по
субботам и воскресеньям.
- Вы находитесь в этой больнице, - отвечала она, словно в сотый раз,
- потому что доказали свою неспособность встроиться в общество. Доктор и я
считаем, что каждая минута, проведенная в обществе других пациентов, за
некоторыми исключениями, действует благотворно, и наоборот, каждая минута,
проведенная в одиночестве, в задумчивости, только увеличивает ваше
отчуждение.
- Так вот из-за чего собирают по восемь душ, когда ведут на тт, или
фт, или еще какую-нибудь т?
- Совершенно верно.
- Значит, если хочется побыть одному - ты больной?
- Я этого не сказала...
- Значит, если иду в уборную облегчиться, мне надо взять с собой семь
приятелей, чтобы не давали мне задуматься на стульчаке?
Пока она изобретала ответ, Чесвик вскакивал и кричал ей:
- Да, так, что ли, получается?
И другие острые, сидевшие вокруг, говорили:
- Да, да, так, что ли, получается?
Она ждала, когда они уймутся и восстановится тишина, а потом спокойно
отвечала:
- Если вы немного успокоитесь и будете вести себя как группа взрослых
на дискуссии, а не как дети в песочнице, мы спросим доктора, не считает ли
он целесообразным внести изменения в нашу методику. Доктор?
Все знали, как ответит доктор, и, не дав ему раскрыть рот, Чесвик
выпаливал новую жалобу.
- А что же тогда с сигаретами, мисс Гнусен?
- Да, что с ними? - Ворчали острые.
Макмерфи поворачивался к врачу и повторял вопрос прямо ему, пока не
успела ответить сестра.
- Да, док, что с сигаретами? Какое она имеет право держать сигареты -
наши сигареты - у себя на столе, будто она их купила, и откидывать нам по
пачечке, когда ей заблагорассудится? Мне это не очень интересно - покупать
сигареты и чтобы кто-то говорил мне, когда их можно курить.
Доктор наклонил голову, чтобы посмотреть на сестру через очки. Он не
знал, что она забрала к себе все лишние сигареты и не дает на них играть.
- Что там с сигаретами, мисс Гнусен? Я, кажется, ничего не знал...
- Доктор, я считаю, что выкуривать за день три, четыре, а то и пять
пачек - слишком много. А именно это и происходило у нас на прошлой неделе
- после прибытия мистера Макмерфи... И я решила, что разумнее всего взять
на хранение сигареты, купленные больными, и выдавать каждому по пачке в
день.
Макмерфи нагнулся и громко зашептал Чесвику:
- Слушай следующий указ насчет сортира: мало того что идти туда
семь-восемь, можно только два раза в день и когда она прикажет.
Он развалился в кресле и захохотал так громко, что еще минуту никто
не мог сказать ни слова.
Макмерфи получал большое удовольствие от этой бузы, но, по-моему,
немного удивлялся, что не терпит больших притеснений от персонала, а
особенно удивлялся тому, что старшая сестра не находит для него более
сильных слов.
- Я думал, ваша старая стервятница покрепче, - сказал он как-то после
собрания Хардингу. - Может, чтобы вправить ей мозги, ее и надо было только
осадить разок. Да нет... - Он нахмурился, - она ведет так ведет, как будто
лучшие козыри припрятаны у ней в белом рукаве.
Он получал удовольствие до следующей среды. И тогда он узнал, почему
старшая сестра так уверена в своих картах. По средам они собирают всех, на
ком нет какой-нибудь гнили, и ведут в плавательный бассейн, все равно,
хочешь ты или не хочешь. Когда в отделении был туман, я прятался в нем,
чтобы меня не взяли. Бассейн всегда меня пугал; я всегда боялся, что зайду
с головой и утону, меня всосет в канализацию и - прямиком в море.
Мальчишкой, когда мы жили на колумбии, я воды совсем не боялся; ходил по
мосткам над водопадом, как все остальные мужчины, карабкался по камням,
зеленая и белая вода бурлила вокруг меня, и в брызгах стояли радуги, а на
мне даже не было сапог, как на других мужчинах. Но когда я увидел, что
папа стал бояться разных вещей, я тоже стал бояться и до того дошел, что
даже от мелкого пруда шарахался.
Мы вышли из раздевалки, бассейн колыхался, плескался и был полон
голых мужчин; гогот и крики отражались от высокого потолка, как всегда
бывает в крытых бассейнах. Санитары загнали нас в воду. Вода была приятной
теплой температуры, но я не хотел удаляться от бортика (санитары ходят
вокруг с бамбуковыми шестами и отталкивают тебя, если цепляешься за
бортик) и поэтому держался поближе к Макмерфи - я знал, что его на глубину
не выгонят, если он сам не захочет.
Он разговаривал со спасателем, а я стоял метрах в двух. Макмерфи,
наверно, стоял над ямой, потому что ему приходилось работать ногами, а я
просто стоял на дне. Спасатель стоял на бортике бассейна со свистком; на
нем была майка с номером отделения. Они с Макмерфи заговорили о разнице
между больницей и тюрьмой, и Макмерфи говорил, насколько больница лучше.
Спасатель был не так в этом уверен. Он сказал Макмерфи, что одно дело,
если тебя приговорили, и совсем другое - если тебя поместили.
- Тебя приговорили к тюрьме, и ты знаешь день, когда тебя выпустят на
волю, - сказал он.
Макмерфи перестал плескаться. Он медленно поплыл к бортику бассейна и
уцепился за него, глядя на спасателя.
- А если тебя поместили? - Спросил он, помолчав.
Спасатель пожал мускулистыми плечами и подергал свисток, висевший у
него на шее. Он был профессиональный футболист со следами шипов на лбу, и
случалось, когда его выпускали из палаты, где-то в голове у него щелкал
сигнал, губы его начинали плеваться цифрами, он становился на все четыре,
в позицию линейного, и налетал на проходящую санитарку, всаживал ей плечо
в почки, чтобы полузащитник как раз успел проскочить в образовавшуюся
брешь. Вот почему его держали в буйном: когда он не дежурил спасателем, он
в любую минуту мог выкинуть такой номер.
Он еще раз пожал плечами в ответ на вопрос Макмерфи, потом оглянулся,
нет ли поблизости санитаров, и присел над самым бортиком. Показал Макмерфи
руку.
- Видишь гипс?
Макмерфи смотрел на здоровенную руку.
- Браток, у тебя нет на руке гипса.
Спасатель только ухмыльнулся.
- Вот, а гипс у меня потому, что получил тяжелый перелом в последней
игре с кливлендскими коричневыми. Не могу надеть форму, пока рука не
срастется и не снимут гипса. Сестра у меня в отделении говорит, что лечит
руку втайне. Ага, говорит, если не буду давать ей нагрузку, она снимет
гипс, и тогда вернусь в клуб.
Он оперся кулаком на мокрый кафель - встал на три точки проверить,
как ведет себя рука. Макмерфи смотрел на него с минуту, потом спросил,
давно ли он ждет от них известия, что рука срослась и можно выйти из
больницы. Спасатель медленно поднялся и потер руку. Вид у него был такой,
как будто он обиделся на вопрос Макмерфи, как будто его обвинили в том,
что он нежный и носится со своими болячками.
- Я на принудительном лечении, - сказал он. - Будь моя воля, я бы
давно вышел. Может, я и не сыграю в первом составе с такой рукой, но
полотенца я мог бы складывать, правильно? Мог бы что-нибудь делать. А
сестра у меня в отделении говорит врачу, что я еще не готов. Паршивые
полотенца складывать в раздевалке - и то не готов. - Он повернулся и пошел
к своему спасательному стулу, забрался по лестнице на стул, как пьяная
горилла и посмотрел на нас оттуда, выпятив нижнюю губу.
- Меня забрали за пьяное хулиганство, и я тут восемь лет и восемь
месяцев, - сказал он.
Макмерфи оттолкнулся от бортика и поплыл стоя, задумчивый: он получил
шесть месяцев колонии, два отсидел, четыре оставалось - и больше четырех
он не согласен сидеть взаперти. В сумасшедшем доме он уже почти месяц, и,
может быть, здесь лучше, чем в колонии, - на мягких кроватях, с
апельсиновым соком на завтрак, - но не настолько лучше, чтобы кантоваться
здесь пару лет.
Он доплыл до ступенек в мелкой части бассейна и остальное время
просидел там, теребя клок шерсти под горлом и хмурясь. Я посмотрел, как он
сидит один и хмурится, вспомнил, что сказала на собрании сестра, и
испугался.
Когда нам свистнули выходить из воды и мы поплелись в раздевалку,
навстречу к бассейну шло другое отделение, а в душевой, в ножной ванне,
через которую все должны пройти, лежал малый из их отделения. У него была
большая губчатая розовая голова и раздутые таз и ноги - будто кто схватил
пузырь с водой и сжал посредине, - он лежал на боку в ножной ванне и
повизгивал, как сонный тюлень. Чесвик с Хардингом подняли его на ноги, но
он тут же лег обратно. Голова его плавала в дезинфекции. Макмерфи
наблюдал, как они поднимают его второй раз.
- Что еще за чудо? - Спросил он.
- У него гидроцефалия, - сказал Хардинг, - кажется, какое-то
лимфатическое нарушение. Голова наполняется жидкостью. Помоги поднять.
Они отпустили парня, и он опять лег в ножную ванну, выражение лица у
него было терпеливое, беспомощное и упрямое, он пускал ртом голубые пузыри
в молочной воде. Хардинг еще раз попросил Макмерфи помочь и опять
наклонился с Чесвиком к парню. Макмерфи протиснулся мимо них, перешагнул
через парня и встал под душ.
- Пускай лежит, - сказал он из-под душа. - Может, он глубокой воды не
любит.
Я понял, что происходит. На другой день он всех удивил: встал рано и
отмыл уборную до блеска, а потом по просьбе санитаров занялся полом в
коридоре. Всех удивил, кроме старшей сестры - она словно бы не увидела тут
ничего удивительного.
А днем на собрании Чесвик сказал, что все решили не уступать в
истории с сигаретами, и сказал:
- Я не маленький, чтобы от меня прятали сигареты, как сладкое! Надо
что-то делать с этим, правильно, мак?
Он ждал, что Макмерфи его поддержит, но в ответ ничего не услышал.
Он посмотрел в угол, где обычно сидел Макмерфи. Все посмотрели.
Макмерфи сидел там, разглядывая колоду карт, которая то исчезала вдруг у
него в руках, то появлялась. Он даже головы не поднял. Стало ужасно тихо;
только шлепали сальные карты да тяжело дышал Чесвик.
- Надо же что-то делать! - Закричал вдруг Чесвик. - Я не маленький! -
Он топнул ногой и огляделся так, как будто заблудился и вот-вот заплачет.
Он стиснул кулаки и прижал к своей пухлой грудке. Кулаки были как розовые
мячики на зеленом, и стиснул он их так, что весь дрожал.
Он и раньше-то большим не казался; он был низенький, толстый, с лысой
макушкой, которая светилась, как розовый доллар, а сейчас, когда он стоял
один-одинешенек посреди дневной комнаты, он вообще выглядел крохотным.
Чесвик посмотрел на Макмерфи, но тот на него не смотрел, и тогда он стал
обводить глазами весь ряд острых, ища подмоги. И все по очереди отводили
взгляд, не хотели его поддержать, и паника у него на лице проступала все
сильнее и сильнее. Наконец его взгляд дошел до старшей сестры. Он снова
топнул ногой.
- Я требую что-то сделать! Слышите? Я требую что-то сделать!
Что-нибудь! Что-нибудь! Что...
Двое больших санитаров схватили его сзади за руки, а маленький
накинул на него ремень. Он осел, будто его прокололи, и двое больших
уволокли его в буйное; слышен был мокрый стук, когда его тащили вверх по
ступенькам. Когда они возвратились и сели, старшая сестра повернулась к
цепочке острых. С тех пор как утащили Чесвика, никто не проронил ни слова.
- Будет еще дискуссия, - спросила она, - о нормировании сигарет?
Гляжу на зачеркнутую строчку лиц у стены напротив меня, глаза мои
доходят до угла, где Макмерфи в своем кресле отрабатывает одноручный съем
колоды... И белые трубки в потолке снова накачивают замороженный свет...
Чувствую его, лучи проходят в самый мой живот.
Макмерфи перестал заступаться за нас, и среди острых пошли разговоры,
что он решил перехитрить старшую сестру, прослышав, что его хотят
отправить в буйное, решил пока вести себя смирно, не давать ей повода.
Другие говорят, что он ее усыпляет, а потом выкинет новую штуку, покрепче
и повреднее прежних. Собираются кучками, гадают, рассуждают.
Но я-то знаю почему. Слышал его разговор со спасателем. Осторожным
становится, больше ничего. Вот и папа стал таким, когда понял, что не
одолеет эту группу из города, которая уговаривала правительство строить
плотину - ради денег и рабочих мест и чтобы избавиться от нашей деревни:
пусть это рыбное племя получит от правительства двести тысяч долларов и
убирается со своей вонью куда-нибудь подальше! Папа умно сделал, что
подписал бумаги, - если бы упирался, ничего бы не выгадал. Рано или поздно
правительство все равно бы добилось своего, а так хоть племени заплатили.
Умно поступил. Я это понял. Он пошел на попятный, потому что это было
самое умное, а не по каким-то там причинам, о которых фантазировали
острые. Он ничего не объяснял, но я понял и сказал себе, что это самое
умное. Я повторял себе снова и снова: это безопасно. Как спрятаться. Это
умно, тут спору быть не может. Я понимаю, что он делает.
А однажды утром поняли все острые, поняли, почему он на самом деле
отступил и что они просто обманывали себя, когда они фантазировали о
всяких других причинах. Он молчит о разговоре со спасателем, но они
поняли. Наверно, сестра передала это ночью в спальню по тонким линиям в
полу - по чему еще могли понять все сразу? И утром, когда Макмерфи вошел в
дневную комнату, они смотрели на него совсем по-другому. Не так, как будто
злы на него или даже разочарованы, они знают не хуже меня, что старшая
сестра выпустит его отсюда только в том случае, если он будет слушаться, -
и все же смотрели так, словно жалели, что он не может поступить иначе.
Даже Чесвик понял и не держал на Макмерфи зла за то, что он не затеял
скандала из-за сигарет. Чесвик вернулся из буйного в тот же день, когда
сестра передала известие в спальню по проводам, и сам сказал Макмерфи, что
понимает, почему он себя так вел, и что умнее ничего не придумаешь в таких
обстоятельствах, и если бы он вовремя подумал о том, что мак здесь на
принудительном лечении, то, конечно, не подставил бы его. Он сказал это
Макмерфи, пока нас вели в бассейн. Но как только мы подошли к бассейну, он
сказал: а все-таки хотелось бы что-нибудь сделать - и нырнул в воду. И
почему-то пальцы у него застряли в решетке, закрывавшей спускную трубу на
дне бассейна, и ни здоровый спасатель, ни Макмерфи, ни оба черных санитара
не могли его отцепить, а к тому времени, когда достали отвертку, отвернули
решетку и вытащили Чесвика, все еще сжимавшего решетку короткими
синевато-розовыми пальцами, он уже был утопленником.
В очереди за обедом вижу, как впереди взлетел в воздух поднос, -
зеленое пластмассовое облако пролилось молоком, горохом и овощным супом.
Сефелт вытряхивается из очереди на одной ноге, вздев руки, падает
навзничь, выгнувшись крутой дугой, и глаза его, перевернутые вверх
белками, пролетают мимо меня. Со стуком, похожим на стук камня в воде,
голова его ударяется о кафель, но он по-прежнему выгнут - дрожащим,
трясущимся мостиком. Сканлон с Фредриксоном бросаются на помощь, но
большой санитар отталкивает их и выхватывает из кармана плоскую палочку,
обмотанную изоляционной лентой и покрытую коричневыми разводами. Он
раскрывает Сефелту рот, всовывает палку между зубами, и я слышу, как она
хрустит. Во рту у меня привкус щепок. Судороги у Сефелта делаются
медленнее и сильнее, он лягает пол негнущимися ногами и встает на мост,
потом падает - выгибается и падает, все медленней и медленней, потом
входит старшая сестра, становится над ним, и он обмякает, растекается по
полу серой лужицей.
Она сложила перед собой руки, будто свечку держит, и смотрит на его
остатки, вытекающие из манжет рубашки и брюк.
- Мистер Сефелт? - Говорит она санитару.
- Он самый. - Санитар пробует выдернуть палочку. - Миста Сефелт.
- И мистер Сефелт утверждал, что больше не нуждается в лекарствах...
- Она кивает головой и отступает на шаг. Сефелт растекся около ее белых
туфель. Она поднимает голову, оглядывает собравшихся кружком острых. Снова
кивает и повторяет: - ...Не нуждается в лекарствах. - Она улыбается
жалостливо, терпеливо и в то же время с отвращением - заученная мина.
Макмерфи ничего подобного не видел.
- Что с ним? - Спрашивает он.
Она смотрит на лужицу, не поворачиваясь к Макмерфи.
- Мистер Сефелт эпилептик, мистер Макмерфи. Это значит, что если он
не следует советам медиков, с ним в любую минуту может случиться такой
припадок. Но он же лучше всех знает. Мы говорили ему, что, если не будет
принимать лекарство, с ним это непременно случится. Он упрямился - и очень
глупо.
Из очереди, ощетиня брови, выходит Фредриксон. Этот жилистый,
малокровный человек со светлыми волосами, густыми светлыми бровями и
длинным подбородком иногда держится свирепо, как Чесвик в свое время, -
кричит, отчитывает и ругает кого-нибудь из сестер, говорит, что уйдет из
этой поганой больницы! Ему всегда дают поорать и погрозить кулаком, пока
он сам не утихнет, а потом говорят: "Если вы кончили, мистер Фредриксон,
мы сейчас оформляем выписку" - и держат пари на сестринском посту, через
сколько он постучится в окно с виноватым видом и попросит прощения: "Не
обращайте внимания на то, что наговорил сгоряча, и положите эти справки
под сукно на денек-другой, ладно?"
Он подходит к сестре, грозит ей кулаком:
- Ах, вот как? Так, значит, да? Казнить будете сефа, как будто он это
сделал вам назло?
Она успокоительно кладет руку ему на плечо, и кулак у него
разжимается.
- Ничего страшного, Юрюс. Все пройдет у вашего друга. Видимо, он не
принимал дилантин. Просто не знаю, что он с ним делает.
Знает не хуже других: Сефелт держит капсулы во рту, а после отдает их
Фредриксону. Сефелт не хочет принимать их из-за того, что называет
"губительным побочным действием", а Фредриксон хочет двойную дозу, потому
что до смерти боится припадка. Сестра все знает, это слышно по ее голосу,
но, посмотреть на нее, какая она сейчас добрая, как сочувствует, -
подумаешь, что она ни сном ни духом не ведает о делах между Фредриксоном и
Сефелтом.
- Ну, да, - говорит Фредриксон, но распалить себя больше не может. -
Ну, да, только не надо делать вид, что все так просто - принял лекарство
или не принял. Вы знаете, как сеф беспокоится о своей внешности - и
оттого, что женщины считают его уродом, и он думает, что от дилантина...
- Знаю, - говорит она и снова трогает его за руку. - И свое облысение
он приписывает лекарству. Бедный старик.
- Он не старик!
- Знаю, Юрюс. Почему вы так расстроены? Не могу понять, что
происходит между вами и вашим другом, почему вы его так защищаете!
- Ах, черт! - Говорит он и с силой засовывает руки в карманы.
Сестра нагибается, обмахивает себе местечко на полу, становится на
колено и сгребает Сефелта, чтобы придать ему подобие формы. Потом велит
санитару побыть с бедным стариком, а она пришлет сюда каталку - отвезти
его в спальню и пусть спит до вечера. Она встает, треплет Фредриксона по
руке, и он ворчит:
- Ну, да, знаете, мне тоже приходится принимать дилантин. Так что я
понимаю, с чем имеет дело сеф. В смысле, поэтому и... Ну, черт...
- Я понимаю, Юрюс, что вам обоим приходится переживать, но, по-моему,
все что угодно лучше, чем _э_т_о_, вам не кажется?
Фредриксон смотрит туда, куда она показала. Сефелт собрался и
наполовину принял прежний вид, взбухает и опадает от глубоких, хриплых,
мокрых вдохов и выдохов. На голове сбоку, где он ударился, растет здоровая
шишка, на губах, на санитарской палочке красная пена, а белки глаз
постепенно возвращаются на место. Руки у него пригвождены к полу ладонями
вверх, и пальцы сгибаются и разгибаются рывками, как у людей, пристегнутых
к крестовому столу в шоковом шалмане, когда над ладонями курится дым от
электрического тока. Сефелт и Фредриксон никогда не были в шоковом
шалмане. Они отлажены так, чтобы генерировать собственный ток и
накапливать в позвоночнике, а если отобьются от рук, его включают
дистанционно, с пульта на стальной двери поста, - и они на приемном конце
подлой шутки цепенеют так, как будто им заехали прямо в крестец. И никакой
возни, не надо таскать их на шок.
Сестра легонько потряхивает руку Фредриксона, словно он уснул, и
повторяет:
- Даже если учесть вредное действие лекарства, не кажется ли вам, что
оно лучше, чем _э_т_о_?
Она смотрит на пол, а Фредриксон поднимает белые брови, будто впервые
видит, как он сам выглядит, по крайней мере один раз в месяц. Сестра
улыбается, треплет его по руке и, уже шагнув к двери, взглядом укоряет
острых за то, что собрались и глазеют на такое дело; потом уходит, а
Фредриксон ежится и пробует улыбнуться.
- Сам не знаю, за что я взъелся на нашу старушку... Ведь она ничего
плохого не сделала, никакого повода не дала, правда?
Не похоже, что он ждет ответа, он как бы в недоумении, что не может
найти причину своей злости. Он опять ежится и потихоньку отодвигается от
остальных. Подходит Макмерфи и тихо спрашивает его, что же они принимают.
- Дилантин, Макмерфи, противосудорожное, если тебе так надо знать.
- Оно что, не помогает?
- Да нет, помогает... Если принимаешь.
- Тогда что за базар - принимать, не принимать?
- Смотри, если тебе так интересно! Вот из-за чего базар, - Фредриксон
оттягивает двумя пальцами нижнюю губу и показывает бескровную, в розовых
лохмотьях десну под длинными белыми зубами. - Дехны, - говорит он, не
отпуская губу. - От дилантина гниют дехны. А от фрифадка жубы крошатша. И
ты...
Звук с пола. Там кряхтит и стонет Сефелт, а санитар как раз
вытаскивает вместе со своей обмотанной палочкой два зуба.
Сканлон берет поднос и уходит от группы со словами:
- Проклятая жизнь. Принимаешь - кошмар и не принимаешь - кошмар.
Какой-то чудовищный тупик, так я скажу.
Макмерфи говорит:
- Да, я понимаю тебя. - И смотрит на расправляющееся лицо Сефелта. А
у него самого лицо осунулось, оно становится таким же озадаченным и
угнетенным, как лицо на полу.
Не знаю, какой там сбой произошел в механизме, но его уже наладили
снова. Возобновляется четкий расчисленный ход по коридору дня: шесть
тридцать - подъем, семь - столовая, выдают головоломки для хроников и
карты для острых... Вижу, как на посту белые руки старшей сестры парят над
пультом.
Иногда меня берут вместе с острыми, иногда не берут. Один раз берут с
ними в библи
...Закладка в соц.сетях
