Жанр: Фантастика
Муха
...чает, то не показывает своего беспокойства. Старается никогда не
показывать своего беспокойства персоналу; знает, что если кто-то хочет
тебя прижать, то сильнее всего ты досадишь ему, если сделаешь вид, будто
он тебя совсем не беспокоит.
Что бы ни сказали ему сестры и санитары, какую бы ни сделали гадость,
он ведет себя с ними воспитанно. Случается, какое-нибудь дурацкое правило
разозлит его, но тогда он разговаривает еще вежливее и почтительнее,
покуда злость не сойдет и сам не почувствует, до чего это все смешно -
правила, неодобрительные взгляды, с которыми эти правила навязываются,
манера разговаривать с тобой, словно ты какой-нибудь трехлетний ребенок, -
а когда почувствует, до чего это смешно, начинает смеяться - и бесит их
ужасно. Макмерфи думает, что он в безопасности, пока способен смеяться, -
и до сих пор у него это получалось. Только один раз он не совладал с собой
и показал, что злится - но не из-за санитаров, не из-за старшей сестры, не
из-за того, что они сделали, а из-за больных, из-за того, чего они н е
сделали.
Это произошло на групповом собрании. Он обозлился на больных за то,
что они повели себя чересчур осторожно - перетрухнули, он сказал. Он
принимал у них ставки на финальные матчи чемпионата по бейсболу, которые
начинались в пятницу. И думал, что будем смотреть их по телевизору, хотя
передавали их не в то время, когда разрешено смотреть телевизор. За
несколько дней на собрании он спрашивает, можно ли нам заняться уборкой
вечером, в телевизионное время, а днем посмотреть игры. Сестра говорит
"нет", как он примерно и ожидал. Она говорит ему, что распорядок
составили, исходя из тонких соображений, и эта перестановка приведет к
хаосу.
Такой ответ сестры его не удивляет; удивляет его поведение острых,
когда он спрашивает, как они к этому относятся. Будто воды в рот набрали.
Попрятались каждый в свой клубок тумана, я их еле вижу.
- Да послушайте, - говорит он им, но они не слушают. Он ждет, чтобы
кто-нибудь заговорил, ответил на его вопрос. А они как будто оглохли, не
шевельнутся. - Слушайте, черт побери, тут между вами, я знаю, не меньше
двенадцати человек, которым не все равно, кто выиграет в этих матчах.
Неужели вам неохота самим поглядеть?
- Не знаю, мак, - говорит наконец Сканлон, - вообще-то я привык
смотреть шестичасовые новости. А если мы так сильно поломаем распорядок,
как говорит мисс Гнусен...
- Черт с ним, с распорядком. Получишь свой поганый распорядок на
будущей неделе, когда кончатся финалы. Что скажете, ребята? Проголосуем,
чтобы смотреть телевизор днем, а не вечером. Кто за это?
- Я! - Кричит Чесвик и вскакивает.
- Все, кто за, поднимите руки. Ну, кто за?
Поднимает руку Чесвик. Кое-кто из острых озирается - есть ли еще
дураки? Макмерфи не верит своим глазам.
- Кончайте эту ерунду. Я думал, вы можете голосовать насчет порядков
в отделении и прочих дел. Разве не так, доктор?
Доктор кивает, потупясь.
- Так кто хочет смотреть игры?
Чесвик тянет руку еще выше и сердито оглядывает остальных. Сканлон
мотает головой, а потом поднимает руку над подлокотником кресла. И больше
никто. У Макмерфи язык отнялся.
- Если с этим вопросом покончено, - говорит сестра, - может быть,
продолжим собрание?
- Ага, - говорит он и оползает в кресле так, что его шапка чуть не
касается груди. - Ага, продолжим наше собачье собрание.
- Ага, - говорит Чесвик, сердито оглядывает людей и садится, - ага,
продолжим наше сволочное собрание. - Он мрачно кивает, потом опускает
подбородок на грудь и сильно хмурится. Ему приятно сидеть рядом с Макмерфи
и быть таким храбрым. Первый раз у него в проигранном деле нашелся
союзник.
Макмерфи так зол и они ему так противны, что после собрания он ни с
кем не разговаривает. Билли Биббит сам подходит к нему.
- Рэндл, - говорит Билли, - кое-кто из нас пять лет уже здесь. - Он
терзает скрученный в трубку журнал, на руках его видны ожоги от сигарет. -
А кое-кто останется здесь еще надолго-надолго - и после того как ты
уйдешь, и после того, как кончатся эти финальные игры. Как ты... Не
понимаешь... - Он бросает журнал и уходит. - А, что толку.
Макмерфи глядит ему вслед, выгоревшие брови снова сдвинуты от
недоумения.
Остаток дня он спорит с остальными о том, почему они не голосовали,
но они не хотят говорить, и он как будто отступает, больше не заводит
разговоров до последнего дня перед началом игр.
- Четверг сегодня, - говорит он и грустно качает головой.
Он сидит на столе в ванной комнате, ноги положил на стул, пробует
раскрутить на пальце шапку. Острые бродят по комнате, стараются не
обращать на него внимания. Уже никто не играет с ним в покер и в очко на
деньги - когда они отказались голосовать, он так разозлился, что раздел их
чуть не догола, все они по уши в долгах и боятся залезать дальше - а на
сигареты играть не могут, потому что сестра велела снести все сигареты на
пост для хранения, говорит, что заботится об их же здоровье, но они
понимают - для того, чтобы Макмерфи не выиграл все в карты. Без покера и
очка в ванной тихо, только звук репродуктора доносится из дневной комнаты.
До того тихо, что слышишь, как ребята наверху, в буйном, лазают по стенам
да время от времени подают сигнал "У-у, у-у, у-у-у" равнодушно и скучно,
как младенец кричит, чтобы укричаться и уснуть.
- Четверг, - снова говорит Макмерфи.
- У-у-у, - вопит кто-то на верхнем этаже.
- Это гроган, - говорит Сканлон и глядит на потолок. Он не хочет
замечать Макмерфи. - Горлан гроган. Несколько лет назад прошел через наше
отделение. Не хотел вести себя тихо, как велит мисс Гнусен, помнишь его,
Билли? Все "У-у, у-у", я думал, прямо рехнусь. С этими остолопами одно
только можно - кинуть им пару гранат в спальню. Все равно от них никакой
пользы...
- А завтра пятница, - говорит Макмерфи. Не дает Сканлону увести
разговор в сторону.
- Да, - говорит Чесвик, свирепо оглядывает комнату, - завтра пятница.
Хардинг переворачивает страницу журнала.
- То есть почти неделя, как наш друг Макмерфи живет среди нас и до
сих пор не сверг правительство, - ты это имел в виду, Чесвикульчик?
Господи, подумать только, в какую бездну равнодушия мы погрузились -
позор, жалкий позор.
- Правительство подождет, - говорит Макмерфи. - А Чесвик говорит:
завтра по телевизору первый финальный матч; и что же мы будем делать?
Снова драить эти поганые ясли?
- Ага, - говорит Чесвик. - Терапевтические ясли мамочки Гнусен.
У стены ванной я чувствую себя шпионом: ручка моей швабры сделана не
из дерева, а из металла (лучше проводит электричество) и полая, места
хватит, чтобы спрятать маленький микрофон. Если старшая сестра нас
слушает, ох и задаст она Чесвику. Вынимаю из кармана затвердевший шарик
жвачки, отрываю от него кусок и держу во рту, размягчаю.
- Давайте-ка еще раз, - говорит Макмерфи. - Посчитаем, сколько будут
голосовать за меня, если я опять попрошу включать телевизор днем?
Примерно половина острых кивают: да - но голосовать будут, конечно,
не все. Он снова надевает шапку и подпирает подбородок обеими ладонями.
- Ей-богу, не понимаю вас. Хардинг, ты-то чего косишь? Боишься, что
старая стервятница руку отрежет, если поднимешь?
Хардинг вздергивает жидкую бровь.
- Может быть. Может быть, боюсь, что отрежет, если подниму.
- А ты, Билли? Ты чего испугался?
- Нет. Вряд ли она что-нибудь с-с-сделает, но... - Он пожимает
плечами, вздыхает, вскарабкивается на пульт, с которого управляли душами,
и садится там, как мартышка, - просто я думаю, что от голосования н-н-не
будет никакой пользы. В к-к-конечном счете. Бесполезно, м-мак.
- Бесполезно? Скажешь! Да вам руку поупражнять - и то польза.
- И все-таки рискованно, мой друг. Она всегда имеет возможность
прижать нас еще больше. Из-за бейсбольного матча рисковать не стоит, -
говорит Хардинг.
- Кто это сказал? Черт, сколько лет я уже не пропускал финалов. Один
раз я в сентябре сидел - так даже там позволили принести телевизор и
смотреть игры: иначе у них вся тюрьма взбунтовалась бы. Может, вышибу, к
черту, дверь и пойду куда-нибудь в бар смотреть игру - я и мой приятель
Чесвик.
- Вот это уже соображение по существу, - говорит Хардинг и бросает
журнал. - Может быть, проголосуем завтра на собрании? "Мисс Гнусен, вношу
предложение перевести палату en masse [целиком (франц.)] в "Час досуга" на
предмет пива и телевидения".
- Я бы поддержал предложение, - говорит Чесвик. - Правильное, черт
возьми.
- К свиньям твои массы, - говорит Макмерфи. - Мне надоело смотреть на
вас, старушечья рота; когда мы с Чесвиком отвалим отсюда, ей-богу,
заколочу за собой дверь. Вы, ребятки, оставайтесь, мамочка не разрешит вам
переходить улицу.
- Да ну? В самом деле? - Фредриксон еще раньше подошел к Макмерфи. -
Прямо высадишь своим большим башмаком эту дверь, настоящий мужчина? О-о, с
тобой шутки плохи.
Макмерфи почти и не взглянул на Фредриксона: он знает, что Фредриксон
может корчить из себя крутого парня, только крутость с него слетает при
малейшем испуге.
- Так что, настоящий мужчина, - не унимается Фредриксон, - высадишь
дверь, покажешь нам, какой ты герой?
- Нет, фред. Неохота портить ботинок.
- Вон что? А то ты очень развоевался - так как же ты вырвешься
отсюда?
Макмерфи оглядывает комнату.
- Ну что, если захочу, возьму стул и высажу сетку из какого-нибудь
окна...
- Вон что? Высадишь, да? Раз, и готово? Ну что ж, посмотрим. Давай,
герой, спорю на десять долларов, что не сможешь.
- Не утруждай себя, мак, - говорит Чесвик. - Фредриксон знает, что ты
только стул сломаешь и окажешься в буйном. Когда нас сюда перевели, нам в
первый же день продемонстрировали эти сетки. Сетки эти не простые. Техник
взял стул вроде того, на котором ты ноги держишь, и бил, пока не разбил
стул в щепки. На сетке даже вмятины хорошей не сделал.
- Ладно, - говорит Макмерфи и опять озирается. Вижу, что его это
задело. Не дай бог, если старшая сестра подслушивает: через час он будет в
буйном отделении. - Нужно что-нибудь потяжелее. Столом, может?
- То же самое, что стул. То же дерево, тот же вес.
- Ладно, черт побери, сообразим, чем мне протаранить эту сетку. А вы,
чудаки, если думаете, что мне слабо, вас ждет большая неожиданность.
Ладно... Что-нибудь больше стула и стола... Если бы ночью, я бы бросил в
окно этого толстого негра - он тяжелый.
- Мягковат, - говорит Хардинг. - Пройдет сквозь сетку, только
нарезанный кубиками, как баклажан.
- А если кроватью?
- Во-первых, не поднимешь, а во-вторых, слишком большая. Не пройдет в
окно.
- Поднять-то подниму. Черт, да вот же: на чем Билли сидит. Этот
большой пульт с рычагами и ручками. Он-то твердый, а? И веса в нем точно
хватит.
- Ну да, - говорит Фредриксон. - То же самое, что прошибить ногой
стальную дверь на входе.
- А пульт чем плох? К полу вроде не прибит.
- Да, не привинчен - держат его три-четыре проводка... Но ты посмотри
на него как следует.
Все смотрят. Пульт - из цемента и стали, размером в половину стола и
весит, наверно, килограммов двести.
- Ну, посмотрел. Он не больше сенных тюков, которые я взваливал на
грузовики.
- Боюсь, мой друг, что это приспособление будет весить больше, чем
ваши сенные тюки.
- Примерно на четверть тонны, - вставляет Фредриксон.
- Он прав, мак, - говорит Чесвик. - Он ужасно тяжелый.
- Говорите, я не подниму эту плевую машинку?
- Друг мой, не припомню, чтобы психопаты в дополнение к другим их
замечательным достоинствам могли двигать горы.
- Так, говорите, не подниму? Ну ладно...
Макмерфи спрыгивает со стола и стягивает с себя зеленую куртку;
из-под майки высовываются наколки на мускулистых руках.
- С кем поспорить на пятерку? Покуда не попробовал, никто не докажет
мне, что я не могу. На пятерку...
- Мистер Макмерфи, это такое же безрассудство, как ваше пари насчет
сестры.
- У кого есть лишние пять долларов? Кладите или дальше проходите...
Они сразу же начинают писать расписки: он столько раз обыгрывал их в
покер и в очко, что им не терпится поквитаться с ним, а тут дело верное.
Не понимаю, что он затеял, - пускай он большой и здоровый, но чтобы взять
этот пульт, нужны трое таких, как он, и Макмерфи сам это знает. С одного
взгляда ясно: не то что от земли оторвать, он даже наклонить его не
сможет. Но вот все острые написали долговые расписки, и он подходит к
пульту, снимает с него Билли Биббита, плюет на широкие мозолистые ладони,
шлепает одну о другую, поводит плечами.
- Ладно, отойдите в сторонку. Когда я напрягаюсь, я, бывает, трачу
весь воздух по соседству, и взрослые мужики от удушья падают в обморок.
Отойдите. Будет трескаться цемент, и полетит сталь. Уберите детей и женщин
в безопасное место. Отойдите...
- Ведь может и поднять, ей-богу, - бормочет Чесвик.
- Если языком, то пожалуй, - отвечает Фредриксон.
- Но скорее приобретет отличную грыжу, - говорит Хардинг. - Ладно,
Макмерфи, не валяй дурака, человеку эту вещь не поднять.
- Отойдите, барышни, кислород мой расходуете.
Макмерфи двигает ногами, чтобы принять стойку поудобнее, потом еще
раз вытирает ладони о брюки и, наклонившись, берется за рычаги по бокам
пульта. Тянет за них, а острые начинают улюлюкать и шутить над ним. Он
отпускает рычаги, выпрямляется и снова переставляет ноги.
- Сдаешься? - Фредриксон ухмыляется.
- Только разминка. А вот сейчас будет всерьез... - Снова хватается за
рычаги.
И вдруг все перестают улюлюкать. Руки у него набухают, вены
вздуваются под кожей. Он зажмурился и оскалил зубы. Голова у него
откинута, сухожилия, как скрученные веревки, протянулись по напружиненной
шее, через плечи и по рукам. Все тело дрожит от напряжения; он силится
поднять то, чего поднять не может, и сам знает это, и все вокруг знают.
И все же в ту секунду, когда мы слышим, как хрустит цемент под нашими
ногами, у нас мелькает в голове: а ведь поднимет, чего доброго.
Потом он с шумом выдувает воздух и без сил отваливается к стене. На
рычагах осталась кровь, он сорвал себе ладони. С минуту он тяжело дышит, с
закрытыми глазами прислонясь к стене. Ни звука, только его свистящее
дыхание; все молчат.
Он открывает глаза и смотрит на нас. Обводит взглядом одного за
другим - даже меня, - потом вынимает из карманов все долговые расписки,
которые собрал в последние дни за покером. Он наклоняется над столом и
пробует их разобрать, но руки у него скрючены, как красные птичьи лапы,
пальцы не слушаются.
Тогда он бросает всю пачку на пол - а расписок там на сорок -
пятьдесят долларов от каждого - и идет прочь из ванной комнаты. В дверях
оборачивается к зрителям.
- Но я хотя бы попытался, - говорит он. - Черт возьми, на это по
крайней мере меня хватило, так или нет?
И выходит, а запачканные бумажки валяются на полу - для тех, кто
захочет в них разбираться.
В комнате для персонала консультант с серой паутиной на желтом черепе
разговаривает с врачами-стажерами.
Я мету мимо него.
- А это что такое? - Он смотрит на меня, как на непонятную букашку.
Один из молодых врачей показывает на свои уши, глухой, мол, и
консультант продолжает.
Подъезжаю за щеткой к большущей картине - приволок ее этот, по связям
с общественностью, когда напустили такого туману, что я его не видел. На
картине какой-то удит на искусственную муху в горах, похоже на очокос
возле пейнвилла - снег на вершинах за соснами, высокие стволы белого
тополя по берегам речки, земля в кислых зеленых заплатах щавеля. Он
забрасывает свою муху в заводь позади скалы. На муху тут не годится. Тут
нужна блесна и крючок номер шесть - а на муху лучше вон там, пониже, на
стремнине.
Между тополей бежит тропа, я прошелся со щеткой по тропе, сел на
камень и гляжу назад через раму на консультанта, который беседует с
молодыми. Вижу, он тычет пальцем в какое-то место на ладони, но слов его
не слышно за шумом холодной пенистой речки, мчащейся по камням. Ветер дует
с вершин, он пахнет снегом. Вижу кротовые кучи в траве. До чего приятное
место, вот где можно вытянуть ноги и расслабиться.
Забывается - надо специально сесть и постараться вспомнить, -
забывается, каково было жить в прежней больнице. Там не было на стенах
таких приятных мест для отдыха. Не было телевизора, плавательных
бассейнов, курятины два раза в месяц. Голые стены, стулья, смирительные
рубашки, такие тугие, что надо часами трудиться, пока из них выберешься. С
тех пор медики многому научились. "Проделан большой путь", - говорит
толстолицый по связям с общественностью. Они очень украсили жизнь при
помощи краски, украшений и хромированной сантехники. "У человека, которому
захочется сбежать из такого приятного места, - говорит толстолицый по
связям с общественностью, - да у него просто не все в порядке".
В ординаторской приглашенный специалист отвечает на вопросы молодых
врачей, а сам обнимает себя за локти и ежится, будто замерз. Он тощий,
высохший, одежда болтается на мослах. Он стоит, обнимает себя за локти и
ежится. Тоже, наверно, почувствовал холодный снежный ветер с вершин.
По вечерам стало трудно найти свою кровать, приходится ползать на
четвереньках, щупать снизу пружины, покуда не нашарю прилепленные там
шарики жвачки. Никто не жалуется на туман. Теперь я сообразил почему:
худо, конечно, но можно нырнуть в него и спрятаться от опасности. Вот чего
не понимает Макмерфи: что мы хотим спрятаться от опасности. Он все
пытается вытащить нас из тумана на открытое место, где до нас легко
добраться.
Внизу прибыла партия замороженных частей - сердец, почек, мозгов и
прочего. Слышу, как они гремят, скатываясь в холодильник по угольному
желобу. В комнате кто-то невидимый говорит, что в буйном отделении кто-то
покончил с собой. Горлан гроган. Отрезал мошонку, истек кровью прямо на
стульчаке в уборной, там было еще человек пять, и ничего не заметили, пока
он не свалился на пол мертвый.
Вот чего не могу понять: чего им так не терпится, подождал бы
немного, и все.
Я знаю, как она у них действует, туманная машина. В европе у нас
целый взвод работал с ними на аэродромах. Когда разведка сообщала, что
будут бомбить, или генералы задумывали что-то секретное - сделать
втихомолку, скрыть так, чтобы даже шпионы на базе ни о чем не догадались,
- на летное поле пускали туман.
Устройство нехитрое: обыкновенный компрессор засасывает воду из
одного бака и специальное масло из другого бака, сжимает их, и из черной
трубы на конце машины выдувается белая туча тумана, которая может покрыть
все поле за девяносто секунд. Это было первое, что я увидел, когда
приземлились в европе, - туман из таких машин. За нашим транспортным
самолетом увязались перехватчики, и, как только мы сели, туманная команда
запустила машины. Мы смотрели в круглые поцарапанные иллюминаторы и
увидели, как "джипы" подвезли эти машины к самолету, а потом заклубился
туман, поплыл по полю и залепил стекла, точно мокрая вата.
Из самолета шли на звук судейского свистка - свистел лейтенант, и
похоже это было на крик перелетного гуся. Как только я вылез из люка,
стало видно не дальше чем на метр. Казалось, ты на поле совсем один. Враг
тебе был не опасен, но ты чувствовал себя ужасно одиноким. Звуки замирали
и растворялись уже в нескольких шагах, и ты не слышал никого из своего
взвода, ничего, кроме отрывистых свистков в мягкой, пушистой белизне,
такой густой, что в ней терялось даже твое тело ниже пояса; видел защитную
рубашку, медную пряжку на поясе, а дальше только белое, как будто ниже
пояса ты тоже растворился в тумане.
А потом другой солдат, заблудившийся, как и ты, вдруг появлялся прямо
перед глазами - так крупно и ясно ты не видел человеческого лица никогда в
жизни. Глаза твои изо всех сил старались прорвать туман, и, когда что-то
появляется перед ними, каждая подробность видна в десять раз яснее
обычного, так ясно, что вы оба поневоле отворачиваетесь. Когда перед тобой
появляется человек, ты не хочешь смотреть ему в лицо, и он не хочет -
очень уж больно видеть кого-то с такой ясностью, как будто смотришь ему
внутрь, - но отвернуться и совсем его потерять тоже неохота. Вот и
выбирай: либо напрягайся и смотри на то, что появляется из тумана, хотя
смотреть больно, либо расслабься и пропади во мгле.
Они купили такую туманную машину, списанную в армии, подсоединили к
вентиляции в новом корпусе до того, как нас туда перевели, и поначалу,
чтобы не потеряться, я вглядывался в туман изо всех сил - так же, как на
аэродромах в европе. Тут никто свистком не сигналил и веревок не
натягивал; оставалось только зацепиться за что-нибудь глазами, чтобы не
пропасть. Иногда все равно пропадал, тонул в нем, чтобы спрятаться, а
после каждый раз оказывался на одном и том же месте, перед одной и той же
металлической дверью с рядом заклепок, похожих на глаза, и без номера,
словно эта дверь притягивала меня, сколько бы я ни сопротивлялся, словно
ток, который вырабатывали за дверью эти демоны, посылался по лучу сквозь
туман и приводил меня туда, как робота.
День за днем я бродил в тумане, боялся, что больше никогда ничего не
увижу, а потом будет эта дверь, она откроется, и там обитая матами стена,
чтобы не проходили звуки, и среди красных медных проводов, мерцающих
трубок и бодрого треска электрических искр, как выходцы с того света, в
очереди стоят люди. Я встану за ними ждать своей очереди к столу. Стол в
форме креста, на нем отпечатались тени сотен убитых - контуры запястий и
щиколоток залегли под кожаными ремнями, пропотевшими до зелени, контуры
шей и голов протянулись к серебряной ленте, которой перехватывают лоб. И
техник за пультом поднимет глаза от приборов, оглядит очередь, покажет на
меня рукой в резиновой перчатке: "Погодите, я знаю этого длинного дурака -
врежьте ему по затылку или позовите подмогу. Этот дергается хуже всех".
Поэтому раньше старался в туман особенно не погружаться - от страха,
что потеряюсь и окажусь перед дверью шокового шалмана. Вглядывался во все,
что вставало передо мной, цеплялся глазами, как цепляются за изгородь во
время бурана. Но они пускали туман все гуще и гуще, и сколько я ни
сопротивлялся, раза два-три в месяц все равно прибывал к этой двери, и за
ней меня встречал едкий запах искр и озона. При всех моих стараниях было
очень трудно не потеряться.
Потом я сделал открытие: можно и не угодить в эту дверь, если
пришипился в тумане, сидишь тихо. Дело в том, что я сам отыскивал эту
дверь: пугался, что так долго плутаю в тумане, начинал кричать, и меня
засекали. А может, для того и кричал, чтобы засекли; казалось, согласен на
что угодно, только бы не потеряться, - даже на шоковый шалман. Теперь не
знаю. Потеряться не так уж плохо.
Нынче все утро ждал, когда начнут туманить. В последние дни пускали
все гуще и гуще. Я догадался, что это из-за Макмерфи. На регуляторы его
еще не поставили - пробуют захватить врасплох. Поняли, что хлопот с ним не
оберешься: раз пять он уже раздразнил Чесвика, Хардинга и еще некоторых до
того, что они чуть не сцеплялись с кем-нибудь из санитаров, но только
подумаешь, что сейчас к скандалисту придут на помощь другие, включается
туманная машина - как сейчас.
Я услышал гудение компрессора за решеткой всего несколько минут
назад, как раз когда острые начали выносить столы перед лечебным
собранием, - а туман уже стелется по полу так густо, что у меня намокли
брюки. Протираю стекла в двери поста и слышу, как старшая сестра снимает
трубку телефона и говорит врачу, что наше собрание скоро начнется и чтобы
он выкроил час после обеда для совещания персонала.
- Дело в том, - говорит она, - что, по-моему, уже давно назрело время
обсудить вопрос о больном Рэндле Макмерфи... И вообще, следует ли его
держать в нашем отделении. - С минуту она слушает, а потом говорит: - мне
кажется, будет неразумно, если мы позволим ему и дальше будоражить
больных, как в последние дни.
Вот почему она пустила туман перед собранием. Обычно она этого не
делает. А сегодня хочет что-то сделать с Макмерфи - может, сплавить его в
буйное. Я кладу оконную тряпку, иду к своему стулу в конце ряда и почти не
вижу, как занимают свои места соседи-хроники, как входит доктор, протирая
очки, - словно это не туман ему мешает смотреть, а просто стекла запотели.
Чтобы клубился так густо, я еще не видел.
Слышу, они где-то пытаются начать собрание, говорят чепуху насчет
того, почему заикается Билли Биббит, с чего это началось. Слова доходят до
меня словно сквозь воду - такой он густой. До того похож на воду, что
всплываю в нем со стула и не сразу могу понять, где верх, где низ. Даже
мутит сперва от этого плавания. Ни зги не видно. Такого густого, чтобы
всплывать никогда еще не было.
Голоса глохнут и нарастают, пропадают и появляются снова, и порой
такие громкие, что ясно: говорят прямо рядом с тобой, - но все равно
никого не вижу.
Узнаю голос Билли, заикается еще хуже, чем всегда, потому что
волнуется:
- ...Ис-исключили из университета з-з-за то, что перестал х-х-ходить
на военную подготовку. Я н-не мог в-выдержать. Н-на п-пе-перекличке,
к-когда офицер выкликал "Биббит", я не м-мог отозваться. Полагалось
ответить: "З-з-з..." - Слово застряло у него в горле, как к
...Закладка в соц.сетях
