Жанр: Фантастика
За стенами собачьего музея
...нный бродил вокруг, и все, к чему я прикасался, было либо
удивительно красивым,
либо просто очень надежным. И лишь одну странность заметил я: с одной стороны
отсутствовала часть
крыши, так что создавалось впечатление, будто одна из комнат верхнего этажа еще
не закончена. В
общем, это больше походило на вид дома в разрезе, из тех, что встречаются в
журналах типа "построй
сам".
После того как первоначальный восторг немного поутих, я принялся ощупывать
дом буквально
сверху донизу, проводя по стенам руками, подобно слепцу, и лишь время от времени
замирая, чтобы
полнее прочувствовать все малейшие детали и потаенные чудеса - как бы второй,
заложенный в
модель информационный уровень. И в конце концов, меня вдруг осенило: а ведь в
этом удивительном
доме и вправду течет жизнь - все домашние хлопоты позади, хлеб испечен, счета
оплачены, и на
звонок в прихожую спешат собаки, топоча по деревянному полу.
Я смотрел по телевизору "Сумеречную зону" и "Альфред Хичкок представляет",
доводилось мне
видеть и другие фильмы, где в кукольных домиках обычно таилось нечто зловещее,
они были страшно
опасными вместилищами разных адских игрушек, а то и чего похуже. Но, несмотря на
отчетливое
ощущение того, что в модели Лейн-Дайера происходит какое-то движение и течет
настоящая жизнь, я
не ожидал от нее никакой опасности, не был напуган и не чувствовал никакой
угрозы.
- Дай-ка, я тебе кое-что покажу.
Обойдя меня, он подошел к той части дома, где была разобрана крыша, и
запустил руку в
комнатку. Когда же его пальцы вынырнули обратно, в них была зажата кроватка
размером с небольшой
ломтик хлеба.
- Небось никогда не доводилось пробовать кровать? Он отломил от нее
небольшой кусочек и
положил в рот.
- Круто! А можно мне попробовать?
- Попробуй, только вряд ли тебе понравится.
- Можно? Тогда дайте кусочек!
Я взял протянутый мне обломок кровати и сунул в рот. Вкусом он больше
напоминал чуть
солоноватую замазку. Одним словом, модель она и есть модель.
- Тьфу!
Я принялся отчаянно отплевываться, чтобы поскорее избавиться от неприятного
вкуса во рту, ну а
Боб, продолжая жевать, с улыбкой смотрел на меня. В конце концов, он проглотил
свою порцию и
сказал:
- А теперь, Гарри, послушай меня. Невкусно тебе просто потому, что это не
твой дом. Рано или
поздно в жизни каждого наступает момент, когда человек наконец встречает свой
дом. Иногда это
случается, когда мы молоды, а иногда - когда больны, вроде как я сейчас. Но для
большинства
проблема заключается в том, что люди попросту не видят этого дома, а потому
умирают, так ничего и
не поняв. На словах-то, все очень хотят разобраться в своей жизни, однако даже в
тех случаях, когда
выпадает такая возможность, когда дом- вот он, прямо под носом, люди либо
отворачиваются, либо с
перепугу не видят его. Понимаешь ли, когда твой дом стоит перед тобой и ты об
этом знаешь, никаких
оправданий быть уже не может. Так-то, шеф.
Слова Лейн-Дайера опять поставили меня в тупик, но в голосе его
чувствовалось страшное
напряжение, и я просто обязан был хотя бы попытаться понять, что именно привело
фотографа в такое
волнение.
- Мне страшно от того, что вы говорите. И вообще я не понимаю, о чем вы.
Он кивнул, помолчал, а потом снова кивнул:
- Гарри, я говорю тебе это, надеясь, что ты, возможно, когда-нибудь потом
вспомнишь мои
слова. Мне, например, вообще никто ничего подобного не говорил.
У каждого из нас внутри есть свой дом. И именно он определяет, каким быть
человеку. У каждого
такого дома свои особенные стиль и форма, разное количество комнат. Ты думаешь о
нем всю свою
жизнь - как же, интересно, выглядит мой? Сколько в нем этажей? Какие виды
открываются из разных
окон?. Но возможность увидеть его воочию выпадает лишь однажды. И если ты эту
возможность
упускаешь или намеренно отворачиваешься, потому что боишься, то дом исчезает и
больше тебе
никогда его не увидеть.
- Но где же находится этот дом?
Он указал пальцем сначала на свою голову, потом на мою:
- Вот здесь. Если ты узнаешь его, когда он появится, то дом навсегда
останется с тобой. Но
принять его и суметь оставить при себе - это лишь первый этап. Дальше ты должен
попытаться понять
его. Разобрать по кирпичику и понять их все до единого. Почему этот камешек
лежит именно тут,
почему выглядит так, а не иначе... и самое главное: как каждый кирпичик
вписывается в целое.
Кажется, теперь я почти понял и задал верный вопрос:
- А что случится, когда ты все это поймешь? Лейн-Дайер поднял палец, как
если бы я сделал
очень ценное замечание:
- Дом позволит тебе попробовать себя.
- Как вам только что?
- Вот именно. Позволит тебе принять его обратно в себя. Видишь, нет куска
крыши? Так вот, это
единственная часть дома, которую мне удалось понять. И единственная, которую мне
пока позволено
есть. - Он отломил еще кусочек и положил в рот. - Но основная х... ня
заключается в том, что мне
уже просто не успеть понять его до конца. Ты даже представить себе не можешь,
сколько на это уходит
времени. Сколько часов нужно провести здесь, глядя на дом и пытаясь разобраться,
что к чему... а
ничего не происходит. Это и захватывает, ив то же время руки опускаются.
Однако я его уже не слушал. Как же, ведь он употребил то самое слово на
букву "х"! Даже отец
никогда не произносил его, хотя проклятья сыпались из него, как горох. Однажды я
имел
неосторожность использовать это слово и сразу получил от папаши плюху, которую
запомнил на всю
жизнь. С тех пор, когда бы я ни слышал это словечко, оно действовало на меня
словно внезапно
блеснувший бандитский нож или колода порнографических карт. Смертельно хочется
взглянуть хоть
краешком глаза, но сознаешь, что можешь заработать на свою задницу чертову кучу
неприятностей.
Слово на букву "х"... Когда тебе только восемь, не так уж часто доводится
его слышать. Оно
взрослое, запретное, грязное и отливает каким-то особенным опасным блеском. Ты
точно не знаешь,
что оно означает, но стоит произнести его, как результат не заставит себя ждать.
Все мое удивление и трепет перед моделью Лейн-Дайера, вернее, перед тем,
что эта модель
олицетворяла - во всяком случае по его словам, - исчезло с горизонта тотчас же,
как над ним с ревом
всплыло одно большое оранжевое ругательство. Магия смерти, магия великих тайн
уступила магии
единственного грязного словечка.
Спустя некоторое время из студии донеслись голоса зовущих нас Карлы и отца.
Боб обнял меня за
плечи и снова спросил, все ли я понял из того, что он говорил. Я солгал ему,
кивнув, как мне
показалось, понимающе и по-взрослому, хотя думал при этом совсем о другом.
Фотосеанс вскоре закончился, что было и к лучшему, поскольку мне не
терпелось как можно
скорее оказаться дома.
Очутившись наконец в безопасности своей комнаты и заперев дверь, я тут же
бросился в ванную.
Заперевшись там, я включил верхний свет и как заведенный принялся снова и снова
повторять это
самое слово и его вариации. Громко, тихо, ласково, грубо. При этом я корчил
разные рожи и
жестикулировал - в общем, дорвался. Это услышанное мной от Лейн-Дайера слово
будто высвободило
во мне что-то, и я не мог избавиться от наваждения до тех пор, пока не истощил
всех заложенных в нем
возможностей. "X...", "х...", "х..."...
Открыв глаза, я увидел Кумпола, удобно устроившегося на моей ноге. Венаск
наблюдал за мной,
одновременно лакомясь картофельными чипсами со сметаной и луком.
- Венаск, это был сон, который приснился мне двадцать лет назад.
Единственное, что произошло
со мной на самом деле, - так это наш с отцом визит к Лейн-Дайеру и то, что тогда
он действительно
один раз упал.
- А сколько тебе было, когда ты увидел этот сон?
- Точно не помню. Но я уже ходил в старшие классы.
- И как думаешь, почему этот сон приснился тебе именно тогда?
- Потому что как раз тогда я много думал о домах. Готовился стать
архитектором.
- Гарри, не валяй дурака. Ты ведь сам всегда утверждал, мол, вещи вроде
"Малыш карате" не
прокатывают именно потому, что там важнейшие вопросы низводятся до самого
примитивного уровня.
И это верно, а в данном случае ты сам...
Короче, слушай внимательно. Иногда сны могут превращаться в солдат. Они
будут участвовать в
твоих сражениях, защищать твою землю, но при этом ты должен как следует о них
заботиться. Корми и
оберегай их, уделяй им столько внимания, сколько они заслуживают. Попробуй
забыть или просто не
обратить внимания на один из таких важных снов - и солдат умрет. А этот твой сон
особенный. Ты
непременно должен как можно подробнее записать все, что помнишь из него и
перечитывать
написанное до тех пор, пока не осознаешь, насколько все это важно. И, ради всего
святого, береги этот
сон как зеницу ока, постарайся его сохранить. Поверь мне, он тебе еще ой как
пригодится.
Да, разумеется, "Малыш карате" - чушь на постном масле, но тебе было
даровано подлинное
понимание, Гарри, а ты тогда забыл об этом и вспомнил только сейчас. Как будто
сон приснился тебе
только потому, что ты на ночь переел остренького.
Помимо "путешествий" и уроков игры на кларнете Венаск постоянно заставлял
меня заниматься
аутогенной тренировкой, дабы вернуть на землю трепещущего воздушного змея моего
сердца и создать
в доме моей жизни новую тихую комнату. Конечно, проще всего было бы наврать вам
сейчас с три
короба - мол, время, проведенное с ним, было исполнено удивительных событии,
насыщено
глубочайшими афоризмами, каждый мой шаг сопровождали поразительнейшие озарения.
Но нет,
Венаск работал несколько иначе. Иногда он действительно использовал магию, и
порой у меня просто
отваливалась челюсть, а по спине будто пробегали целые полчища ящериц с ледяными
лапками. Но, как
правило, лечение заключалось в обычных негромких беседах и легких шутках. Я
просто убежден, что
всех истинно великих учителей отличают две вещи, перевешивающие все остальное -
умение ясно
объяснять и доброжелательность, которую ты чувствуешь чуть ли не физически.
Шаман, учитель... непременно должен быть человеком глубоким и всегда
доброжелательным. Но
ни в коем случае не тем модным ныне полудьяволом-полуангелом, интригующий образ
которого так
удобен, но совершенно не отвечает назначению. Дело в том, что, хотя методы,
применяемые истинными
учителями, странны, необычны, а порой и просто пугающи, эти люди обязательно
знают о нас нечто
такое, чего мы сами о себе не знаем- их мозги работают несколько иным образом,
нежели наши. И,
самое главное, за всем их странным поведением кроется лишь доброе намерение
вернуть наше духовное
состояние в норму.
После знакомства с Венаском мне приходилось встречаться и с другими так
называемыми
шаманами - а еще я кое-что читал о них. Вот только все они были какими-то
ненастоящими. На
поверку эти люди оказывались попросту злонамеренными приспособленцами, правда,
очень хитрыми и
обладающими острой интуицией - они сходили за духовных наставников лишь
благодаря некоторым
экстрасенсорным способностям. На самом же деле, грош цена таким экстрасенсам.
Кто-то где-то
заметил, что нам следует научиться различать оккультное и религиозное,
волшебство и истинную
духовность. Порой все это неразрывно связано - например, многие святые способны
творить чудеса.
Но они никогда не пользуются этими своими возможностями - более того, считают их
всего лишь
побочным эффектом на пути к истинной цели, которой является духовное
совершенствование.
Позвольте, я расскажу вам еще одну, последнюю историю о Венаске. Я тогда
уже поправился, и
старик стал готовиться к отъезду в Лос-Анджелес, хотя даже словом не обмолвился
об оплате. Тогда я
сам напрямик спросил у него, сколько я ему должен. Венаск ответил, что обычно
берет пять тысяч
долларов, но, поскольку я знаменитый архитектор, он бы предпочел, чтобы я
спроектировал для его
дома новую кухню. Мол, нынешняя уже стара и слишком полна печальных воспоминаний
о счастливых
деньках, которые он проводил там с покойной женой.
- Ну вот, Гарри, теперь твоя очередь определить, что я собой представляю.
Попробуй угадать,
какого рода среда подходит мне больше всего.
- Это что, тоже часть моего лечения?
- Нет. Просто мне нужна новая кухня, а для тебя это отличный способ снова
заняться делом.
Желательно что-нибудь небольшое и со вкусом.
Я вместе с ним отправился в Лос-Анджелес взглянуть на его жилище. Оно не
произвело на меня
особого впечатления. Сам дом был послевоенной постройки, в псевдоиспанском
стиле, но хуже всего
он выглядел изнутри: просто халупа, самый настоящий хламовник. Все слишком
пестрое, излишне
яркое, чересчур много разношерстной мебели, предметы которой совершенно не
сочетались друг с
другом. Создавалось впечатление, что в доме обитает то ли какой-то шизофреник с
Таити, то ли
любитель до всяческого разнообразия, но совершенно невосприимчивый к цветам, за
исключением
синего и желтого.
Дальше - хуже. Венаск с нескрываемой гордостью сообщил, что дом украшала
его жена и после
ее смерти он не изменил тут ни единой мелочи.
Кухня была оформлена в том же духе. Единственным и очень трогательным ее
отличием было то,
что она, очевидно, являлась любимым и самым обжитым помещением во всем доме.
Нетрудно было
представить в ней пожилых супругов: Венаска, прислонившегося к холодильнику, и
его жену, суетливо
накрывающую на стол. Только тут мне стало понятно, почему Венаску так хочется,
чтобы я как-то
изменил черты чересчур знакомого лица этой кухоньки.
- Какой бы стиль ты предпочел, Венаск? Сексуальный? Средиземноморский?
- Интересно, неужели даже кухня может быть сексуальной?
- Конечно. Белая. С серебром. Элегантная.
- Ты, Гарри, будто операционную описываешь. Слушай, мне же не миндалины
здесь удалять.
Нет уж, спроектируй лучше что-нибудь уютное и живое.
Мне приходилось проектировать здания, которые, будучи еще на бумаге,
затмевали любые
соседствующие постройки как своим внешним видом, так и размерами. Особняки,
небоскребы, фабрики
- да всего не перечесть. Но спроектировать для старика какую-то дурацкую
двенадцатифутовую
кухню показалось мне едва ли не делом чести. Он столько сделал для меня, поэтому
я, естественно,
хотел отблагодарить его. Когда же я признался ему в этом, он лишь потрепал меня
по щеке и заметил:
- Главное, не забудь оставить место для микроволновой печи.
Первым на ум мне пришел Адольф Лоос* [Адольф Лоос (1870-1933) - выдающийся
архитектор и
дизайнер австрийского модерна, теоретик и пропагандист функциональной
архитектуры, противник
функционально неоправданных архитектурных форм и декоративных украшений.
Австрийский
архитектурный модерн вообще отличался определенной сдержанностью в применении
декора, который
обычно не играл главную роль в создании внешнего облика здания, а использовался
в качестве
композиционного акцента или орнаментального обрамления больших плоскостей стен.
В проектах
Лооса рациональная планировка и простая геометрическая форма (гладкие стены без
декора)
предвосхищали европейский функционализм 1920-х гг.]. Венаску наверняка
понравится его стиль...
Чистая простота, ведущая прямо к сути. Я показал старику эскизы, но тот лишь
отрицательно помотал
головой:
- Нет, Гарри, в таком доме и простудиться недолго. Этот человек, видно,
забывал о своем сердце.
Вот какая участь постигла короля венской архитектуры двадцатого века.
Гауди* [Антонио Гауди (1852-1926) - выдающийся испанский архитектор,
наиболее ярко
соединявший декоративные тенденции модерна с формами каталонского барокко,
результатом чего
являлись сложные композиции с обилием кривых линий и декора. Стремился выявить
конструктивные
возможности новых строительных материалов, умело использовал рельеф и природные
условия
участка, а также доводил до крайности поиски сложной конфигурации плана и
необычной объёмнопространственной
композиции здания. Для Гауди характерны криволинейные
архитектурные формы,
часто подражавшие скалам или формам растительного и животного мира, декоративная
насыщенность
внешнего облика здания (использование цветной майолики и т. д.). Основные
постройки Гауди
находятся в Барселоне; наиболее знаменитая из них - собор Ла Саграда Фамилиа,
строительство
которого началось в 1886 г. и продолжается, с переменным успехом, до сих пор.]
оказался "слишком
мрачным", а работы Франка Гери* [Франк Гери (наст, имя Эфраим Голдберг; р. 1929)
- американский
архитектор и дизайнер, лауреат Прицкеровской премии 1989 года. Родился в Канаде,
но с 1947 г. живет
в Калифорнии. Как для его ранних работ, изготавливавшихся из фанеры,
гофрированного железа,
колючей проволоки и пр., так и для поздних, более строгих творений определяющим
является понятие
постмодернистской деконструкции. По утверждению самого Гери, его работы следует
соотносить,
скорее, со скульптурой и живописью (например, знаменитого коллажиста
шестидесятых годов Роберта
Раушенберга), чем собственно с архитектурой. Другие очевидные источники влияния
- дадаизм,
русский конструктивизм. В работах Гери налицо динамическое напряжение между
"высоким"
искусством формальной композиции и "низкими" исходными материалами. Основные
сооружения:
студия и дом Рона Дэвиса (Малибу, Калифорния, 1970-1972), "Детский музей" (ЛосАнджелес,
1979),
Иельский институт психологии (Нью-Хейвен, Коннектикут, 1985-1989), ресторан
"Фишданс" (Кобе,
Япония, 1987), мебельная фабрика "Витра" и ее музей (Вайль-ам-Рейн, Германия,
1987-1989),
Американский центр в Париже (1988), концертный зал компании Уолт Дисней (ЛосАнджелес,
1989),
художественный музей университета Миннесоты (Миннеаполис, 1990).] напомнили
Венаску "изгородь
вокруг школы".
Интересно, а что шаман думает о работе самого Гарри Радклиффа?
- Некоторые из зданий прекрасны, но многие похожи на лампочку, которую
забыли выключить,
когда наступило утро, или на телефон, понапрасну заливающийся в пустой квартире.
Мало того, что я почувствовал себя уязвленным, так еще и не мог взять в
толк, о чем это он. Какая
лампочка? Какая пустая квартира? Впоследствии я обнаружил, что слова эти были
позаимствованы им
из дневников Кокто, причем практически дословно. Но сие ни в коей мере не
помогло мне понять, что
Венаск имел в виду. И только много позже, очутившись в Сару и разглядывая
предполагаемое место
строительства собачьего музея, я вдруг осознал. Пространство всегда можно
заполнить формой, но в
сущности это то же самое, что заполнить пустую комнату светом - т. е. какой в
этом смысл, если нет
никакого смысла в самом свете? Или нет никого, кто услышал бы телефонный звонок?
Хотя впрямую
он ничего такого и не сказал, я уверен: Венаск считал, что я добился славы
заумностью своего
творчества, в то же время совершенно не используя (или сознательно не принимая в
расчет) самые
сильные стороны своего таланта.
Итак, мне был брошен вызов. Я просто обязан был спроектировать Венаску
такую кухню, чтобы
даже у него от удивления глаза на лоб полезли. Я демонстрировал ему работы самых
разных
архитекторов, таких как Брюс Гофф* [Брюс Гофф (1904-1982) - американский
архитектор,
обладающий, скорее, культовой, нежели широкой известностью. Как и Франк Ллойд
Райт (1867-1959),
под большим влиянием которого находился, формального архитектурного образования
не получил.
Также в раннем творчестве Гоффа заметно влияние художников Обри Бердслея (18721898)
и Густава
Климта (1862-1918), архитекторов Эриха Мендельсона (1887-1953) и Йозефа Гофмана
(1870-1956).
Работы Гоффа отличает эклектичность, а со второй половины пятидесятых годов -
откровенная
фантасмагоричность. Первый дом спроектировал в 15 лет. Основные сооружения:
методистскоепископальная
церковь на Бостон-авеню (Талса, Оклахома, 1926-1929), Коул-хаус
(Парк-Ридж,
Иллинойс, 1939-1940), Ледбеттер-хаус (Норман, Оклахома, 1947-1948), Прайс-хаус
(Бартлсвилл,
Оклахома, 1956-1958), Гутман-хаус (Галфпорт, Миссисипи, 1958-1960), Николь-хаус
(Канзас-сити,
Миссури, 1965-1967), музей японского искусства Син-Энкан (Лос-Анджелес, 19781988).],
Ричард
Майер и даже Даниэль Либескинд* [Даниэль Либескинд (р. 1946) - архитектор,
радикальный деконструктивист.
Родился в Лодзи (Польша), впоследствии гражданин США. С конца
восьмидесятых
годов живет и работает в Германии. В 1995 г. выступил дизайнером берлинского
варианта выставки
"Москва - Берлин, 1900-1950 гг." (московский вариант выставки оформлял годом
позже Борис
Мессерер). Едва ли не каждый проект Либескинда вызывал яростную полемику. Первым
его зданием,
строительство которого удалось довести к настоящему времени до конца, явился
открытый в
Оснабрюке (1998) мемориальный музей художника Феликса Нуссбаума (1904-1944),
погибшего в
Аушвице. В октябре 2000 г. должен открыться Еврейский музей в Берлине, ставший
задолго до
завершения строительства объектом наиболее ожесточенной полемики за всю
творческую биографию
Либескинда.]. Показывал здания, мебель, кухонную утварь. Мне необходимо было
получить хотя бы
отдаленное представление о том, что ему нужно. Но помощи я ждал зря.
- Я сам не знаю, чего хочу, Гарри. Хочется обыкновенную кухню, где я мог бы
готовить вкусную
еду, где я и мои зверушки могли бы просто посидеть и отдохнуть...
После этого я наконец принялся за дело и нарисовал кухню. Черно-белая
плитка, мебель из клена,
немецкая утварь из нержавеющей стали. Несколько оригинальных идей, парочка
сюрпризов. В конце
концов, я остался доволен. Чего никак не скажешь о Венаске.
- Это все ерунда, Гарри. Такое годится для кого угодно. А я хочу кухню,
которая была бы только
моей. Готовить-то здесь предстоит мне - Венаску, а не какой-нибудь знаменитой
кулинарке вроде тех,
что по телевизору советы дают. Я вижу эскиз кухни Гарри Радклиффа, мистера
Знаменитого
Американского Архитектора. Вот только ты, похоже, совсем забыл, что это не твой
дом, а мой!
Он редко сердился, но в тот момент его глаза метали молнии, словно Венаск
вознамерился
испепелить меня и мой проект одним взглядом. Мне даже стало немного стыдно, хотя
я совершенно
искренне считал, что в своей работе пытался следовать именно его вкусам.
- Знаешь что, Гарри? Дай-ка мне тысячу долларов. Выпиши чек прямо сейчас.
Я, совершенно не задумываясь, выписал чек и протянул ему. Он взглянул на
бумажку, кивнул и
сунул чек в карман.
- Давай договоримся: если следующая твоя работа мне опять не понравится, ты
выпишешь мне
еще тысячу долларов. И так каждый раз до тех пор, пока у тебя не получится.
Понимаешь? Может, хоть
так ты чему-нибудь научишься.
- Но, Венаск, этот эскиз я делал...
- Замолчи! Замолчи и принимайся за работу! С твоим сумасшествием покончено.
Так что
оправданий у тебя больше нет. И помни - с тебя по тысяче долларов за каждый раз,
когда ты будешь
делать эскиз не для меня, а для себя!
Я работал как одержимый паранойей студент, готовящийся к выпускному
экзамену. Едва ли не
сутки напролет думал только о кухнях, набросал эскизов больше, чем для
сорокаэтажного "АндромедаЦентра"
в Бирмингеме. И только когда полностью уверился в том, что уж на этот
раз у меня
получилось, решился отправиться к старику. С волнением я вручил ему эскиз,
который, согласно моему
твердому убеждению, непременно должен был попасть в точку.
В общем и целом, я перетаскал ему таким образом семь эскизов, вылившихся в
семь чеков по
тысяче долларов каждый. Однажды, выписывая чек номер шесть, я про себя подумал,
что старик в
итоге заработал не только бесплатный проект кухни, но и на две тысячи долларов
больше, чем запросил
вначале.
- Ну и повезло же мне, Гарри! - сказал Венаск, забирая тот чек. - Могу
спокойно доить такого
богатого и знаменитого архитектора!
Именно тогда я в первый раз осознал, что он в состоянии читать мои мысли.
Это немного смутило
меня, но ничуть не удивило.
Его реакция на мой седьмой набросок была особенно оригинальной. Мы как раз
сидели во
внутреннем дворике его дома, а свинья и пес пристроились возле нас. Он взял
эскиз, мельком глянул на
него, после чего бросил на землю прямо между своими любимцами.
- Ну, ребята, а вы что насчет этого думаете? Свинья шумно понюхала рисунок
и снова опустила
голову. Бультерьер поднялся, подошел к рисунку и начал равнодушно мочиться прямо
на мое творение.
Делал он это так долго, что через некоторое время моча потекла с дорогой бумаги
на бетонные плиты
двора.
- Какого черта ты от меня добиваешься! - не выдержал я. - Я стараюсь изо
всех сил! Ну не
нравится тебе ничего, я-то тут при чем?! Ты просто ни хрена не понимаешь в
архитектуре.
- Гарри, если хочешь, можешь снова cпятить, только будь добр, не сволочись.
Ты меня
утомляешь.
Я сердито вскочил:
- Я в своем уме, Венаск. Я выкладываюсь на все сто процентов. И мне
наплевать, что ты такой
умный. Ты не умеешь видеть.
- Ладно, ладно, иди... Жду не дождусь очередной тысячедолларовой картинки.
- Он вальяжным
жестом отпустил меня и, наклонившись, начал гладить свою свинку.
После этого мы не разговаривали целых два дня. Все это время я почти не
выходил из комнаты,
делая эскиз за эскизом в яростном желании "ужо я докажу этому сукину сыну! ". И
что же породила
моя творческая ярость? Да почти ничего. Только потом я понял: скорее всего, он
нарочно выводил меня
из себя, чтобы проверить, способен ли я взбеситься, не лишаясь рассудка.
Еду он выносил и ставил на стол во дворе - как обычно, сэндвичи и, как
всегда, просто
объедение, - а сам уходил в дом. За эти два дня мы с ним сталкивались всего
несколько раз в холле, и
он либо подмигивал мне, либо полностью меня игнорировал - причем бесило меня и
то, и другое.
О, как мне хотелось наконец попасть в точку, как жаждал я заслужить его
одобрение! Далеко не
всегда те, от кого мы ждем окончательного и крайне необходимого нам одобрения, -
наши родные
отцы. Вам очень повезло, если вы смогли распознать нужного человека. В противном
случае, пол в
комнатах нашей жизни постепенно покрывается пылью смятения и
неудовлетворенности.
Мне повезло, но это ничуть не облегчало мою задачу. Чем спокойнее и
естественнее вел себя
Венаск, тем больше я бесновался. А если ему в самом деле известно нечто крайне
важное для меня?
Неужели мои эскизы настолько плохи, что он способен бросить мой т
...Закладка в соц.сетях
