Жанр: Фантастика
Муха
...ена сдала его
всего несколько лет назад, когда самой стало невмоготу ухаживать.
Дольше всех в отделении я - со второй мировой войны. Дольше меня -
никого. Из больных никого. Старшая сестра тут дольше.
Острые с хрониками почти не общаются. Одни у одной стены дневной
комнаты, другие - у другой, так велят санитары. Санитары говорят, что так
больше порядка, и всем дают понять, что они так хотят. Они вводят нас
после завтрака, смотрят, как мы распределимся, и кивают: "Вот правильно,
джентельмены, так и надо. Так и оставайтесь".
Вообще-то они могли бы и не приказывать: хроники, кроме меня,
двигаются мало, а острые говорят, что им и у своей стены неплохо, у
хроников, мол, пахнет хуже, чем от грязной пеленки. Но я-то знаю, не из-за
вони держатся подальше от хроников, а просто не хотят вспоминать, что
такое же может случиться и с ними. Старшая сестра угадывает этот страх и
умеет сыграть на нем: если острый начинает дуться, она говорит: ребятки,
будьте хорошими ребятками, сотрудничайте, поддерживайте курс учреждения,
он выработан, чтобы вас _и_з_л_е_ч_и_т_ь_, или кончите на той стороне.
(Все в отделении гордятся тем, как сотрудничают больные. У нас есть
медная табличка, прибитая к кленовой дощечке: "Поздравляем отделение,
обходящееся наименьшим количеством персонала". Это приз за сотрудничество.
Он висит на стене над вахтенным журналом точно посредине между хрониками и
острыми.)
Рыжий новичок Макмерфи живо смекнул, что он не хроник. За минуту
осмотрелся в дневной комнате, увидел, что его место среди острых, и сразу
шагает туда, ухмыляясь и всем по пути пожимая руки. Чувствую, что всем им
там не по себе - из-за шуток его и подначек, из-за того, как он
покрикивает на негра, который еще гоняется за ним с термометром, а
главное, из-за этого зычного, нахального смеха. Стрелки на контрольном
пульте и те от него подергиваются. Острые струхнули, как ребята в классе,
когда учительница вышла, а самый шебутной мальчишка начинает ходить на
голове и они ждут, что сейчас она вбежит и оставит всех после уроков. Они
ерзают и дергаются вместе со стрелками на контрольном пульте; я вижу, что
Макмерфи заметил их смущение, но это его не останавливает.
- До чего унылая команда, черт возьми. Ребята, кажись вы не такие уж
сумасшедшие. - Он старается расшевелить их вроде того, как аукционщик
сыплет шутками, чтобы расшевелить публику перед началом торгов. - Кто тут
называет себя самым сумасшедшим? Кто у вас главный псих? Кто картами
заведует? Я здесь первый день, поэтому хочу сразу представиться нужному
человеку - если докажет мне, что о н нужный человек. Так кто здесь
пахан-дурак?
Говорит он это Билли Биббиту. Он наклонился и смотрит на него так
пристально, что Билли вынужден ответить и отвечает с запинкой, что он еще
не па-пахан-д-дурак, а п-пока только за-за-заместитель.
Макмерфи сует ему большую руку, и Билли ничего не остается, как
пожать ее.
- Ладно, друг, - говорит Макмерфи, - я, конечно, рад, что ты
за-за-заместитель, но поскольку эту лавочку со всеми потрохами я намерен
прибрать к рукам, мне желательно потолковать с главным. - Он оглядывается
на острых, которые прервали карточные игры, накрывает одну руку другой и
щелкает всеми суставами. - Видишь ли, друг, я задумал сделаться здесь
игорным королем и наладить злую игру в очко. Так что отведи-ка меня к
вашему атаману, и мы с ним решим, кому из нас быть под кем.
Всем невдомек, дурака валяет этот широкогрудый человек со шрамом на
лице и шалой улыбкой, или он в самом деле такой ненормальный, или и то и
другое, но они с большим удовольствием включаются в эту игру. Они видят,
как он кладет свою красную лапу на тонкую руку Билли Биббита, и ждут, что
скажет Билли. Билли понимает, что отвечать должен он, поэтому
оборачивается и выбирает одного из тех, кто играет в "тысячу".
- Хардинг, - говорит Билли, - п-по-моему, это к тебе. Ты
п-председатель совета па-пациентов. Этот человек хочет с тобой г-говорить.
Острые заулыбались, они уже не смущаются, а рады, что происходит
что-то необыкновенное. Дразнят Хардинга, спрашивают, он ли пахан-дурак. Он
кладет карты.
Хардинг весь плоский, нервный, и кажется, что его лицо ты видел в
кино - чересчур оно красивое для обыкновенного мужчины. У него широкие
худые плечи, и он заворачивает в них грудь, когда хочет спрятаться в себя.
Ладони и пальцы у него длинные, белые, нежные - мне кажутся вырезанными из
мыла; иногда они выходят из повиновения, парят перед ним сами по себе, как
две белые птицы, и он, спохватившись, запирает их между коленями:
стесняется своих красивых рук.
Он председатель совета пациентов, потому что у него есть документ,
где сказано, что он окончил университет. Документ в рамке стоит на его
тумбочке рядом с фотографией женщины в купальнике, про которую тоже
подумаешь, что видел ее в кино - у нее очень большая грудь, и она пальцами
придерживает на ней лифчик купальника, а сама смотрит вбок на фотоаппарат.
Позади нее на полотенце сидит Хардинг и выглядит в плавках довольно тощим,
будто ждет, что какой-нибудь здоровый парень набросает на него ногой
песок. Хардинг всегда хвастается тем, что у него такая жена, самая,
говорит, сексуальная женщина в мире и не нарадуется ему по ночам.
Когда Билли указал на него, Хардинг развалился на стуле, принял
важный вид и говорит потолку, а не Биббиту и Макмерфи:
- Этот... Джентельмен записан на прием?
- М-мистер м-Макмерфи, вы записаны на прием? Мистер Хардинг занятой
человек и без за-записи никого не принимает.
- Этот занятой человек Хардинг - он и есть ваш главный псих? -
Смотрит на Билли одним глазом, и Билли часто-часто кивает. Доволен, что
все обратили на него внимание.
- Тогда скажи главному психу Хардингу, что его желает повидать р. П.
Макмерфи и что больница тесна для них двоих. Я привык быть главным. Я был
главным тракторным наездником на всех лесных делянках северо-запада, я был
главным картежником аж с корейской войны, и даже главным полольщиком
гороха на этой гороховой ферме в пендлтоне - так что если быть мне теперь
психом, то буду, черт возьми, самым отъявленным и заядлым. Скажи вашему
Хардингу, что либо он встретится со мной один на один, либо он трусливый
койот и чтобы к заходу солнца духу его не было в городе.
Хардинг развалился еще сильнее и подцепил большими пальцами лацканы.
- Биббит, сообщи этому молодому из ранних Макмерфи, что я встречусь с
ним в полдень в главном коридоре и пусть два дымящихся либидо скажут
последнее слово в нашем споре. - Хардинг тоже растягивал слова на
ковбойский манер, как Макмерфи; но голос тонкий, задыхающийся, и
получается смешно. - Можешь честно предупредить его, что я главный псих
отделения уже два года и ненормальнее меня нет человека на свете.
- Мистер Биббит, можешь предупредить вашего мистера Хардинга, что я
такой ненормальный, что голосовал за эйзенхауэра.
- Биббит! Скажи мистеру Макмерфи, что я такой ненормальный, что
голосовал за эйзенхауэра дважды.
- А ты передай в ответ мистеру Хардингу, - он кладет обе руки на
стол, наклоняется и говорит тихим голосом, - я такой ненормальный, что
собираюсь голосовать за эйзенхауэра и в нынешнем ноябре!
- Снимаю шляпу, - говорит Хардинг, наклоняет голову и жмет Макмерфи
руку.
Мне ясно, что Макмерфи выиграл, хотя не совсем понимаю, что именно.
Все острые побросали свои занятия и подошли потихоньку - разобраться,
что за птица этот новенький. Ничего похожего в нашем отделении не видели.
Расспрашивают его, откуда он и чем занимается, я ни разу не видел, чтобы
кого-нибудь так расспрашивали. Он отвечает, что у него призвание. Говорит,
что был обыкновенным бродягой, кочевал по лесоразработкам, пока не попал в
армию, и армия определила, к чему у него природная склонность: одних она
выучивает на сачков, других - на зубоскалов, а его выучила покеру. После
этого он остепенился и посвятил себя карточным играм всех рангов.
- Играть в карты, быть холостым, жить где хочешь и как хочешь, если
люди не помешают, - говорит он, - ...Но вы же знаете, как общество
преследует человека с призванием. С тех пор как я нашел свое призвание, я
обжил столько тюрем в малых городах, что могу написать брошюру. Говорят -
закоренелый скандалист. Дерусь, значит. Хреновина это. Когда я был глупым
дровосеком и попадал в драку, они не очень-то возражали - это, мол,
извинительно, рабочий, мол, человек, он так разряжается. А если ты игрок,
и прознали, что ты разок-другой втихаря перекинулся в картишки, ну тут уж
и сплевывай только наискось, иначе ты как есть уголовник. Одно время там
прямо разорились, катая меня с дачи на дачу.
Он трясет головой, надувает щеки.
- Но это только поначалу. После я освоился. Честно говоря, до этого
срока в пендлтоне - припаяли за оскорбление действием - я не залетал почти
целый год. Почему и сгорел. Потерял навык: малый сумел встать с пола и
кликнуть полицию раньше, чем я свалил из города. Упорный попался...
Он опять хохочет и пожимает руки, а всякий раз, когда негр подступает
к нему с термометром, садится к кому-нибудь за стол меряться силой - и
скоро он уже знаком со всеми острыми. Пожал руку последнему и тут же
перешел к хроникам, как будто между нами и разницы нет. Не поймешь, то ли
он вправду такой дружелюбный, то ли из-за игорного интереса знакомится с
людьми, которые так плохи, что другой раз даже фамилии своей не знают.
Он уже отрывает от стены руку эллиса и трясет так, словно он политик,
и хочет, чтобы его куда-то выбрали, и голос эллиса не хуже прочих.
- Друг, - внушительно говорит он эллису, - меня зовут р. П. Макмерфи,
и мне не нравится, когда взрослый человек делает лужу и полощется в ней.
Не пора ли тебе просохнуть?
Эллис смотрит на лужу у ног с большим удивлением.
- Ой, спасибо, - говорит он и даже делает несколько шагов к уборной,
но гвозди отдергивают его руки назад к стене.
Макмерфи движется вдоль цепочки хроников, пожимает руки полковнику
Маттерсону, Ракли, старику Питу. Он пожимает руки катальщикам, самоходам,
овощам, пожимает руки, которые приходится поднимать с колен, как мертвых
птиц, заводных птиц - из косточек и проволочек, чудесные игрушки,
сработавшиеся и упавшие. Пожимает руки всем подряд, кроме большого
Джорджа, водяного психа: Джордж улыбнулся и отстранился от негигиеничной
руки, а Макмерфи отдает ему честь и, отходя, говорит своей правой:
- Рука, как он догадался, что на тебе столько грехов?
Всем понятно, куда он гнет и к чему эта канитель со всеобщим
рукопожатием, но это все равно интересней, чем разбирать головоломки. Он
твердит, что это необходимое дело, обязанность игрока - пройти и
познакомиться с будущими партнерами.
Но не сядет же он с восьмидесятилетним органиком, который только одно
умеет с картами - взять их в рот и пососать? И все-таки похоже, что он
получает от этого удовольствие и что он такой человек, который умеет
рассмешить людей.
Последний - я. Все еще приклеен к стулу в углу. Дойдя до меня,
Макмерфи останавливается, опять зацепляет большими пальцами карманы и,
закинув голову, хохочет, словно я показался ему смешнее всех остальных.
Сижу, подтянув колени к груди, обхватив их руками, уставился в одну точку,
как глухой, а самому страшно от его смеха: вдруг догадался, что я
симулирую?
- У-ху-ху, - говорит он, - что мы видим?
Эту часть помню ясно. Помню, как он закрыл один глаз, откинул голову,
поглядел на меня поверх малинового, только-только затянувшегося рубца на
носу и захохотал. Я сперва подумал, ему смешно оттого, что у такого, как
я, и вдруг индейское лицо, черные, масленые индейские волосы. Или - что я
такой слабый. Но тут же, помню, подумал, что он из-за другого смеется:
сразу смекнул, что я играю глухонемого, и пусть даже ловко играю, он
раскусил меня и смеется, подмигивает, понятно, мол.
- А ты что скажешь, вождь? Ты прямо как сидящий бык на сидячей
забастовке /сидящий бык (1834-1890) - вождь индейцев племени сиу. С начала
60-х годов до 1877 года воевал с белыми. Убит полицией. (Здесь и далее
примечания переводчика)/. - Оглянулся на острых - засмеются ли шутке; но
они только хихикнули, и он снова повернулся ко мне, подмигнул: - как звать
тебя, вождь?
Через всю комнату ответил Билли Биббит:
- Ф-фамилия Бромден. Вождь Бромден. Но все зо-зовут его вождь швабра,
потому что санитары заставляют его м-много подметать. П-пожалуй, он мало
на что еще годится. Глухой. - Билли опустил подбородок на руки. - Если бы
я оглох, - он вздохнул, - я б-бы покончил с собой.
Макмерфи все смотрел на меня.
- Вырастет - довольно высокий будет, а? Интересно, сколько в нем
сейчас?
- Кажется, ему намеряли два метра один сантиметр; большой, а
собственной тени боится. П-просто большой глухой индеец.
- Я увидел, как он тут сидит, тоже подумал, похож на индейца. Но
Бромден не индейское имя. Из какого он племени?
- Не знаю, - сказал Билли. - Когда меня положили, он уже был здесь.
- У меня сведения от врача, - сказал Хардинг, - что он только
наполовину индеец, колумбийский, кажется, индеец. Это вымершее племя из
ущелья колумбии. Врач сказал, что его отец был вождем племени, откуда и
прозвище "вождь". А что касается фамилии Бромден, мои познания в индейской
этнографии так далеко не идут.
Макмерфи наклонил голову прямо ко мне, так что пришлось смотреть на
него.
- Это верно? Ты глухой, вождь?
- Он г-глухонемой.
Макмерфи собрал губы трубочкой и долго смотрел мне в лицо. Потом
выпрямился и протянул руку.
- Какого лешего, руку-то пожать он может? Хоть глухой, хоть какой.
Ей-богу, вождь, пускай ты длинный, но руку мне пожмешь, или буду считать
за оскорбление. А оскорблять нового главного психа больницы - не стоит.
Сказав это, он оглянулся на Хардинга и Билли и скорчил рожу, но рука
была по-прежнему протянута ко мне, большая, как тарелка.
Очень хорошо помню эту руку: под ногтями сажа - с тех пор как он
работал в гараже; пониже костяшек - наколка, якорь; на среднем пальце
пластырь, отставший по краям. Суставы остальных покрыты шрамами и
порезами, старыми, новыми. Помню, что ладонь была ровная и твердая, как
дерево, от долгого трения о ручки топоров и мотыг - не подумаешь, что
ладонь игрока. Ладонь была в мозолях, мозоли потрескались, в трещины
въелась грязь. Дорожная карта его странствий по западу. Его рука с
шершавым звуком прикоснулась к моей. Помню, как сжали мою руку его толстые
сильные пальцы, и с ней произошло что-то странное, она стала разбухать,
будто он вливал в нее свою кровь. В ней заиграла кровь и сила. Помню, она
разрослась почти как его рука...
- Мистер Макморри.
Это старшая сестра.
- Мистер Макморри, вы не могли бы подойти?
Это старшая сестра. Черный с термометром сходил за ней. Она стоит,
постукивая этим термометром по своим часам, глаза жужжат, обмеривая нового
пациента. Губы сердечком, как у куклы, готовы принять пластмассовый сосок.
- Мистер Макморри, санитар Уильямс говорит, что вы не выразили
желания принять душ после прихода. Это правда? Поймите, пожалуйста, мне
приятно, конечно, что вы взяли на себя труд познакомиться с остальными
пациентами отделения, но всему свое время, мистер Макморри. Мне жаль
разлучать вас с мистером Бромденом, но поймите: _к_а_ж_д_ы_й_ должен...
Выполнять правила.
Он закидывает голову, подмигивает, показывая, что она его не обманет,
так же как я не обманул. И с минуту смотрит на нее одним глазом.
- Знаете, - говорит он, - так вот мне всегда кто-нибудь объясняет
насчет правил...
Он улыбается ей, она - ему обратно, примериваются друг к другу.
- ...Когда понимает, что я поступлю как раз наоборот.
И отпускает мою руку.
На стеклянном посту старшая сестра открыла пакет с иностранной
надписью и набирает в шприц травянисто-молочную жидкость из пузырька. Одна
из младших сестер, барышня с блуждающим глазом, который опасливо
заглядывает через плечо, пока другой занят обычным делом, взяла подносик с
полными шприцами, но не уходит.
- Мисс Гнусен, какое у вас впечатление от нового пациента? Он
симпатичный, общительный и все такое, но, извините, мне кажется, что он
хочет здесь верховодить.
Старшая сестра проверяет острие иглы на пальце.
- Боюсь, - она протыкает резиновую пробку пузырька и вытягивает
поршень, - что намерение у нового пациента именно такое: верховодить. Он
из тех, кого мы называем манипуляторами, мисс флин, эти люди используют
все и вся для своих целей.
- Да? Но... В психиатрической больнице? Какие же могут быть цели?
- Самые разные. - Она спокойна, улыбается, сосредоточенно наполняет
шприц. - Комфорт, удобная жизнь, например; возможно, власть, уважение;
денежные приобретения... Возможно, все вместе. Иногда цель манипулятора -
развал отделения ради развала. Есть такие люди в нашем обществе.
Манипулятор может влиять на других пациентов и разложить их до такой
степени, что месяцы уйдут на восстановление налаженного когда-то порядка.
При нынешнем либеральном подходе в психиатрических больницах это сходит им
с рук. Несколько лет назад было иначе. Помню, несколько лет назад у нас в
отделении был больной - некий мистер тейбер, это был н_е_в_ы_н_о_с_и_м_ы_й
манипулятор. Недолгое время. - Она отрывается от работы и держит
полузаполненный шприц перед лицом, как маленький жезл. Глаза рассеянные -
в них приятное воспоминание. - Мистер тейбер, - повторяет она.
- Нет, правда, мисс Гнусен, - говорит младшая, - чего ради
разваливать отделение? Какие мотивы...
Старшая сестра обрывает ее, снова вонзив иглу в пробку; наполняет
шприц, выдергивает, кладет на поднос. Я вижу, как ее рука тянется к
следующему пустому шприцу: выпад, роняет кисть, опускается.
- Вы, кажется, забываете, мисс флин, что наши пациенты - сумасшедшие.
Если что-то мешает ее хозяйству действовать, как точной, смазанной,
отлаженной машине, старшая сестра выходит из себя. Малейший сбой,
непорядок, помеха, и она превращается в белый тугой комок ярости, и на
комок этот натянута улыбка. Она ходит по отделению, лицо ее между носом и
подбородком надрезано все той же кукольной улыбкой, то же спокойное
жужжание идет из глаз, но внутри она напряжена, как сталь. Я знаю это,
потому что чувствую. И не расслабится ни на грамм, пока нарушителя не
обротают, - как она говорит, не приведут в соответствие.
Под ее руководством внутренний мир - отделение - почти всегда
находится в полном соответствии. Но беда в том, что она не может быть в
отделении постоянно. Часть ее жизни проходит во внешнем мире. Так что она
не прочь и внешний мир привести в соответствие. Трудится она вместе с
другими такими же, я их называю комбинатом - это громадная организация,
которая стремится привести в соответствие внешний мир так же, как приведен
внутренний. Старшая сестра - настоящий ветеран этого дела, занимается им
бог знает сколько лет: давным-давно, когда я поступил к ним из внешнего
мира, она уже была старшей сестрой на прежнем месте.
Я замечаю, что с каждым годом умения у нее прибавляется и
прибавляется. Опыт закалил и укрепил ее, и теперь она прочно держит
власть, распространяющуюся во все стороны по волосковым проводам,
невидимым для посторонних глаз, только не моих: я вижу, как она сидит
посередь этой паутины проводов, словно сторожкий робот, нянчит свою сеть
со сноровкой механического насекомого, зная, куда тянется каждый проводок,
в какую секунду и какой ток надо послать по нему, чтобы добиться нужного
результата. В армейском учебном лагере, до того как меня наладили в
германию, я был помощником электрика и за год колледжа кое-что узнал об
электронике - мне известно, как образуются такие штуки. А мечтает она,
сидя в середке этой сети, о мире, действующем исправно и четко, как
карманные часы со стеклянным донцем, о месте, где расписание нерушимо и
пациенты, которые находятся не во внешнем мире, смирны под ее лучом,
потому что все они хроники-катальщики с катетерами в штанинах,
подсоединенному к общему стоку под полом. Годами она подбирала свой
идеальный персонал: врачи всех возрастов и мастей появлялись перед ней со
своими идеями о том, как нужно вести отделение, у иных даже характера не
хватало, чтобы постоять за свои идеи, и каждый из них, изо дня в день
обжигаясь о сухой лед ее глаз, отступал в необъяснимом ознобе. "Говорю
вам, я не понимаю, в чем дело, - жаловались они кадровику. - С тех пор,
как я работаю в отделении с этой женщиной, мне кажется, что в жилах у меня
течет аммиак. Меня бьет дрожь, мои дети не хотят сидеть у меня на коленях,
жена не хочет со мной спать. Настаиваю на переводе - нервный уголок,
алкодром, педиатрия, мне все равно!"
И так шло у нее год за годом. Врачи держались кто три недели, кто три
месяца. Наконец она остановилась на этом маленьком человеке, у которого
широкий лоб и широкие мясистые щеки, а на уровне глазок голова сужена так,
словно он носил слишком узкие очки, носил так долго, что примял виски, и
теперь он привязывает свои окуляры шнурком к пуговице на воротничке; они
качаются коромыслом на малиновом седельце его маленького носа, кренятся то
влево, то вправо, и, чтобы сидели ровно, он должен наклонять голову, когда
говорит. Вот этот доктор - по ней.
Трех своих дневных санитаров она подбирала еще дольше и перепробовала
тысячи. Они проходили вереницей черных, угрюмых, толстоносых масок, и
каждый начинал ненавидеть ее, кукольную ее белизну с первого взгляда. С
месяц она проверяла их ненависть, потом спроваживала, потому что мало
ненавидели. Наконец, она собрала эту тройку - не враз, а по одному, за
несколько лет, вплела в свою схему, в свою сеть и теперь вполне уверена,
что они годны - ненависти хватит.
Первого она добыла лет через пять после того, как я поступил в
отделение, - это жилистый покоробленный карлик цвета холодного асфальта.
Его мать изнасиловали в Джорджии, а отец в это время стоял рядом,
привязанный плужными постромками к горячей чугунной печке, и кровь текла у
него по ногам в ботинки. Мальчик же, пяти лет от роду, наблюдал из чулана
одним глазом в дверную щелку и с тех пор не вырос ни на миллиметр. Теперь
его тонкие дряблые щеки свисают из-подо лба так, словно на переносице
уселась летучая мышь. Веки из тонкой серой замши, и он чуть-чуть поднимает
их при появлении каждого нового белого - глянет из-под них, осмотрит
человека с ног до головы и кивнет, вроде: ага, так оно и есть, как я
думал. Он вышел на работу с носком, набитым мелкой дробью - пациентов
приводить в чувство, но она ему сказала, что теперь так не принято, велела
оставить глушилку дома и обучила своему методу: не показывай ненависти,
будь спокойным и жди, жди маленькой форы, маленькой слабины, а уж тогда
накидывай веревку и тяни, не отпускай. Все время. Вот как их приводят в
чувство, учила она.
Остальные появились двумя годами позже с промежутком в месяц, и до
того похожие, что я подумал, она заказала копию с того, который пришел
раньше. Оба высокие, узкие, костлявые, и на лицах их высечено выражение,
которое никогда не меняется, - как кремневые наконечники стрел. Глаза -
шила. Коснешься волос, и они сдирают с тебя кожу.
Все трое черные, как телефоны. Это она по прошлым санитарам поняла:
чем они чернее, тем охотней занимаются мытьем, и уборкой, и наведением
порядка в отделении. Форма, например, у всех троих всегда белее снега.
Белая, холодная и жесткая, как у нее самой.
Все трое носят белоснежные крахмальные штаны, белые рубашки с
кнопками на боку и белые туфли, отполированные, как лед; туфли бесшумного
хода, на красном каучуке. Идут по коридору, и - ни звука. Только пациент
задумал побыть сам с собой или с другим пошептаться, тут же откуда ни
возьмись этот в белом. Пациент забился в уголок, и вдруг - писк, и щека
заиндевела, он оборачивается, а там перед стеной парит холодная каменная
маска. Он видит только черное лицо. Тела нет. Стены белые, как их форма,
вылизаны, как дверца холодильника, только черное лицо и руки парят перед
ней, словно призрак.
Их натаскивают годами, и они все лучше настраиваются на волну старшей
сестры. Один за другим они отключаются от прямого провода - работают по
лучу. Она никогда не отдает приказов громким голосом, не оставляет
письменных распоряжений, которые могут попасться на глаза посетителю -
чьей-нибудь жене или той же учительнице. Нужды нет. Они держат связь на
высоковольтной волне ненависти, и санитары исполняют ее приказание раньше,
чем оно придет ей в голову.
Персонал ее подобран, и отделение - в тисках четкости, как часы
вахтенного. Все, что люди подумают, сделают, скажут, расчислено на
несколько месяцев вперед по заметкам, сделанным старшей сестрой в течение
дня. Их отпечатают и введут в машину - слышу, гудит за стальной дверью в
тылу сестринского поста. Машина выбросит карты дневного распорядка с
узором из перфораций. В начале каждого дня карту др с сегодняшней датой
сунули в прорезь стальной двери - и загудели стены: шесть тридцать,
вспыхивает в спальне свет, санитары растолкали острых, и они слезают с
постелей - натирать полы, вытряхивать пепельницы, зашлифовывать царапины
на стене, где вчера закороти
...Закладка в соц.сетях
