Жанр: Фантастика
За стенами собачьего музея
...жного о жизни вообще.
В них не было
заметно и следа того безысходного отчаяния или гневного безумия, которыми всегда
отмечены лица
неподвижных фигур, медленно угасающих на темных углах Лос-Анджелеса, да и других
американских
городов.
К сожалению, книга изобиловала еще и фотографиями никак не вписывающихся в
ландшафт
неуклюжих ультрасовременных зданий, мгновенно выросших, как грибы, стоило только
сорок лет назад
открыть в Сару бездонные нефтяные моря.
Один из султанов, скажем, имел какую-то неосознанную тягу к
социалистическим идеям. Поэтому
один из его министров пригласил любимого архитектора Вальтера Ульбрихта*
[Вальтер Ульбрихт
(1893-1973) - глава немецкой компартии и первый руководитель ГДР, убежденный
сталинист.
Оставался "у руля" государства до самой смерти, хотя тремя годами раньше был
смещен с поста
генерального секретаря. А вот с его "любимым архитектором" проблема: Феликс
Ферхер не фигурирует
ни в одном источнике и, видимо, придуман Кэрроллом.] по имени Феликс Ферхер, и
тот построил
университетский комплекс, который выглядел так, словно располагался посреди
какого-нибудь
Волгограда, а не пустыни. Но вот что, при виде помещенных в книге фотографий
прочих бесстыжих
недоносков (причем спроектированных чертовски известными людьми!) особенно
разозлило меня: я
точно знал, все это возникло. Архитекторы либо вытащили из тумбочки старье,
которое за
ненадобностью валялось там долгие годы, или, радостно потирая руки, думали: черт
возьми, вот,
наконец представился случай воплотить в жизнь мои самые безумные идеи! Ведь, что
бы я им ни
предложил, они все равно построят это, да еще и заплатят мне целое состояние. И
плевать таким
творцам было на людские потребности, тамошнюю географию и функции, которые этим
зданиям
предстояло выполнять на протяжении многих лет. Уоттон* [Генри Уоттон (1568-1639)
- английский
поэт, дипломат и знаток искусства, друг Джона Донна (ок. 1572-1631) и Джона
Мильтона (1608-1674). В
1604-1623 гг., с перерывами, служил послом в Венеции, что способствовало
развитию значительно
более тонкого художественного и архитектурного вкуса, нежели у большинства
современников. Свои
взгляды Уоттон коротко и ясно изложил в книге "Основы архитектуры" (1624).
Является автором
знаменитого определения: "Дипломат - это честный человек, посылаемый за границу,
дабы лгать во
благо своей страны".], перефразируя Витрувия* [Витрувий (полное имя Марк
Витрувий Поллио, I в. до
н. э.) - древнеримский архитектор и инженер, автор прославленного труда "Десять
книг об
архитектуре", основанного как на его личном опыте, так и на работах знаменитых
греческих
архитекторов. В эпоху Возрождения, барокко (классическая фаза), а также в период
неоклассицизма
труд Витрувия служил главным источником по архитектуре древности.] как-то
заметил: "Настоящая
постройка должна обладать тремя достоинствами: Удобством, Прочностью и
Красотой". А то, что
циники или негодяи типа Ферхера нагромоздили в местах вроде Сару, украсило
исключительно их
банковские счета, или явилось данью прихоти, а на все прочее им было попросту
плевать.
Заложив книгу указательным пальцем и захлопнув ее, я дал себе клятву: какое
бы здание мне не
пришлось проектировать для султана Сару, оно вместит в себя все, что мне удастся
узнать о его стране,
о народе, о культуре. Разумеется, под проектом будет красоваться подпись
Радклиффа, но в отличие от
всех предыдущих моих работ, здесь эта подпись будет совсем крошечной и в самом
низу. Может быть,
чтобы отыскать ее даже придется воспользоваться увеличительным стеклом. Я снова
вспомнил тех
загадочных людей на дороге посреди пустыни. Сделай же для них что-нибудь. Сделай
нечто такое,
чтобы они могли и дальше стоять там, но уже с чувством удовлетворения в душе.
Полет до Вены оказался довольно забавным и прошел практически без
приключений. Вот только
заталкивать Кумпола в его клетку тюрьму пришлось аж трем грузчикам, и им явно
пришлось совсем не
по душе то, что пока они возились с ним, он то и дело портил воздух. Ах, какая
зловонная месть!
Далее, султан пожелал, чтобы из Вены мы на его личном самолете отправились
в Зальцбург, а уже
оттуда машина должна была доставить нас в Целль-ам-Зее, но мы с Фанни единодушно
решили, что
лучше проведем пару дней в Вене, а потом самостоятельно доберемся до его
владения в горах поездом.
Фанни не знала, но на самом деле у меня была еще одна причина ненадолго
задержаться в
австрийской столице. В Вене жил человек, который оставался с Венаском до самой
кончины
последнего. Этого человека звали Уокер Истерлинг, и мне очень хотелось узнать от
него о последних
днях жизни старика. В свое время имен-но Истерлинг позвонил мне из больницы в
Санта-Бар-баре и
сообщил о том, что у Венаска был удар и теперь он лежит в коме. Но, когда мы с
Сидни примчались
туда среди ночи, я был слишком расстроен, чтобы подробно и спокойно
расспрашивать о подробностях.
Человек обычно склонен заранее мысленно представлять себе место, где он
никогда раньше не
бывал, и прикидывать, на что оно может быть похоже. Хотя образы, созданные моим
воображением,
редко соответствовали действительности, мне всегда бывало интересно, насколько в
своих догадках я
окажусь далек от истины. В данном случае, Вена, по Радклиффу, должна была
оказаться "городом из
путеводителя", этакой комбинацией музея под открытым небом и уютного винного
погребка.
Бывают "города из путеводителя" и "живые города". Последние можно посещать,
имея при себе
лишь бумажник и карту, но после нескольких дней прогулок по городу, трапез и
ночлегов начинаешь
"въезжать"; чувствовать и понимать его своеобразие и величие без всяких гидов
или экскурсий с
посещением достопримечательностей. Таковы, например, Лондон, Венеция, Афины.
В свою очередь, "города из путеводителя" крайне суровы и требовательны -
досужим
бездельникам в них делать нечего. Чтобы как следует узнать такой город, вы
просто непременно
должны кое-что испытать на себе: пройтись по такой-то улице, насладиться
благоуханием такого-то
сада, побывать в таком-то соборе (см. страницу 82 путеводителя). Посмотреть
работы Микеланджело,
побывать в доме Моцарта, увидеть шпагу Наполеона. Самые расхожие слова здесь это
"неотъемлемый", "экстравагантный" и "трагичный". Кроме того, перед отъездом вам
предстоит
выдержать выпускной экзамен. Вопросы есть?
Первое, что меня удивило в Вене, так это встретивший нас за зоной
таможенного контроля все тот
же улыбчивый шофер, который отвозил нас в аэропорт в Лос-Анджелесе. То ли у нас
случилось "дежа
вю", то ли у него здесь имелся брат-близнец.
Он подхватил наш багаж, с трудом выволок его на улицу и, поставив на край
тротуара, знаком дал
нам понять, что сейчас подгонит машину. После этого, улыбнувшись особенно
широко, он рысцой
бросился к расположенной в нескольких сотнях футов от здания аэропорта стоянке.
- Похоже, в Сару таких ребят штампуют пачками. Фанни тем временем
принюхивалась, как
хорошая охотничья собака.
- Чем это тут пахнет? Никак не могу понять.
Над нами простиралось чистое голубое небо, было солнечно и прохладно. Гдето
вверху с ревом
пронесся удаляющийся самолет.
- Похоже на запах травы. Как будто недавно косили лужайку.
- Точно! Довольно странно. Когда, интересно, ты последний раз бывал в
аэропорту, где бы пахло
травой?
В город мы мчались по типичному соединяющему аэропорт с городом шоссе, вот
только здесь оно
отличалось от прочих тем, что с обеих сторон было обсажено зеленью, а через
некоторое время стал
виден Дунайский канал. И только когда мы миновали, один за другим, дорожные
указатели с надписями
"Прага" и "Будапешт" стало ясно, насколько далеко нас занесло на восток.
Стоило нам выехать на Рингштрассе и миновать театр "Урания" Фабиани, перед
нами, подобно
прекрасному серому вееру, наконец раскрылся город.
- Какой он чистый!
- Ты только посмотри на эти конные экипажи.
- Ой, Гарри, да это же Венская Опера!
Шофер оказался достаточно сообразительным и, перед тем как высадить нас у
отеля, устроил нам
небольшую ознакомительную поездку по городу. Само собой, мы не понимали ни слова
из того, что он
говорил, но, тем не менее, парень то и дело указывал рукой в правильных
направлениях, и нам даже
удалось впервые бросить взгляд на дом Фрейда.
Вена производила впечатление чистенького, ухоженного и чопорного
коммунистического городка
в западных оборочках: магазины, полные товаров, чуть ли не каждая вторая машина
- "мерседес",
хорошо одетые женщины... Город, населенный подозрительными ко всем посторонним
людьми,
умеющими хранить свои секреты. Откуда же я мог узнать все это за какие-то
полчаса? Конечно, не мог,
но, гуляя в этот вечер с Фанни по улицам, я понял очень многое. После девяти
часов вечера в центре
города было пусто и тихо. Даже пьяные старались не очень-то орать, зато и найти
открытый бар, чтобы
выпить, оказалось настоящей проблемой. Когда же мы, наконец, нашли один,
оказалось, что сидящие в
нем люди просто лучатся добродушием, как будто желая запастись им впрок, перед
тем как снова
оказаться на этих суровых улицах.
В первый день пребывания в новом городе со мной частенько случались всякие
примечательные
события, и Вена тоже не стала исключением. По совету нашего лос-анжелесского
знакомого мы
отыскали венгерский ресторанчик, где, по его словам, царила совершенно
экзотическая атмосфера и
подавали превосходный гуляш.
Ресторан оказался крохотной, всего на восемь столиков, забегаловкой с
двухсотфунтовой,
похожей на борца-сумоиста официанткой. Мы уселись за столик и заказали несколько
каких-то блюд из
меню с невероятно странно звучащими названиями. Еще когда мы входили, я обратил
внимание на то,
что ресторан закрывается в десять вечера и, поскольку мы оказались там
приблизительно в девять
тридцать, в зале сидело всего несколько посетителей. Один из них был довольно
потертого вида
стариком, который неторопливо ел, одновременно читая газету на кириллице. К тому
времени, как нам
принесли заказ, кроме него и нас в зальчике не осталось вообще никого.
Закончив трапезу, старик сделал какой-то знак официантке. Похоже,
потребовал счет. Вместо
того, чтобы сразу подойти к нему, она отправилась к буфету и, выдвинув ящик,
вытащила толстую
стопку паспортов. Когда она разложила их перед стариком, я, правда, стараясь,
чтобы мой интерес не
был слишком уж очевидным, пригляделся к ним повнимательнее и, пока он перебирал
их, понял, что
все они были паспортами коммунистических стран. Румыния. Болгария, Венгрия. Я
под столом толкнул
Фанни ногой и едва заметным кивком обратил ее внимание на происходящее.
Незнакомец же, вытащив из кармана большую желтую ручку, принялся что-то
вписывать по
очереди в каждый паспорт. Что именно, я не знал, но мне в принципе никак не
понравилось бы, если бы
кто-то начал что-то писать в моем паспорте, особенно учитывая, что мой был выдан
в той части света,
которая, как это ни печально, выдает паспорта примерно так же часто, как куры
несут золотые яйца.
Закончив писать, он вернул паспорта официантке, которая быстро убрала их
обратно в буфет.
Старик поднялся и, так ничего и не заплатив, вышел с брошенным на прощание
громким "Auf
Wiedersehen!"
- Какого черта он с ними делал?
- Понятия не имею.
- Ого! Что ж, добро пожаловать в Вену.
На следующий день в холле отеля "Империал" я встретился с Истерлингом.
Несмотря на сорок с
лишним лет, у него была моложавая внешность аккуратно постриженного
светловолосого мормонского
проповедника или бродвейского танцовщика-гея.
Мы перешли улицу и обосновались в ресторане, где мило поболтали примерно с
полчаса. Затем к
нам присоединилась женщина - настоящая красавица, - которую он представил как
свою жену,
Марис. Внешне она была его полной противоположностью - иссиня-черные волосы,
прелестные
огромные карие глаза и молочно-белая кожа.
Когда же Марис заявила, что всегда была большой поклонницей моего
творчества и на
протяжении всего разговора то и дело вставляла довольно глубокие замечания по
поводу моих работ,
она понравилась мне еще больше. Я был просто поражен и глубоко польщен, особенно
когда она
упомянула, что ей пришлось чуть ли не "умолять" Уокера позволить присутствовать
при нашей
встрече.
Упиваясь всем этим, я заметил ребенка только тогда, когда он встал рядом с
Марис и уставился
прямо на меня.
- А это наш сын, Николас. Зак, познакомься, это Гарри Радклифф.
Он протянул руку, но рукопожатие его было вялым, и в глаза он мне так ни
разу и не посмотрел.
- Так как же тебя все-таки зовут - Николас или Зак?
- Вообще-то Николас, а друзья зовут меня Заком. Обычно я довольно точно
определяю возраст
детей, но этот мальчишка оказался настоящей загадкой. Ему могло быть и восемь и
тринадцать. По
лицу судить было невозможно - ни детской невинности, ни умудренности опытом
двенадцатилетнего
подростка. К сожалению, и весьма привлекательные черты родителей соединялись в
нем не лучшим
образом: невыразительные голубые глаза Уокера над крошечным носиком и крупными
зубами Марис.
- Сколько тебе лет, Николас?
Он бросил взгляд на родителей и, прикрывшись ладошкой, чтобы скрыть улыбку,
ответил:
- Годик.
- Для годовалого малыша ты довольно рослый.
Подошел официант, и мы сделали заказ. Марис достала из сумочки бумагу и
цветные карандаши и
дала их Николасу, который тут же начал рисовать, заслонив рисунок рукой, чтобы
нам не было видно,
что он рисует.
Я завел разговор о шамане и о том, почему я так хотел встретиться с
Истерлингом. Тот бросил на
меня испытующий взгляд. В это время принесли еду.
- Венаск являлся мне после смерти и говорил со мной.
Я ждал продолжения, но оба Истерлинга явно ожидали моей реакции на это
заявление. Я разрезал
пополам лежащую в тарелке картофелину и пожал плечами.
- Меня это ничуть не удивляет. Ведь, например, его собака, Кумпол,
постоянно оберегает меня с
тех самых пор, как старик умер. - Я вкратце описал землетрясение и то, как пес
вывел нас в безопасное
место.
Николас тем временем расправлялся с пищей так, будто кто-то включил видик
на ускоренное
воспроизведение. Но я не обратил на мальчишку особого внимания, поскольку именно
в этот момент
его отец упомянул, что Венаск как-то раз появился у них в ванной в образе свинки
Конни.
- Но ведь Конни умерла в тот же день, что и сам Венаск.
- Верно. Но, по его словам, она умерла именно затем, чтобы дать ему
возможность являться мне
в ее образе и говорить со мной.
- Значит, говорите, он вернулся в виде любимой свинки? Интересно, как бы
старик
выкручивался, будь он евреем?
- Гарри!
- Да, Николас?
- На самом деле, мне вовсе не год. - Малыш Николас уже начинал раздражать
меня, но я все же
выдавил улыбку и взглянул на него. Но сначала мой взгляд упал на его тарелку, и
тут я буквально
остолбенел. Он заказал себя шницель по-венски. Потом уминал его целых десять
минут. А сейчас его
шницель выглядел так, будто его только что принесли: совершенно нетронутый
золотистый кусок мяса
с красующимся на нем ломтиком лимона, рядом - высокая горка испускающего легкий
парок
картофеля-фри и половинка большого мясистого помидора, ярко-красным пятном резко
выделяющаяся
на краю тарелки. Но я же видел, как он буквально только что прямо целиком
запихал в рот этот самый
пол-помидор. Видел, как он сунул его себе за щеку, отчего у него даже лицо
перекосилось на одну
сторону. И, тем не менее, помидор как ни в чем не бывало лежал на тарелке, мясо
было нетронуто... а
стакан до краев полон темной кока-колой. Моя рука инстинктивно вытянулась
вперед, будто пытаясь
отгородиться от увиденного.
Мальчик взял лежащий на столе рядом с тарелкой лист бумаги, на котором до
этого рисовал, и
показал мне рисунок. На нем был изображен я, причем именно в нынешней своей позе
- с вытянутой
рукой, пальцы растопырены, рот открыт, готовясь издать возглас протеста, а язык
- наполовину
высунут между зубами.
- Ты! - Шок уже готов был сотрясти мое тело, но вырвался наружу взрыв смеха
от внезапного
озарения. Это был Венаск! Если один раз он уже появлялся в виде свиньи, то
почему бы не появиться
еще раз за обедом в Вене в образе мальчишки?
Как это похоже на него - поддразнивать, рисуя меня в будущем, но сунуть
рисунок мне под нос,
лишь дождавшись подходящего момента.
- Что с вами, старина?
Рисунок вдруг задвигался. Ожил. Повертел туда-сюда головой, улыбнулся,
заговорил со мной. Он
говорил со мной!
По-немецки.
Но я-то немецкого не знал. Наконец-то для меня настал момент истины!
Прозрение! Он говорил со
мной с того света... вот только я не понимал из его речи ни единого чертова
слова.
Все происходящее вокруг нас застыло, как на фотоснимке. Смеющаяся,
запрокинув голову,
женщина на противоположном конце зала, официант, накладывающий кому-то в тарелку
спаржу,
мужчина, нагнувшийся, чтобы поднять с пола уроненную салфетку... Ничто не
двигалось. В ресторане
не было слышно ни единого звука. Во всем мире воцарилась тишина. Живы были лишь
рисунок, я, да
еще улыбающийся мальчишка с листом бумаги в руках. Даже его "родители" застыли,
будто статуи.
Ет musste jedes Gramm an Kraft und Mut znsammennehmen, um nicht aufder
Stelle zu sterben* [Нужно
собрать вместе каждый грамм силы и мужества, чтобы не умереть на месте (нем.).].
- Я ничего не понимаю. Прошу, не надо! Не играй со мной в эти игры. Венаск!
Бесполезно. Он всегда все делал по-своему. Какими бы откровениями или
информацией он сейчас
ни собирался со мной поделиться, они целиком скрывались в непроходимых дебрях -
настоящем
Шварцвальде - умляутов и конечных сказуемых, гортанных "г" и звучащих жестко и
грубовато, но в
то же время очень убедительно слов.
Однако знал я и то, что он никогда никому не желала зла и не старался сбить
с толку специально.
Все его, равно как и других великих учителей, действия, какими бы странными или
непонятными они
на первый взгляд ни казались, несли глубокий смысл и представляли огромную
ценность. "То, что
познаешь быстро, Гарри, редко бывает важным. Конечно, оно может помочь тебе
протянуть очередной
день - например, какой-нибудь очередной телефонный номер - но вряд ли поможет
понять, как жить
дальше. Во всяком случае, почти никогда".
- Мам, а можно я после обеда свожу Гарри на блошиный рынок?
Реальность вернулась. Ресторан снова ожил, стало шумно; желтоватая спаржа
украсила собой
тарелку; женщина наконец отсмеялась и опустила голову.
- Конечно, если он не против.
Через десять минут мы с мальчиком, взявшись за руки, уже шли по Рингштрассе
в сторону Оперы.
Родители что-то уж слишком спокойно позволили малышу Николасу выступить в роли
гида почти
незнакомого человека.
Когда я спросил их, не волнуются ли они за сынишку, у Уокера на лице
появилось самодовольное,
мол "здесь все не так просто, как ты думаешь", выражение, и он лаконично
ответил:
- Зак знает, что делает.
А Марис так и вовсе промолчала.
- Интересно, неужели родители всегда вот так запросто отпускают тебя
одного? Не слишком ли
ты еще мал?
Он принялся раскачивать нашими сцепленными руками, как это любят делать все
дети.
- Тебе понравился мой рисунок?
- Да, но я не понял, что он говорит. Я не понимаю по-немецки. - Как будто
он сам этого не
знал! Но вместо ответа мальчишка все продолжал молча раскачивать наши руки взадвперед.
Мне ничего не оставалось, как предположить, что это Венаск держит меня за
руку и забавляется,
изображая не по годам развитого ребенка. Я так верил в него и его доброту, его
заботу о благополучии и
успехе его учеников! Если же нет, если не он дирижировал всеми этими кружащимися
вокруг меня и
моей жизни демонами и феями, давая мне ложные намеки, подстраивая ловушки и
дрожащие над
горизонтом миражи, я бы очень и очень испугался. Уж такова вера - просто
перестаешь беспокоиться
и продолжаешь заниматься своими делами.
Рингштрассе была самой настоящей старинной лощеной красавицей; огромные
деревья
отбрасывали тени на свежевыкрашенные скамейки. Цветочные лотки, чистенькие
киоски с хот-догами,
не слышно даже случайного автомобильного гудка. Никакого мусора, никаких
граффити.
- Кажется, тебе здесь не очень-то нравится, да, Гарри? - Да, не слишком. -
Я бросил взгляд на
мальчишку, ничуть не удивленный тем, что он читает мои мысли. - Здесь прекрасно,
но слишком уж
все какое-то законченное. Конечно, здесь могут выстроить парочку новых зданий
или снести несколько
старых, но это все равно что переставлять мебель в доме, где ты собираешься
провести остаток жизни.
Чтобы чувствовать себя счастливым, мне нужен город, хранящий дух
незавершенности. Города вроде
Вены представляют собой идеальные музеи, полностью удовлетворенные своими
нынешними
собраниями. А есть города, которые все еще пытаются постичь себя. Вот это по
мне!
Как будто в подтверждение моих слов, Николас провел меня мимо вылизанного
до блеска здания
Оперы, музея Кафе и музея Независимости, забранного лесами на которых копошились
рабочие,
возвращая причудливому творению Олбрича его первоначальный вид.
Чуть дальше начался Naschmarkt, венский рынок под открытым небом. Какой
контраст!
Экзотический и благоухающий, он кипел и бурлил жизнью, заливая все вокруг
непонятными звуками,
подобными тем, что возникают, когда крутишь ручку настройки приемника. Люди
толкались и
переругивались друг с другом на немецком, турецком, хорватском. Плакали дети,
под ногами шмыгали
собаки, корзины были с верхом умело наполнены албанскими "райскими" помидорами,
кругами
критского козьего сыра, а в одной лавке размером с телефонную будку продавалась
исключительно
венгерская паприка, наполняя воздух своим ароматом.
Довольно невежливое местечко, где ни у кого не найдется для тебя времени -
разве только
отвесить тебе покупку и поскорее отсчитать сдачу. Следующий! И, тем не менее,
здесь царили жизнь,
движение, столпотворение ни на кого не обращающих внимания людей, выбирающих
лучшую связку
моркови и сверяющихся со списком того, что еще осталось купить.
Разве можно проектировать здания для такой жизни? Разве реально ее во чтонибудь
втиснуть?
Мне сразу вспомнились бегуны-марафонцы и люди, бегущие рядом с ними и
предлагающие им воду
или дольку апельсина. Может быть, именно так и нужно - давать самое необходимое
и в то же время
не путаться под ногами?
- А вон там блошиный рынок, видишь?
Трудно даже представить себе более живописную картину, чем та, что
предстала нашим глазам на
базаре, но новое зрелище значительно превосходило ее во всех отношениях. На
обширной автостоянке
по соседству с Naschmarkt к тому времени, как мы оказались там, уже вовсю бурлил
венский субботний
блошиный рынок. Тысячи людей бродили, присматривались, торговались и заключали
сделки под
неумолчный гул голосов. Все продавалось, и у всех было что сказать.
Блошиные рынки напоминают нам, насколько узки и косны привычные нам
ценности. Какие
совершенно невероятные вещи могут что-то для кого-то значить! Вот человек за сто
шиллингов купил
погнутый и ржавый невадский номерной знак 1983 года. Какая-то женщина ухитрилась
у нас на глазах
продать пару поношенных и к тому же разных туфель и целлофановый конверт от
грампластинки.
Удивленный, я повернулся к Николасу и спросил:
- Интересно, сколько же она запросила за этот хлам? Он промолчал, но
мгновение спустя мне в
голову пришла мысль: если человек ценит какую-либо вещь, это попросту означает,
что он понимает ее
лучше, чем остальные люди. Мне, например, казалось абсурдом покупать какой-то
старый номерной
знак - но, может быть, тому, кто его купил, было виднее? Может быть, он знал об
этом знаке гораздо
больше меня, пусть даже это знание и кажется мне бесполезным или даже безумным.
Но, даже и при
всей его бесполезности, раз знак ему зачем-то понадобился, не было ли это
свидетельством того, что его
воображение гораздо шире и богаче, чем мое?
- Похоже на язык.
- А? - Я взглянул на Николаса, хотя мои мысли в этот момент были в пяти
милях от него.
- Похоже на язык. Ты только послушай! - Мы стояли прямо посреди бурлящей
вокруг толпы.
Подняв свои детские ручки, он обвел ими вокруг нас. - На что из всего этого мы
обращаем внимание,
даже когда понимаем? Для нас это просто шум, вроде какого-то хлама, вроде старых
номерных знаков.
Но это неверно, Гарри, поскольку, независимо от того, понимаешь ты язык или нет,
есть вещи, которые
слышишь и поверх шума. Пойдем-ка вон туда.
Он взял меня за руку и потянул к виднеющемуся неподалеку соружению, которое
оказалось
павильоном подземки - Kettenbruckengasse. Подойдя к нему, Николас тут же начал
карабкаться на
крышу. Я последовал за ним. Из-за царящей на блошином рынке сумятицы на нас
обратила внимание
только пара хохочущих панков. К перрону под нами подкатил поезд метро. Стоя на
одном из трех
ступенчато расположенных скатов крыши я посмотрел вниз и увидел, как открываются
двери тусклосеребристого
состава.
- Что я делаю?
Сколько раз я задавал себе этот вопрос, будучи с Венаском? Сколько раз мы с
ним оказывались в
опасных ситуациях, предположительно для того, чтобы получше разглядеть или
понять то, что больше
всего беспокоило меня в тот момент. Мы перебрались на второй скат крыши, а с
него - на третий,
который был еще на несколько футов выше. Теперь прямо под нами и чуть левее
тянулись рельсы
подземки, а прямо перед нами - бедлам блошиного рынка.
- Закрой глаза, Гарри, и слушай.
- Слушать что?
- Голос своей матери.
- Расслышать голос матери в этом!
- Начни с нее. Закрой глаза. Я закрыл. Потом открыл.
- Голос моей матери?
- Делай, что говорят!
Некоторое время я слышал Джеймса Брауна* [Джеймс Браун (р. 1933) -
знаменитый
исполнитель в стиле ритм-энд-блюз, соул, фанк и др. Более сорока его альбомов
получили статус
"золотых", более ста песен входили в хит-парады, в т. ч. 57 раз в верхнюю
десятку и 17 раз добирались
до первого места.], но никак не мать. Кто-то под нами упорно тянул его "Мне
тааааак хорошо... " снова
и снова. Воздух был настолько насыщен резкими запахами (жарящееся мясо, дымок",
нагретый металл,
старая одежда), что я больше обонял, чем слушал.
И вдруг все изменилось. Шум каким-т
...Закладка в соц.сетях
