Жанр: Фантастика
Балаустион
...ндрии, огромном городе, по сравнению с которым Афины -
это жалкая замызганная деревня. Евмил подивился, затем рассказал историю о том, что
видел в одном борделе девку с четырьмя грудями и совершенно лысой головой. Несмотря
на уродство, девка пользовалась огромной популярностью у матросов и солдатни и ходила
вся в золоте и синдоне.
Раз пошла речь о женщинах, заказали третий кувшин. Вода закончилась, но
собеседники не придали этому значения и пили вино неразбавленным. Ферсандр
признался, что женщин у него было всего две: его толстая хозяйка, совратившая его в
тринадцать лет в день Дионисий и с тех пор раз-другой в месяц заставлявшая парня
удовлетворять свою похоть, и старшая из пяти ее дочерей, полная противоположность
матери, худая и холодная, соблазненная Ферсандром на спор с приятелем. Дабы
расплатиться за эту откровенность, Евмилу пришлось открыть тайну о происшествии
давнишнем и постыдном. Как-то раз, еще в отрочестве, они с младшей сестрой собирали
виноград. Стояла такая жара, что оставаться одетым не было никакой возможности. Когда
хитон сестры упал на землю, обнажив ее уже вполне созревшее тело, Евмил настолько
возбудился, что... в общем, дальше все было естественно. Сестра не особенно возражала
против запретных ласк; впрочем, для нее происшествие закончилось плачевно: она
понесла ребенка, получила от отца крепкую взбучку и была отдана в жены первому
попавшемуся, а им оказался старый, маленький и желчный торговец благовониями
откуда-то с островов, куда он вскорости и увез свою супругу.
Эта незамысловатая, в общем-то, история, вызвала у Ферсандра приступ неудержимого
веселья. С покрасневшим лицом и выступившими на глазах слезами он хохотал, как от
щекотки, то и дело приговаривая: "С родной сестрой! Ай да пройдоха!" Столь буйный
смех привлек давешнюю служанку, которая пришла спросить, не может ли она чем-то
помочь, на что оба сотрапезника дружно отвечали, что может, если пожелает. О цене
сговорились быстро, и вскоре путники, обнимая сговорчивую девицу с двух сторон,
поднимались по лестнице на второй этаж, где сдавались комнаты для ночлега.
Один из этих случайно встретившихся путников был гонцом "альянса" к убийце
Горгилу, второй вез некоему афинянину Леонтиску письмо от его возлюбленной.
В комнате, быстро скинув одежду, девица опустилась на четвереньки и предложила
мужчинам получить одновременное удовольствие - один спереди, другой сзади. Путники
переглянулись. Они назвались вымышленными именами, весь вечер изображали
дружелюбие и беспечность, не сказав друг другу ни слова правды, но сейчас... сейчас их
объединяло одно желание, одна ночь. Одна женщина.
Посланник любви и посланник смерти вошли в нее одновременно.
Леонтиск не знал, как Пирр отнесется к омерзительной казни, которой Лих подверг
предателя-раба. К облегчению афинянина, царевич отреагировал так, как он надеялся.
Узнав о случившемся, Эврипонтид потемнел лицом и, велев Коршуну следовать за ним,
пошел в глубину сада. Остальные "спутники" сгорали от любопытства, но даже Феникс
не осмелился подкрасться и подслушать разговор. Примерно через полчаса появился
царевич, по его лицу было решительно невозможно что-либо прочесть. Зато стиснутые
кулаки и пылающие щеки бредущего следом Лиха свидетельствовали о том, что разговор,
произошедший между Пирром и его первым "спутником", был очень насыщенным.
Леонтиск искренне надеялся, что беседа принесет пользу и хоть в какой-то степени
остудит темперамент Коршуна и его склонность к жестокости. Молодой афинянин любил
и уважал товарища и искренне огорчался, видя, как тот все сильнее заболевает неистовой
гневливостью, похожей на умопомешательство.
После выступления на площади за Пирром, помимо "спутников", повсюду ходила
толпа спартиатов, решивших защищать его от покушений и днем и ночью. С самого утра, с
момента обнаружения змеи, двор особняка Эврипонтидов был заполнен возбужденными
кучками людей.
- Слыхал, о чем все говорят? - подошел к Леонтиску Эвполид, вернувшийся после
событий на дворцовой площади и посещения храмов. - О том, как змея, мерзкое орудие
смерти, не стала жалить царевича. Многие называют это чудом.
- А ты сам что об этом думаешь? - спросил сын стратега.
- Готов присоединиться к этому мнению, - медленно произнес Эвполид. - Если бы я
при этом не присутствовал, то мог бы подумать, что гадина была квелая или не
агрессивная. Но ведь я видел все своими глазами... эта тварь укусила двоих. А царевичаЭврипонтида
пощадила... Клянусь эриниями, придется признать, что его охраняет какаято
высшая сила или божество...
- Он - избранник, - вступил в разговор незаметно подошедший Ион. Дело происходило
у парадного входа в особняк. - Избранник бессмертных. Об этом гласит прорицание,
полученное его отцом, царем Павсанием во времена, когда Пирру было всего три года.
- Ты, конечно, вставил это прорицание в свою книгу о нем? - Леонтиск постарался
сдержать улыбку. Одержимость Иона работой над жизнеописанием спартанского
царевича всегда была у остальных "спутников" предметом шуток.
- А как же? Хочешь, прочту наизусть?
Ветер, рождающий бурю...
- Не надо, не надо, - поспешил остановить его Леонтиск. - Я помню его.
Ион читал друзьям выдержки из своей книги ежедневно. Понятно, что вскоре это стало
вернейшим способом обратить любого из "спутников" Пирра в панического бегство.
Эвполид, еще не испытавший на себе всей тяжести Ионова вдохновения, был настроен
менее скептично.
- Ты говоришь - избранник... Но для чего его избрали боги? - поинтересовался он.
- Для изменения лика земли, конечно, - с готовностью ответил Ион. - Об этом прямо
говорится в прорицании оракула.
- Вот как, - покачал головой Эвполид.
- Именно! - просиял Ион, встретив благодарного слушателя. - В третьей строфе оракул
говорит Лика земли изменитель, рожденный дорийцем
А в девятой
Переиначить весь мир, что не властно и богу
Понимаешь теперь?
- Дела-а! Теперь понятно, почему аспид обвился вокруг его руки. Он защищал
царевича! Потому и напал на доктора, когда тот подошел...
- Проклятая гадина! - плюнул Леонтиск. - Из-за этой твари Аркесил сделался
одноногим!
Эвполид цокнул языком.
- Какая глупость... Мы ведь осмотрели змею, она была вся изрезана стариком, уже
испускала дух... Если бы Аркесил не кинулся ее давить, она сама издохла бы через
минуту-другую. И несчастья бы не произошло.
- Я не знал об этом, - спазм в горле едва позволил Леонтиску сказать это.
- Твой друг пострадал напрасно, из-за своего "героизма"...
Леонтиск скрипнул зубами, поднял на сына Терамена тяжелый взгляд.
- Никогда не говори ему об этом. Не вздумай, слышишь?
Эвполид, потускнев, молча склонил голову.
- Эй, нас наследник зовет, - нарушил повисшую неловкую тишину Ион. - Идем.
Афиняне последовали в дом вслед за историком.
Пирр, по обыкновению, принимал старших друзей в экседре. Сам царевич сидел в углу,
рядом с камином, напротив расположились полемарх Брасид и стратег Никомах. Кроме
них, на совете присутствовали еще Галиарт и Тисамен. Феникс, Энет и Лих стояли в
карауле, Аркесил лежал на женской половине дома, отведенной под лазарет, через стену
от Ореста. "Кто теперь будет ходить за ними, когда старый Агамемнон мертв? - подумал
Леонтиск, усаживаясь на скамью рядом с Тисаменом. - Тетка Арита одна не управится.
Царевичу придется пригласить нового лекаря".
- ...Одним словом, Скиф твердо обещал поддержку как в синедрионе геронтов, так и в
прочих делах, - продолжил рассказ стратег Никомах. - Старина Эпименид приготовил
длинную речь, собирался его уговаривать, но ничего этого не понадобилось. Верховный
жрец вел себя так, как будто давно ожидал нас.
- Хренотень какая-то, клянусь своими кишками, - голос Брасида выдал его изумление.
- Дружище Эпименид сказал почти то же самое, разве что немного помягче, когда мы
вышли от эфора, - усмехнулся Никомах. Леонтиску нравился этот седовласый военный.
Своей аккуратностью и спокойными манерами он разительно отличался от большинства
спартанских офицеров, типичным представителем которых мог служить грубый и
энергичный Брасид. Впрочем, полемарх, при своем высоком положении мог позволить
себе роскошь не сдерживать натуры.
- Поворот и впрямь неожиданный, клянусь Палладием! - даже Пирр не смог скрыть
удивления. - Хо, теперь и боги будут благоволить нам, если жрец перешел в наш лагерь.
Очень своевременно, признаюсь.
- Не очень-то доверяй этому бурдюку с дерьмом, сынок, - ворчливо предостерег
полемарх Брасид. - Он перебежал к нам, получив какое-то дурацкое знамение, а получив
другое, вонзит копье в спину.
- Гм, пожалуй, мне следует лично навестить старого Скифа и разобраться в его
мотивах самому, - согласился царевич. - Но перед этим хотелось бы поговорить с
Эпименидом. Где он, кстати, и почему не пришел на совет?
- Приболел, как сообщил мне его посыльный, - ответил Никомах. - Сказать по правде,
он и во время визита к Скифу выглядел не лучшим образом. Но завтра обещал появиться,
если не почувствует себя хуже.
- Что с ним стряслось?
- Старческие болячки, - махнул рукой Никомах. - Думаю, ничего страшного.
- Мне кажется, он просто решил провести день со своими сыновьями. В кои-то веки, с
обоими. Старшего, Лисимеда, отпустили из агелы на несколько дней, чтобы он пожил
дома, - пояснил ситуацию Галиарт. Еще два дня назад местом его службы была агела, и
он, видимо, продолжал поддерживать связь с товарищами из военной школы.
- Да? Чего это мерзавец Пакид так раздобрел? - хмыкнул Брасид.
- Все просто, - сын наварха растянул рот в усмешке, обнажив лошадиные зубы. - Отец
забитого насмерть пацана, Автодик из Мезои, подал на педонома в суд. И теперь Пакид
задабривает родителей остальных "волчат" из этой декады, чтобы они не поддержали
иска.
- Подлая свинья! - глухо проговорил Пирр. - Он мне заплатит за Ореста!
- Можно было бы схватить его за тощую задницу прямо сейчас, но педонома
прикрывает Архелай, будь он неладен, - тряхнул бородой Брасид.
- А где Архелай, там и Гиперид, - добавил Никомах.
- В таком случае, подождем, пока в город вернется отец, - после некоторого раздумья
принял решение Пирр. - Уж он найдет на всех управу, клянусь Палладием!
- Это точно, кур-рва медь! - хохотнул полемарх. - Кстати, сколько дней осталось до
синедриона геронтов?
- Восемнадцать, - Ион, как всегда, подсчитал быстрее всех. - Уже скоро.
- Я говорил с большинством старейшин, - сообщил стратег Никомах. - Все отлично:
примерно две трети старцев собираются проголосовать за возвращение царя из изгнания.
А если еще Скиф поможет, как обещал, в победе можно не сомневаться.
- Нужно готовить дворец! - вырвалось у Леонтиска. Он, как и все, с нетерпением ждал
возвращения в город государя Павсания и хотел, чтобы город встретил старого царя как
полагается.
- Верно, - кивнул Пирр. - С этими убийствами мы совершенно забыли, что дворец уже
наш. Леонтиск, Тисамен и ты, сын Терамена, с завтрашнего дня займитесь приведением
дворца в порядок. Я велю тетке Арите выдать вам денег, наймите архитектора и мастеров,
приведите илотов из поместья... Пусть работают день и ночь, чтобы к приезду отца хотя
бы часть помещений была пригодна для жилья. Для царя Спарты и его свиты в доме тетки
не хватит места.
Царевич с такой уверенностью говорил о возвращении отца, как будто суд геронтов
был уже выигран. Леонтиск, как ни пытался заставить себя, не мог найти в себе подобной
убежденности. Несмотря на бодрые прогнозы Никомаха, афинянин был уверен, что
Агиады и другие враги Павсания сделают все, что возможно, чтобы не допустить
оправдания изгнанника. Тем более, что в городе находятся римлянин и македонец,
которые тоже навряд ли будут сидеть сложа руки. С другой стороны, подавляющее
большинство граждан, особенно после сегодняшнего покушения, твердо встало на сторону
Эврипонтидов... Одним словом, соотношение сил было совершенно непонятным, все
вскроется только в самый день синедриона. И этот день неотвратимо приближался...
Леонтиск зябко передернул плечами. Где-то глубоко внутри, под желудком, поселился
голодный червячок томительного ожидания.
8
(26-29 декабря 697 г.)
Следующее утро для Леонтиска и обоих его товарищей, назначенных царевичем
ответственными за приведение в порядок старого жилища Эврипонтидов, начался с
лихорадочной активности. Хлопоты, связанные со строительством и уборкой, захватили
сына стратега без остатка, перед глазами замелькали подрядчики, строители, горы
мусора, рулоны платежных папирусов, подводы, штабеля свежих досок, туповатые лица
илотов, снова горы мусора... Слух был не менее травмирован какофонией визга пил,
грохота осыпающейся старой штукатурки, стука молотков, ругани мастеровых, крика "На
обе-ед!", издаваемого нанятым вместе с походной кухней армейским поваром и скрипа,
скрипа, скрипа въезжающих и выезжающих телег...
Так прошло трое суток. В первый день Леонтиск настолько тревожился за жизнь
царевича, что едва мог сосредоточиться на работе. Однако, вернувшись вечером в дом
тетки Ариты, он увидел перед воротами, во дворе и дальше, в саду, целое войско горожанспартиатов,
оказавшихся верными своему слову охранять Пирра днем и ночью. Задача
"спутников" несколько упростилась, теперь они охраняли только дом, оставив
прилегающую территорию суровой ватаге граждан. Отныне в любое время дня и ночи
вокруг дома тетки Ариты стояло живое кольцо спартиатов, знавших друг друга в лицо, так
что у чужака не возникло бы ни малейшей возможности подобраться к дому
незамеченным.
Среди горожан продолжали циркулировать, обрастая новыми сказочными
подробностями, слухи о сверхъестественном происшествии с черным аспидом. Спартиаты
рассказывали эти байки на каждом углу, дивились чуду, благоговели и горели желанием
доказать Пирру свою преданность. Этот случай представился им довольно скоро. Придя
домой - Леонтиск уже даже в мыслях называл особняк Эврипонтидов домом - после
второго дня работ во дворце, сын стратега и шедший с ним вместе Тисамен наткнулись на
торопившегося куда-то Феникса.
- О, афиненок! - завопил тот, останавливаясь. - Ты не поверишь, что произошло!
- Что такое? - испугался Леонтиск. За последнее время он привык, что все сюрпризы
были только неприятными.
- Сегодня приходили от римлян и ахейцев, целая делегация, требовали, чтобы им
отдали ваши задницы: твою, Эвполида и Аркесила. За ту потасовку с римлянами,
помнишь?
- Еще бы! И что?
- Наши доблестные граждане не подпустили их и к воротам. Сучьи дети попробовали
настаивать, тряся каким-то папирусом с подписью Анталкида. Тогда спартиаты весьма
образно объяснили им, куда засунут этот папирус, если они немедленно не возьмут ноги в
руки. Не обошлось и без пары зуботычин, конечно... Эх, что было за зрелище, когда эти
свиньи бежали прочь, визжа, что вернутся с солдатами!
- И не вернулись? - с беспокойством спросил Тисамен, пришедший с Леонтиском.
- Какой там! Наши граждане - сами солдаты, ахейцы не посмеют сунуться, римляне -
тем более... А Агесилай номаргов не пошлет, не дурак же он, право слово, чует, наверное,
что земля под ногами горит!
Леонтиск присвистнул. Значит, римляне не оставили без внимания тот инцидент, а он
грешным делом уже подумал что дело рассосется само собой... М-да, не очень веселые
новости... Ну ладно здесь, у Эврипонтидов, их в обиду не дадут, ну как на улице поймают?
Аркесилу-то ничего, он еще не скоро из особняка выйдет, а вот они с Эвполидом...
Молодой воин повернулся, чтобы поделиться с другом-афинянином своими тревогами,
но
тут вспомнил, что Эвполид ушел на очередное свиданье с Софиллой. Проклятье! Не
случилось бы беды.
Сын Терамена, казалось, позабыл о мечнице Арсионе, отдавшись незатейливой
любовной связи с молодой дочерью кузнеца. Все эти дни, после дневных хлопот во дворце
Эврипонтидов, где он наряду с Леонтиском и Тисаменом руководил работами, молодой
афинянин спешил в какую-нибудь уединенную рощу на встречу с любвеобильной
девицей. Возвращался он заполночь, едва волоча ноги, будил Леонтиска и еще в течение
часа описывал другу все новые способы соития, которые изобрели они с малышкой
Софиллой. Старшая сестра, белозубая Коронида, уже дважды передавала сыну стратега
пламенные приветы и намекала, что соскучилась. Леонтиск оставлял эти послания без
ответа, будучи не в силах разобраться в сумятице своих чувств. С одной стороны, его
тянуло к Корониде. Это было естественное мужское влечение, ему нравилась эта девушка:
ее приятное лицо и восхитительное тело сочетались с незлобивым и веселым нравом.
Кроме того, она была без ума от стройного афинянина, и это не могло не льстить его
мужскому самолюбию. С другой стороны... все помыслы и желания молодого воина были
отданы другой, той, что осталась в Афинах. Гордой, самонадеянной, ехидной и...
прекрасной, желанной, родной. Сначала Леонтиск не мог поверить до конца в то, что
любовь, этот жгучий, болезненный недуг, оставивший странную горечь в воспоминаниях,
это чувство, о котором он в течение трех лет отзывался с насмешкой и презрением, может
снова возродиться в его сердце. Бессонными ночами, уставившись в темноту, он пытался
заставить себя поверить, что все эти странные переживания - не более чем следствие,
случайная реакция возбужденного сознания на афинские приключения. Леонтиск честно
пытался не думать об Эльпинике, вымарать из памяти ее хитренькую улыбку, ее игривый
смех. Не получалось. Ночь за ночью, одолеваемый усталой дремотой, он падал в душный
бездонный колодец, слыша где-то там, высоко вверху, ее надрывающийся голос:
"Леонтиск! Ле-е-о-о-нти-иск!"
- Леонтиск! - чужая рука потрясла за плечо, на этот раз решительнее.
- Э... Что? Уже подъем? - Леонтиск сел на постели, энергично протер глаза ладонями.
Проспал? Странно, обычно он всегда просыпался вовремя - привычка многолетнего
казарменного распорядка.
- Подъем только для тебя, а я пошел дрыхнуть, - усмехнулся Галиарт. В темной комнате
его серый силуэт выделялся на фоне двери. - Зайди к командиру, звал.
- Я свою стражу отстоял... Что, кого-то подменить надо? - одеваясь, пробормотал
Леонтиск.
- Не-а, какая стража, уже почти утро, - махнул рукой Галиарт. - Час назад гонец
прибыл, похоже, издалека...
- Гонец? - переспросил сын стратега. Спросонья его мозги слабо соображали. - Какой
гонец?
Галиарт не ответил, его уже не было. Леонтиск услышал, как в соседней комнате
кровать затрещала под рухнувшим на нее телом. Поглядев на мирно похрапывающего
Эвполида, опять вернувшегося заполночь, сын стратега, подавив в себе всколыхнувшуюся
зависть, вышел в коридор. Сидевший в андроне, опершись локтями на лежащие поперек
колен ножны Энет молча показал ему большим пальцем на дверь покоев царевича. Из
щели пробивалась оранжевая полоска света.
- Великие олимпийцы, он когда-нибудь спит? - пробурчал под нос сын стратега и
шагнул в комнату Пирра. - Вызывал, командир?
- Заходи, - Эврипонтид, полуодетый, с обнаженным торсом, сидел, свесив мощные
ноги, на кровати. На той самой, где утром четвертого дня "спутники" обнаружили его с
обвившейся вокруг предплечья змеей. Сейчас голова аспида, висевшая на серебряной
цепи, покоилась на покрытой черным волосом мускулистой груди царевича. Леонтиск не
знал, кто посоветовал Пирру сделать из головы гада амулет. Поговаривали, что это был
верховный жрец Полемократ, с которым царевич позавчера имел продолжительную
беседу. Отныне Скиф становится деятельным членом партии Эврипонтидов - и это было
все, что узнали о состоявшемся разговоре "спутники" Пирра - сам он по таинственной
причине не вдаваться в детали не пожелал. Змея исчезла из дома в день покушения, и
только вчера голова рептилии появилась на груди Эврипонтида уже в этом виде - гладкая,
блестящая, с иглами торчащих из раскрытой пасти страшных зубов и желтыми глазами из
северного янтаря. Леонтиск не сомневался, что амулет изготовили в одном из храмов -
кто в Спарте, кроме жрецов, мог быть настолько искусен в мумификации? Голова
выглядела, как живая. Леонтиска передернуло.
- Что-то плохо выглядишь, друг афинянин, - внимательно глянув на товарища, обронил
Пирр.
- Прошу прощения, командир, - Леонтиск виновато развел руками.
- Быть может, это тебя немного развеселит? - Пирр небрежно помахал пергаментным
свитком, его непроницаемое лицо вдруг потрескалось белозубой улыбкой.
- Что это? Письмо? Мне? - остатки сна как будто смыло ледяной водой, Леонтиск
шагнул вперед. В груди заколотилось. - Гонец! Галиарт сказал - гонец прибыл ночью...
- Точно! Из Афин, от нашего дорогого друга Терамена. Свое письмо я уже прочел, и
поэтому знаю, что в твоем есть маленький сюрприз. Забирай.
Леонтиск протянул руку, осторожно принял свиток, как будто он мог раствориться в
воздухе. Он догадывался, знал, какой внутри сюрприз... Свиток, запечатанный квадратной
печатью Каллатидов, был теплым на ощупь. Как ее кожа... Сын стратега поднял глаза на
царевича. Тот наслаждался эффектом. В глазах блистали искры, у уголков губ
обозначились добродушные морщинки. Таким друзья видели Эврипонтида не часто,
обычно его лик был бесстрастен, либо искажен заботами или гневом.
- Э... командир?
- Иди, конечно, - усмехнулся Пирр. - Надеюсь, она пишет, что нашла жениха, а тебе
советует идти к демонам. Может, ты тогда перестанешь кукситься, а то противно, клянусь
щитом Ареса, ежедневно смотреть на твою кислую физиономию. А спартанские сучки по
ночам воют на луну из-за того, что главный кобель дал им отставку.
- Командир!!!
- Шучу, шучу. Иди, читай, эгоист проклятый! Эй, стой! - вдруг вспомнил царевич, когда
Леонтиск уже выскользнул за дверь.
- Да?
- Возьми письмо Эвполида заодно. Отец и ему написал... Я решил, что ему не горит,
пусть себе отдыхает. Ты ведь ему передал часть своих простолюдинок-нимфоманок?
- От тебя ничего не скроешь, командир, - криво усмехнулся Леонтиск и вышел в
андрон. Энет молча поглядел на него.
Сгорая от нетерпения, афинянин заставил себя неторопливо дойти до скамьи,
ближайшей к массивной треноге масляной лампы, опуститься на нее, медленно, словно
нехотя, взломать скреплявшую свиток печать. Из пергаментного рулона тут же, словно
живой, выпал и опустился ему на колени тонкий папирусный лист. Леонтиск замер,
украдкой поднял глаза. Энет, понимающе ухмыльнувшись, отвернулся. "Проклятье, они
все знают... - с досадой подумал сын стратега. - Неужели мои сопливые терзания
настолько очевидны? Нехорошо, видят боги... Этак можно и упасть в глазах общества..."
Проявления чувств сентиментального свойства были не в чести в грубоватом мире
лакедемонских военных.
Усилием воли игнорируя невесомый папирус, лежащий на коленях, словно каменная
глыба, Леонтиск решительно развернул пергамент. Светотень, порожденная всплесками
каминного пламени, заплясала на ровных строчках, написанных рукой Терамена.
"Терамен Каллатид Леонтиску, сыну Никистрата, привет.
До меня уже дошли вести, храбрый юноша, что ты и твой спутник успешно добрались
до места назначения и выполнили свою миссию. Это достойно восхищения и похвалы,
потому что кое-кто (ты знаешь, о ком я) был весьма заинтересован, чтобы вы не могли
покинуть город. На следующий день после вашего бурного отъезда в Афинах поднялась
большая буча. Упомянутый господин искал, на ком бы сорвать злость за израненного
сына, который был ни жив ни мертв. Теперь сын вроде бы пошел на поправку, и суматоха
несколько стихла. Предвижу твое беспокойство и сообщаю, что принял необходимые
меры безопасности, и надеюсь, что в ближайшем будущем никакого несчастного случая
со мной не произойдет. Я еще раз возблагодарил богов, подсказавших мне мудрое
решение отправить своего неуправляемого отпрыска с тобой. Навряд ли он согласился бы
разделить со мной самовольное заточение в стенах дома.
Я не торопился с письмом, покуда не получил весточки от некой особы, судьба
которой, подозреваю, весьма все это время тебя тревожила. С ней все хорошо, о чем ты,
впрочем, полагаю, уже знаешь, ознакомившись с ее посланьем. Хариму (помнишь его?)
удалось войти в доверительные отношения с одной из служанок этого дома, так что время
от времени я смогу получать от милой девицы и пересылать тебе, мой храбрый юный
друг, подобные весточки, заключенные в папирус. Бедное дитя! Она с такой стойкостью
сносит наказание, наложенное на нее родственниками, и так переживает за тебя. Было бы
неплохо, если бы ты нашел возможность что-нибудь написать ей в ответ. Передай письмо
Евмилу, это один из надежнейших моих людей, он отправится в путь немедленно после
получения почты от тебя и твоего высокого друга. Я надеюсь получить от царевича
подробный рассказ о ваших успехах, и буду рад в скором будущем прибыть в Лакедемон,
дабы приветствовать моего доброго старого товарища, царя лакедемонян Павсания.
На этом, юноша, я завершаю и желаю всего самого лучшего. Да сопутствуют твоим
делам расположение великих богов и милость судьбы.
До свиданья, до следующего письма.
И присматривай, пожалуйста, за моим безалаберным потомком. У него
исключительный талант попадать в неприятности.
Твой седой друг
Терамен Каллатид.
Афины, третий день месяца посидеона".
Леонтиск прочитал пергамент дважды, и только после этого, вздохнув, словно перед
прыжком в реку, взял в руки хрустящий невесомый лист ЕЕ письма. Папирус был нежного
розового цвета и источал сладкий аромат ириса. Запах ее духов... Не в силах больше
сдерживаться, юноша впился в тонкие строчки глазами.
"Эльпиника, дочь Демолая, Леонтиску, сыну Никистрата, привет!
Любимый, как я по тебе соскучилась! И половины месяца не прошло, как ты покинул
меня, спрыгнув в тот ужасный черный колодец, а мне кажется, что прошли годы с тех пор,
как я в последний раз видела твои бесстыжие карие глаза. Странно, правда? Иногда мне
кажется, что ничего этого не было - ни темницы, ни этих образин-стражников, ни
побега... Что я сама тебя придумала, извлекла из воспоминаний или розовых снов... Ты-то
хоть меня помнишь, красавчик-герой? Или опять влюбил меня в себя и убежал в свою
дурацкую Спарту? Ну, нет, не получится!
А я знала, что с то
...Поділитися у соцмережах
