Жанр: Фантастика
За стенами собачьего музея
...ся, мог читать, хотя
никогда этому не учился. Темно-коричневые шарики стали нотными знаками на
подернутой рябью
"нотной бумаге", и я вдруг совершенно ясно услышал записанную ими мелодию.
Возвышенную
музыку, исполненную величайшего смысла. Позднее Венаск объяснил, что это была не
музыка, это был
я сам, только правильно записанный.
- Но ведь это действительно отдает шестидесятыми! Кто же так расположил их,
пока мы сидели
на дне бассейна?
- Не надо все время умничать, Гарри. Это ведь как клетчатый пиджак - к
чему-то он идет, а с
другой рубашкой выглядит сущим дерьмом. Хочешь задать важный для себя вопрос -
задавай. Не
прячься ты под этот пиджак.
- Извини. Так кто же написал на воде эту музыку?
- Бог.
- Прости, но в Бога я не верю.
- Тогда кто? Мантовани* [Аннунцио Паоло Мантовани (1905-1980) - знаменитый
дирижер,
руководитель эстрадного оркестра; в течение 30 лет являлся столпом жанра easylistening.
Родился в
Венеции (его отец играл первую скрипку в оркестре миланского оперного театра Ла
Скала,
дирижировал которым Артуро Тосканини (1867-1957)), но с семи лет жил в Англии.
Перед Второй
мировой войной приобрел известность концертными выступлениями и на Би-би-си,
после войны
сосредоточился на записи - сначала преимущественно, а вскоре и окончательно. Уже
в первом своем
суперхите, "Шармен" (1951), Мантовани использовал характерный звуковой эффект
"каскада
струнных", с которым его имя, главным образом, и ассоциируется. "Говорят, Ричард
Никсон любил
слушать Мантовани, решая мировые проблемы" (Дж. Кэрролл, из интервью). По
инициативе детей
Мантовани, через три года после смерти маэстро был организован оркестр его
имени, который
продолжает выступать и записываться до сих пор.]?
- Ты, Венаск. Ты для меня самое близкое подобие Бога, хотя раньше я всегда
считал, что Бог -
это огромное здание. Стоит встать рядом с "Сокровищницей" * ["Сокровищница"
(Эль-Хазне Фара -
"Сокровищница фараона") - название, данное бедуинами усыпальнице в Петре,
вырубленной прямо в
скале красно-розового песчаника. Усыпальница предназначалась для набатейского
правителя и внешне
напоминает греческий храм. Венчающая фасад урна (где, как полагали бедуины,
хранятся сокровища
фараона) - символ набатейских погребальных культов. Многие могли видеть данное
сооружение в
заключительной части фильма Стивена Спилберга "Индиана Джонс и последний
крестовый поход"
(1989), где оно выступает в роли храма, скрывающего Святой Грааль. Петра (греч.,
буквально "скала";
современный город Вади-Муса в мухафазе Маан, Иордания) - древний город к югу от
Мертвого моря,
по пути к Акабскому заливу. Окружен скалами и расположен на каменной террасе,
прорезаемой с
запада на восток "долиной Моисея" (Вади-Муса), где, по преданию, Моисей извлекал
воду из скалы.
Возник, вероятно, в конце II тысячелетия до н. э. В первой половине I
тысячелетия до н. э. Петра
являлась столицей государства Эдом, которое в 312 г. до н. э. было завоевано
племенем набатеев. В
греко-римское время Петра - один из основных перевалочных пунктов для товаров из
Аравии и
Индии; связана караванным путем с Вавилоном. В 106 г. н. э. завоевана Римом и
включена в состав
новой провинции Аравия. В конце III в. утратила торговое значение. В
окрестностях Петры обнаружен
комплекс (территория около 3 кв. км) из тысячи с лишним разновременно
вырубленных в отвесных
скалах усыпальниц, святилищ, храмов, жилых домов, общественных сооружений,
амфитеатр римского
времени (на 3 тыс. зрителей).] в Петре или с мендельсоновской Башней Эйнштейна*
[Башня
Эйнштейна (1919-1921) - башня оптического телескопа Потсдамской обсерватории,
шедевр
архитектуры немецкого экспрессионизма. Построена Эрихом Мендельсоном (18871953),
примыкавшим перед Первой мировой войной к мюнхенской художественной группе
"Синий всадник".
По проекту, башню предполагалось сделать целиком железобетонной, однако из-за
нехватки материала
пришлось ограничиться кирпичной конструкцией с бетонной облицовкой.] и сразу
чувствуешь - нет
на свете ничего более вечного или близкого к Богу.
Он нетерпеливо дернул головой, словно разговаривал с умственно
неполноценным.
- "Воображению легче совладать с архитектурой, нежели с человеком", сказал
кто-то. А знаешь,
почему так, Гарри? Потому что здание всегда определенной высоты. Каким бы
высоким оно ни было,
где-нибудь оно все равно кончается. Бог же не кончается никогда. И человек тоже,
- особенно если
развивается в правильном направлении. Бессмертие - это тебе не какие-нибудь там
сто или двести
этажей. Бессмертие - это вечность.
Определив, что спятил я вовсе не настолько безнадежно, как кажется, Венаск
сразу повез меня в
Санта-Барбару покупать кларнет.
- Видишь ли, Гарри, настоящие безумцы - люди исключительно
целеустремленные. Они всегда
прокладывают собственные пути, а потом день и ночь блуждают по ним. Ты же всего
лишь ненадолго
свернул с автострады, чтобы обследовать окрестности.
Никогда в жизни я не испытывал ни малейшего желания научиться играть на
каком-нибудь
музыкальном инструменте. Правда, признаюсь честно, в колледже мне очень хотелось
стать участником
рок-группы - но и то в основном из-за девушек как бесплатного к тому приложения.
А в остальном
музыка обычно служила мне лишь в качестве фона во время работы - или как
средство поднять
настроение, когда я уединяюсь с женщиной либо переживаю упадок духа.
Венаск утверждал, что двадцатый век, в общем-то, не переносит тишины - мол,
именно поэтому
нас постоянно окружает столько раздражающего или бесполезного шума (и музыки).
- В прежние века люди наслаждались тишиной, любили вглядываться в небо. А в
наше время
люди взирают на небеса, думая только о том, чего бы этакого туда запустить.
Тишина ушла: у человека в распоряжении нет ни минутки, когда бы он мог
поразмышлять или
просто посидеть спокойно. Возьмем, к примеру, кабину лифта. Раньше лифт можно
было остановить
между этажами и несколько драгоценных мгновений посвятить мыслям о предстоящем
разговоре или
воспоминаниям о недавних событиях. Теперь же заходишь в лифт и оказываешься в
тесном ящике, где
тебя тут же оглушает какая-нибудь мелодия. А кнопка ожидания на телефоне? Что ты
слышишь, пока
твоего собеседника где-то ищут?
Что уж тут говорить о полной профанации самой идеи музыки, слушать которую
сосредоточенно
ты должен хотеть! Ты же ее терпишь, стараешься не обращать на нее внимания,
ожидая, пока ответят на
твой звонок.
Я научу тебя читать ноты, Гарри, научу тебя играть. Таким образом, ты
больше узнаешь о себе. И
самое главное - музыка станет тем, на чем ты сможешь сосредоточиться, когда
почувствуешь, что
снова теряешь разум.
- А что, я снова его потеряю?
- Только если сам того пожелаешь. Тут уж никто не в силах тебе помешать.
Человеку доступна
роскошь выбирать: хочет он лишаться рассудка или нет.
Несколько месяцев спустя мы с Венаском смотрели по телевизору фильм "Малыш
карате". Ну и
чушь! Мудрый старик с таинственного Востока (старик сей несмотря на возраст без
труда ломает
голыми руками толстенные доски) ведет подростка по Дороге Желтого Кирпича
просвещения через
афоризмы и апофегмы, которые звучат довольно неплохо до тех пор, пока не
начинаешь осознавать - а
это происходит минут через десять просмотра, - что и сам с легкостью мог бы
придумать ничуть не
хуже.
Однако Венаску фильм явно пришелся по душе - как, впрочем, и львиная доля
всего того, что
вообще показывают по телевизору. В жизни не встречал человека, любящего
телевидение больше, чем
он, хотя это никак не увязывалось с тем представлением, которое у меня сложилось
о Венаске за время,
проведенное вместе с ним.
- Гарри, ну что плохого в картине о мальчишке, который в конце концов
находит свой центр?
Пускай Голливуд, так что с того? Ведь ради этого мы и смотрим фильмы.
- Но ты же лучше других знаешь, что на самом-то деле все это работает!
Неужели ты можешь
спокойно сидеть и смотреть, как просвещение подается походя, словно гамбургеры?
Этакая закусочная:
подходишь к окошку и заказываешь нирвану с жареной картошкой.
- Ну-ка, Гарри, закрой глаза. Пришло время снова попутешествовать. Хочу
тебе кое-что
показать.
"Путешествием" Венаск называл способ заставить человека вернуться в
прошлое. Обычно он
приказывал мне закрыть глаза, и через несколько мгновений я оказывался в одном
из самых темных
уголков своей жизни, заново переживая события, о которых не вспоминал лет
двадцать.
- А знаешь, существует целая наука, как правильно падать.
Я упорно разглядывал камеру, боясь отвести глаза хоть на секунду, а он тем
временем с трудом
вставал с пола. Его ассистентка стояла рядом, но даже пальцем не пошевелила,
чтобы помочь - знала:
он хочет подняться сам, подняться, добившись хоть небольшой победы после
тяжелого поражения,
каким стало третье падение за то недолгое время, что мы с отцом находились в его
студии.
Роберт Лейн-Дайер стал первым в моей жизни гомосексуалистом (надеюсь, вы
меня правильно
поняли). Поскольку мне тогда было всего восемь лет, я еще не осознавал, что с
ним "не так"... Ну, разве
жесты его были чуть более театральны, чем у других мужчин, речь более
отточенной, а голос немного
приторным. Но я ведь привык к южному акценту отца и к его привычке ставить локти
на стол. Привык
к приятелям отца, ведущим одинаковые разговоры о деньгах, женщинах и политике.
Привык к их
басовитому похмыкиванию или раскатистому, гневному рычанию.
Лейн был голубым. В наши дни говорить так о человеке нехорошо - это все
равно что назвать
женщину шлюшкой, но, с другой стороны, нельзя не признать, что в мире существуют
и голубые, и
потаскухи. Однако голубой, которому я позировал перед камерой, был одним из
самых знаменитых
фотографов в мире. Лишь поэтому в те мрачные дни республиканского засилья
пятидесятых ему было
позволено бросать вызов всему миру своей гомосексуальностью. И когда я сейчас
представляю, каким
мужеством нужно было обладать, чтобы вести себя так в 1957 году, меня охватывает
благоговейный
ужас.
Мой отец, который уже тогда был богат и влиятелен, решил, что настала пора
заказать мой
фотопортрет. Будучи преданным и жадным читателем журналов, он пролистывал мамины
"Вог" и
"Харперс Базар" не менее тщательно, чем она сама. На основании увиденных там
фотографий он и
выбрал Лейн-Дайера, чтобы увековечить меня.
После наведения соответствующих справок и необходимых переговоров в одно
прекрасное
июльское утро мы с папой оказались перед внушительной входной дверью весьма
привлекательного
богатого особняка в Грэ-мерси-парк. А по дороге, еще в такси, мне было сказано,
что фотограф,
возможно, и "гомик", но меня это волновать не должно.
- А гомик - это кто, па?
- Мужик, только наоборот.
- "Мужик" наоборот будет "кижум". А "гомик" - "кимог".
- Приедем, сам поймешь, что я имею в виду.
Человек, которого я увидел, был очень болен. Правда, он сам открыл дверь и
с улыбкой пожал нам
обоим руки. Но сколь мало оставалось в нем света! Он напомнил мне фонарь, огонек
в котором едва
теплится.
На вид ему было лет тридцать пять, он был среднего роста и довольно
хрупкого телосложения. На
лоб ниспадала волнистая челка светлых волос, похожая на пушистую запятую. Из-под
челки смотрели
зеленые глаза - довольно большие, но глубоко запавшие и потому казавшиеся
значительно меньше.
Истинный их размер я оценил, лишь внимательно приглядевшись к этому необычному
человеку. А
приглядываться я начал сразу же, поскольку мне страшно хотелось понять, что же
такое "гомик".
Кроме того, Лейн-Дайер стал первым в моей жизни человеком, который назвал меня
не иначе как
"мистер Гарри".
- Ага, вот и Радклиффы прибыли! Как поживаете, мистер Гарри?
- Спасибо, хорошо, мистер Лейн. То есть мистер Дайер.
- Называй меня, как хочешь. Можно просто Боб. И тут он упал.
Просто "бум", и все! Совершенно неожиданно. Он не оступался, не махал
руками: еще мгновение
назад стоял перед нами, а в следующее - неряшливой кучкой валяется на полу.
Естественно, я
рассмеялся. Решил, что он так притворяется ради меня - дурацкая детская шутка.
Может быть, это и
имел в виду отец, говоря, что гомик - тот же мужик, только наоборот?
Однако отец так ткнул меня локтем под ребра, что я аж вскрикнул от боли.
Тогда как Лейн-Дайер, все еще лежа на полу, взглянул на моего отца снизу
вверх и сказал:
- Ничего страшного. Он просто не так меня понял. Я довольно часто падаю. У
меня опухоль
мозга, и из-за нее со мной происходят разные непонятные вещи.
Я перевел взгляд на отца, надеясь, что он мне все объяснит. Мы с ним
дружили, и обычно он был
со мной достаточно откровенен, но на сей раз отец лишь слегка мотнул головой,
что означало: "Потом
объясню". А посему я снова обернулся к фотографу и стал ждать, что же он будет
делать дальше.
- Входите же, надо подготовиться к съемке. - Лейн-Дайер медленно поднялся с
пола и повел
нас вглубь дома.
Я по сию пору помню всю обстановку: темная мебель "Миссия" * ["Миссия"-
стиль
американской мебели начала XX века. Изготавливалась, как правило, из темного
мореного дуба и была
призвана имитировать мебель испанских католических миссий в Калифорнии;
отличалась нарочито
грубоватым дизайном и некоторой вытянутостью по вертикали.], повсюду изделия из
разноцветного
стекла - Штойбен* ["Штойбен"- стекольное производство, основанное в Корнинге
(штат Нью-Йорк)
Фредериком Кардером и Т. Г. Хоукзом; в 1918 г. приобретено компанией "Corning
Glass Works".
Наиболее характерные материалы - "аврин" (цветное стекло с радужной
полупрозрачной полировкой),
"интарсия" (хрусталь с неяркой инкрустацией). С тридцатых годов начался выпуск
изделий из нового
сорта бесцветного свинцового хрусталя, и впоследствии этот материал стал
профилирующим.], Лалик*
[Рене Лалик (1860-1945) - французский ювелир, в изделиях которого широко
применялось стекло;
значительно повлиял на "арт-нуво" (французское название стиля модерн). Свою
фирму основал в
Париже в 1885 году. Привлек большое внимание на Парижской международной выставке
1900 года.
Едва ли не лучшие свои работы изготовил по заказу знаменитой актрисы Сары Бернар
(1845-1923). В
1910 г. открыл фабрику по производству изделий из стекла. Получив заказ на
флаконы для духов,
разработал стиль фасонного стекла, с которым его имя обычно и ассоциируется:
шершавая, словно
подернутая льдом поверхность, замысловатые или даже фигуративные рельефные
узоры, иногда
цветная инкрустация. Такие изделия были чрезвычайно модны в двадцатые годы.
Лалик активно
пропагандировал использование стекла в архитектуре, выпускал светильники и
другие элементы
внутреннего убранства.], Тиффани* ["Тиффани"- компания, основанная , в 1878 году
Луи Камфортом
Тиффани (1848-1933), видным художником-модернистом, мастером прикладного
искусства,
декоратором, дизайнером, филантропом, сыном знаменитого нью-йоркского ювелира
Чарльза Льюиса
Тиффани (1812-1902). Международную известность получили изделия Л. К. Тиффани из
"фаврила"
(неологизм от лат. faber - мастер) - радужного стекла прихотливой формы, иногда
в сочетании с
бронзовыми сплавами и другими металлами. Продукция Тиффани была очень популярна
в 1890-1915
гг.; в шестидесятых годах производство возобновилось.], - которые вбирали в себя
свет и тут же вновь
разбрасывали его вокруг, услаждая взор восхитительными, сложными переливами.
На стенах висели некоторые из самых знаменитых его фотографий: Феллини и
Джульетта Мазина
за обедом на съемках "Дороги". Велосипедисты в гонке Тур-де-Франс, тесной кучкой
несущиеся по
улицам Парижа, а над ними на заднем плане, подобно какому-то чудовищному
металлическому голему,
нависает Эйфелева Башня.
- А это вы сами снимали?
- Конечно.
- И это президент Эйзенхауэр?
- Верно. Он специально пригласил меня в Белый Дом, чтобы я его снял.
- Вы были в Белом Доме!
- Ну да, пару раз.
Я не знал, кто такой Феллини, да и на велосипеде мог мчаться кто угодно, но
вот получить
приглашение в Белый Дом, чтобы сфотографировать самого президента Эйзенхауэра,
согласно моим
понятиям, означало быть очень-очень важной персоной. После этого я вслед за
Бобом отправился в его
студию.
Уже потом в автобиографии Лейн-Дайера я прочитал, что он просто-таки
ненавидел, когда его
называли не Робертом, а как-нибудь иначе. Но для восьмилетнего парнишки "Боб" -
это пара удобных
поношенных джинсов, тогда как "Роберт" - черный шерстяной костюм, в котором тебя
заставляют по
воскресеньям ходить в церковь, или имя дальнего кузена, которого с первой же
встречи начинаешь
ненавидеть.
- А как вы меня будете снимать?
- Входи, я тебе покажу.
Студия оказалась местом, ничем не примечательным. Повсюду - специальные
лампы и
рефлекторы, но ничего такого уж особенного, ничего многообещающего: лишь
несколько фотокамер,
как бы подчеркивающих, что здесь занимаются делом, и безмолвно призывающих вести
себя
сдержаннее. Но мне тогда было всего восемь лет от роду, и быть
сфотографированным столь
знаменитым человеком казалось мне воздаянием должного, комбинацией того, что мне
причиталосьведь
я был Гарри Радклиффом, третьеклассником, настоящим сыном своего отца,
богатого и доброго
человека, желания которого- закон. В восемь лет человек весьма серьезно
относится к тому, что
должен ему мир: цивилизация начинается прежде всего в твоей комнате и уже оттуда
распространяется
по миру.
- Присядь-ка вот сюда, Гарри
Миловидная ассистентка по имени Карла начала расхаживать по студии,
устанавливая камеры и
штативы, время от времени с улыбкой поглядывая на меня.
- Гарри, а кем бы ты хотел стать, когда вырастешь? Подняв голову и
убедившись, что Карла
смотрит на меня, я твердо заявил:
- Мэром Нью-Йорка.
Лейн-Дайер провел ладонями по своей шевелюре и, ни к кому конкретно не
обращаясь, заметил:
- Ну разве не скромняга-парень?
Отец, услышав это, расхохотался. Я не совсем понял, в чем дело, но если
папа смеется, значит, все
в порядке.
- Посмотри-ка на меня, Гарри. Отлично. А теперь взгляни вон туда, на
фотографию собаки.
- А что это за порода?
- Умоляю, шеф, помолчи минуточку. Вот закончу, тогда и поболтаем.
Я попытался хоть краешком глаза подсмотреть, чем он там занимается, но
глаза никак не
скашивались. Я начал было поворачивать голову...
- Не двигайся! Замри! - ВСПЫШКА. ВСПЫШКА. ВСПЫШКА. - Прекрасно, Гарри.
Теперь
можешь повернуться. Это грифон* [Грифон - редкая французская порода охотничьих
легавых собак,
внешне напоминают терьера. Рост средний, шерсть жесткая и курчавая, серокоричневый
окрас.
Используется при охоте на пернатую дичь и как гончая собака при охоте на зайца,
лису, косулю. Кроме
большого вандейского грифона, отличают, например, брюссельского грифона -
декоративная
карликовая порода.]. - ВСПЫШКА. ВСПЫШКА.
- Где?
- Та собака на снимке.
- А-а-а-а... Вы уже закончили меня снимать?
- Не совсем. Потерпи еще чуть-чуть.
Но где-то посредине съемок он снова рухнул на пол.
- Видишь ли, умение падать - это настоящая наука Когда постоянно брякаешься
вот так, как я,
безо всякого предупреждения, просто "плюх" и все, то после нескольких падений
привыкаешь в полете
схватывать взглядом и забирать с собой столько, сколько успеешь, Рисунок на
портьерах- все, что
успеваешь захватить глазами, как рукой... Главное - никогда не падать с пустыми
руками. И не бояться
падения. Понимаешь, что я имею в виду, Гарри?
- Нет, сэр. Не очень.
- Ну ничего, ничего. Посмотри-ка на меня.
Есть в умирающих нечто такое, что чувствуют даже дети.
Причем, дело вовсе не в том, что эти люди уже где-то далеко, просто детские
сердца ощущают их
неспособность и дальше оставаться в нашей с вами жизни. Под маской болезни или
страха скрывается
как бы намерение отправиться в долгий путь: собранные чемоданы на полу,
утомленный, беспокойный
взгляд, предвидящий трудности путешествия. Будто этим людям предстоит
двадцатичасовой перелет.
Мы не завидуем им, ведь впереди их ждет куча неудобств и смена множества часовых
поясов, однако
уже завтра они будут там - в каком-то чужом, далеком месте, которое одновременно
и пугает и влечет
нас. Мы исподволь бросаем взгляд на их билет, на проставленный там пункт
назначения, с одной
стороны невозможный, но в то же время безумно привлекательный. Какие запахи
встретят их? Какие
сны им будут сниться?
- Вы больны, да?
Карла перестала расхаживать по студии и отвернулась. Отец хотел было что-то
сказать, но Боб
опередил его:
- Да, Гарри. Именно поэтому я все время падаю.
- Наверное, у вас что-то с ногами?
- Нет, к сожалению, с головой. Это называется опухоль мозга. Что-то вроде
шишки в голове,
которая заставляет тебя делать всякие странные вещи. И в конце концов убивает
тебя.
Вряд ли он тогда объяснял мне все это, чтобы поразить или напугать меня.
Нет, он просто говорил
правду. Я был окончательно заинтригован.
- Так значит, вы скоро умрете?
- Ага.
- Странно. И как это будет выглядеть?
В его руке внезапно полыхнула и погасла вспышка. Мы едва не подпрыгнули от
неожиданности.
- Примерно вот так.
Когда мы наконец пришли в себя и вновь очутились на грешной земле, он
положил вспышку на
стол и кивком подозвал меня:
- Можно тебя на минуточку, Гарри? Хочу тебе кое-что показать.
В тот момент любой из нас троих не задумываясь последовал бы за ним. Я
взглянул на отца,
проверяя, не против ли он, но тот пристально смотрел на Лейн-Дайера.
- Пошли, Гарри, это быстро.
Он взял меня за руку и повел за собой вглубь дома через просторную
отделанную деревом кухню
с развешанной по стенам похожей на капли застывшей ртути разнокалиберной
серебряной посудой,
большими связками красного лука и головками чеснока цвета слоновой кости.
- Пожалуй, ваша жена любит готовить?
- Это я люблю готовить, Гарри. Вот ты что больше всего любишь?
- Наверное, свиные ребрышки - ответил я с неодобрением.
Ведь мужчинам не пристало готовить. Его саморазоблачение здорово огорчило
меня, зато он
взаправду умирал, и это было ужасно интересно. В свои юные годы я довольно много
слышал о смерти
и даже был на похоронах своего деда, видел его умиротворенно покоящимся в гробу.
Но пребывание в
обществе человека, собирающегося вот-вот отправиться в мир иной, - это нечто
совсем-совсем другое.
Несколько лет спустя на уроке биологии мне довелось наблюдать за тем, как змея
поедает живую
мышь, мало-помалу поглощая ее трепещущее тельце. Та единственная встреча с ЛейнДайером,
с
человеком, которого, как я знал, нечто ужасное медленно убивает даже тогда,
когда мы стоим с ним на
кухне и глядим на красные луковицы, - эта встреча произвела на меня примерно
такое же впечатление.
- Пошли, пошли...
Мы миновали кухню и наконец оказались в самой крайней комнате, где царил
полумрак и было
совершенно пусто, если не считать одной вещи, при виде которой я едва не ахнул.
Это был дом. Дом
размером с диван. Причем вам сразу становилось ясно: это не какой-то там
девчачий кукольный домик
с розовыми занавесочками и крошечными, отделанными бахромой кроватками для
Барби. Нет, то было
большое и абсолютно серьезное сооружение.
- Ух ты! А что это? - Не дожидаясь ответа, я подошел поближе.
- Сначала рассмотри как следует сам, а потом я тебе все объясню.
В принципе, я был довольно разговорчивым ребенком, и заставить меня
замолчать могло лишь
нечто абсолютно удивительное, потрясающее настолько, что я не находил слов.
Однако лишить меня
дара речи было совсем непросто.
И тем не менее, дом фотографа повлиял на меня именно так. Уже много позже,
начав изучать
архитектуру и обучившись профессиональным терминам, я вдруг понял, что в тот
день перед моими
глазами предстал самый настоящий особняк в постмодернистском стиле - вот только
построен он был
задолго до того, как возникло само это понятие. Его линии, колонны и цветовая
гамма по меньшей мере
на десятилетие опережали работы Майкла Грейвза* [Майкл Грейвз (р. 1934) -
американский
архитектор и дизайнер, один из столпов постмодернизма в своей области.
Первоначально творил под
большим влиянием Ле Корбюзье, однако с конца семидесятых разработал более
индивидуальный стиль.
Для Грейвза характерно крайне оригинальное, с элементами кубизма, прочтение
таких классических
архитектурных элементов, как колоннада и крытая галерея. Наиболее известные
сооружения -
Портленд-билдинг (Портленд, Орегон, 1980), Хумана-билдинг (Луисвилл, Кентукки,
1982).] и Ханса
Холляйна* [Ханс Хрлляйн (р. 1934) - самый знаменитый современный венский
архитектор и дизайнер,
лауреат Прицкеровской премии 1985 года; работал и преподавал как в Австрии, так
и в Германии,
Швеции, США. Выработал свой архитектурный словарь и философию, согласно которой
все
окружающие нас предметы можно расценивать как архитектуру. Его "коллажное"
творчество считается
очень венским, отражая характерный для австрийской столицы стилевой и
исторический плюрализм.
Основные сооружения: свечная лавка Ретти (Гена, 1965), штаб-квартира компании
"Сименс" (Мюнхен,
1970-1975), комплекс зданий городского музея в Менхенгладбахе (1972-1982),
австрийское турбюро
(Вена, 1976-1979), музей стекла и керамики (Тегеран, 1977-1978), Национальный
музей египетской
цивилизации (Каир, 1983), комплекс Хаас Хаус (Вена, 1985-1989), штаб-квартира
компании "Фукуда
Моторс" (Токио, 1989-?).].
Но неужели какой-то там постмодернизм способен настолько поразить
восьмилетнего
мальчишку? Нет, так действует лишь чудо, случившееся перед глазами юнца и
сопровождаемое громом
и молниями. Что же такого захватывающего было в том домике, показанном мне ЛейнДайером?
Прежде всего, исключительная детализация. Резные медные дверные ручки величиной
с кукурузное
зернышко, разноцветные или тонированные стекла окон, медный флюгер, похожий на
собаку с висящей
в студии фотографии. Чем более законченной является вещь, тем она убедительнее.
Сколько же
времени ушло на создание этого дома? Ведь на то время - на часы? на дни? -
остановился чей-то мир,
пока его обитатель трудился над своим произведением. И результат убеждал нас в
том, что вещь
может быть доведена до конца, до совершенства и именно мы - а не Бог, не судьба
- решаем, что
она закончена.
Я как зачарова
...Закладка в соц.сетях
