Жанр: Фантастика
За стенами собачьего музея
...имая моя
история, но сейчас
она казалась мне чересчур длинной, скучной и страшно раздражала.
Обычно дорога до холма занимала минут десять, но сейчас из-за глубокого
снега и неспешной
ходьбы мы добрались до места только через полчаса. Когда наша компания подошла к
холму, я не
выдержала и бросилась вверх по склону, таща за собой санки. Ничего
удивительного. Ведь все с самого
начала шло вкривь и вкось. Теперь мне больше хотелось уже не того, чтобы рядом
был Марк, а
ощущения скорости, бьющего в лицо ветра и того ощущения безопасности пополам со
страхом, которое
обычно испытываешь, съезжая с горы на санках или прыгая с вышки в бассейн.
Ноги увязали в свежевыпавшем пушистом снегу, и, взбираясь на холм, я раза
два чуть не упала.
Но мне было уже практически все равно, потому что я ему не нравилась и никогда
не понравлюсь, и
навсегда останусь для него "просто Клэр", так какое имеет значение, как я
карабкаюсь по склону и
глупо ли при этом выгляжу? Лучше всего было бы сейчас сбежать от всех, в том
числе и от него, и
остаться наедине с ветром, снегом и надвигающейся темнотой. Может быть, если
повезет, случится
какое-нибудь чудо - я унесусь в эту темноту и больше меня никогда не увидят. Все
обезумеют от горя,
и хоронить им придется пустой гроб. Марк будет стоять у моей могилы и плакать...
- Клэр, подожди! Подожди!
Я услышала его голос, и даже не сразу поверила, что он действительно зовет
меня. Поэтому,
совершив первый в своей жизни взрослый поступок, я не обернулась и продолжала
карабкаться вверх.
- Клэр, да погоди же ты!
За спиной я услышала его шаги и остановилась как вкопанная. Я тяжело
дышала, а сердце билось,
как колокол.
- Ты что, не слышишь, как я тебя зову? Давай съедем вниз вместе.
Даже не помню, как я проделала остаток пути до вершины. Я добралась туда,
чуть отстав от
Марка, но только потому, что тащила за собой санки. Может, он и хотел скатиться
с холма вместе со
мной, однако помочь с санками не предложил.
На холме было еще несколько человек. Сверху нам было видно, как наши семьи
медленно ползут
вверх по склону и весело смеются, когда кто-нибудь из них падает.
Мы с Марком несколько мгновений простояли молча глядя на них. Потом он
повернулся ко мне и
спросил:
- Слушай, знаешь такую девочку - Элейн? Она учится в седьмом классе. Ну,
такая, с длинными
светлыми волосами?
Я не была знакома с этой Элейн, но мне хватило ума сообразить, что Марк
выдает мне свою
тайну: его интересует эта девочка, и он как бы невзначай хочет знать о ней
побольше. Знала я и то, что
мне этот его интерес никак помочь не может. Но ведь в тот день он не только
впервые как бы признал
мое существование. Он по-своему нравился мне, и это поразило меня больше всего.
Я ответила, что, если он хочет, я могу порасспрашивать подруг, но он
отказался, мол, не надо, не
бери в голову.
И тут, как по мановению волшебной палочки, вдруг прекратился снегопад. Раз
- и нет его, в
общем, что-то в этом роде. Мы с Марком растерянно оглянулись, как будто ожидая,
что вокруг нас все
еще продолжают падать белые хлопья. Но нет, снег действительно идти перестал.
Что ж, делать было нечего, я установила санки и спросила, готов ли он
ехать.
- Конечно. Я сяду позади тебя.
Тогда я уселась первой и тут же почувствовала, как со всех сторон меня
охватывают руки и ноги
Марка Жюпьена. Я просто умерла и вознеслась на небо. Что мне эта Элейн? Ведь
здесь и сейчас была
не она, а я, и этого было вполне достаточно. Марк оттолкнулся, и мы помчались
вниз.
Один из скатов с этого холма был очень длинным и ухабистым. Мы-то,
разумеется, катались здесь
сотни раз и знали его досконально, но все равно либо зазеваешься, либо просто по
глупости бывает,
налетишь на что-нибудь и опрокинешься. Все мы каждую зиму выслушивали одну и ту
же
апокрифическую историю о мальчике, который много лет назад слетел с санок и
раскроил себе череп о
камень. Никто, конечно, всерьез ее особенно не воспринимал, но все же мы
старались не забывать об
осторожности.
Я и сейчас помню этот спуск до мельчайших подробностей. Наверное, я могла
бы рассказать вам
обо всех ухабах и ухабчиках, на которых подпрыгивали наши санки. Примерно на
полпути вниз Марк
громко затянул "Где-то там, за радугой..." * ["Где-то за радугой" - из песни "За
радугой",
исполнявшейся Джуди Гарленд (1922-1969) в мюзикле 1939 года "Волшебник из страны
Оз" (музыка
Гарольда Арлена, либретто Е. Й. Харбурга).], и я, хоть и не очень хорошо помнила
слова, принялась ему
подпевать.
Громко горланя песню, мы пронеслись мимо наших родителей, мимо покрытых
снегом деревьев,
прыгающих кругом собак, детишек, катающих снежные шары для снеговика... Я помню
все.
Мы мчались по извилистому спуску, санки раскачивались из стороны в сторону,
и тут... БАММ!
Не знаю, во что мы такое врезались, но оно наверняка было довольно
приличных размеров,
поскольку одно мгновение мы еще неслись вперед и пели, а в следующее - уже
летели вверх
тормашками.
А потом грохнулись оземь.
Боже, ну и удар же был! Я ударилась о землю как раз мягким местом и, хотя
была тепло одета,
должно быть, приземлилась прямо на копчик, поскольку поначалу была буквально
парализована болью.
Даже дух перехватило.
Придя в себя, я услышала, как где-то рядом Марк повторяет: "Ты в порядке?
Клэр, ты в порядке?"
Я хотела кивнуть и сказать, что все в норме, но боль не позволяла мне
ничего, только лежать и
ощущать, как она пронизывает все тело. Я даже глаз не могла открыть.
- Клэр, что с тобой? Клэр? Отзовись!
Наконец, дыхание снова вернулось ко мне, и я почувствовала: жить буду. Я
открыла глаза, чтобы
сказать ему, что со мной все в порядке.
Но, когда я открыла их, то увидела над собой суетящегося Марка Жюпьена,
более красивого, чем
когда-либо и целиком окутанного ярким мерцающим ангельским сиянием.
Сначала я решила, что здорово ударилась головой и немножко тронулась. Но,
видя, что это его
"сияние" никуда не исчезает, подумала: "Должно быть, это его аура. Даже здесь он
сияет! " И снова я
ошиблась. Присмотревшись повнимательнее, я заметила, что в окутывающем его свете
отсутствуют
присущие ему желтовато-розовые тона. В небе за его спиной медленно перемещались
синие, красные и
серебристые сполохи, будто там разыгрывалось какое-то невиданное космическое
световое шоу.
С ума я что ли схожу? Или Марк Жюпьен святой? А может, Бог? Может быть, вот
именно так Бог
решил сойти с небес к людям? Может быть, именно поэтому я всегда могла видеть
окружающую его
ауру? Меня просто переполняли любовь и боль...
И только когда и то, и другое стало понемногу отступать, я осознала, что
свет за его спиной был
северным сиянием, огни которого неистово кружились в небе в волшебном танце. У
нас на севере это
было вполне обычным явлением.
Но если вы сами никогда не видели северного сияния, я могу описать его
только так. Представьте
себе, чем мне показались эти огни, когда я открыла глаза и увидела их в первый
раз за тот день, когда я
едва оправилась от захлестнувшей меня боли и на мгновение подняла взгляд на лицо
мальчика, в
которого была по уши влюблена. Это было ощущение самого настоящего ниспосланного
мне свыше
чуда, которое останется со мной до конца дней.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
МОЙ ТАКОЙ ТАЛАНТЛИВЫЙ ЗАТЫЛОК
До сих пор этот новый город казался мне недоступным, и
странный, непреклонный пейзаж оставался темным, как будто
меня не было вовсе. Даже ближайшим ко мне вещам было
безразлично, понимаю я их или нет.
Райнер Мария Рильке. "Безбрежная Ночь"
Когда раздался звонок в дверь, я как раз танцевал с уборщицей. Ладно,
Гарри, я сама открою. А то
тебя того гляди, кондрашка хватит. Фрэнсис Плейс скользила по полу моей
гостиной, как пантера на
подшипниках: никаких движущихся частей видно не было - просто одно мгновение она
еще здесь, а
потом - ррраз! - и она уже совсем в другом месте, а вам остается только гадать,
как она ухитрилась
это сделать.
Как и Люсия, очаровательная парковщица из отеля "Уэствуд-Мьюз", Фрэнсис
отправилась в
Голливуд за славой, но в конце концов, чтобы перебиться между случайными
выступлениями в
качестве танцовщицы, ей пришлось заняться уборкой квартир. Уборщица из нее была
так себе, но за те
несколько месяцев, что мы были знакомы, она успела научить меня таким
замечательным танцам, как
"Лезвие бритвы" и "Лошадиная шея". С моей точки зрения, это вполне окупало
оставшуюся под
кроватью пыль или таинственную корочку чего-то давным-давно засохшего на полочке
кухонного
шкафчика. И Фанни, и Клэр были абсолютно уверены, что мы с Фрэнсис не только
танцуем, но еще и
отплясываем горизонтальную румбу, но они ошибались. Думаю, в глубине души я
просто
подсознательно побаивался оказаться с ней в постели, учитывая то, как она
двигалась и в жизни, и на
подмостках. Ведь одно землетрясение меня уже поимело.
- Привет, Фрэнсис. Гарри дома?
- Привет, Фанни. Какая чудная стрижка. Да, он в гостиной.
В дверях, сгибаясь под тяжестью огромного, чуть меньше ее самой, чемодана
появилась Фанни,
стриженная под "тин-тина".
- Боже, Гарри, чем ты тут занимался? Вид у тебя совершенно задолбанный. -
Она бросила на
Фрэнсис испепеляющий взгляд.
- Привет, Тинтин* [Тинтин - знаменитый французский комикс приключенческоюмористического
жанра (заглавный персонаж имеет определенное сходство с
бойскаутом). Выпускался
бельгийским художником Эрже (наст, имя Жорж Реми, 1907-1983) с 1929 г. и породил
массу
продолжений, в т. ч. в мультипликации и кинематографе, а суммарный тираж
превысил 25 миллионов
экземпляров. Два любопытных факта. Первый сборник приключений Тинтина имел
название "Тинтин в
Стране Советов" (1930). Эрже был известен правыми взглядами и после войны
обвинялся - скорее, все
же безосновательно - в коллаборационизме; обвинение основывалось на том, что в
период оккупации
в одном эпизоде комикса (возможно, в нескольких) отрицательными персонажами
выступали евреи.].
Это мы просто немного потанцевали. Фрэнсис показывала мне, как танцуют
"Испуганного цыпленка".
- Могу себе представить. Ну, ты собрался? Через два часа мы должны быть в
аэропорту.
Я указал в угол, где с нетерпением ожидала отбытия моя небольшая черная
сумка.
- Что у тебя там такое? Три флакона одеколона, что ли? А все остальное ты
собираешься
прикупить в Сару?
- Понимаешь, Фанни, между женщинами и мужчинами есть два существенных
отличия: почти
все женщины предпочитают сексу хождение по магазинам и всегда берут с собой в
дорогу абсолютно
все, независимо от того, куда и на сколько они уезжают.
- Это самая большая глупость, которую я слышала за неделю.
Фрэнсис отвесила глубокий поклон.
- Зато я иногда действительно предпочитаю магазины сексу.
- Вот видишь! А теперь, Фанни, взгляни на свой чемоданище. Уверяю тебя, я
совершенно прав.
- Гарри, но ведь сначала мы окажемся в Австрии, где холодно. Потом
отправимся в Сару, где
жарко. Так что кое-какая одежка вовсе не помешает.
- Верно, но вся моя одежда обезвожена и хранится в крошечных вакуумных
упаковках. Когда
мне что-нибудь нужно, я просто капаю в пакетик немного воды и вещь снова
увеличивается до
нормальных размеров.
Ладно, короче, я сейчас приму душ, и можем ехать.
Кумпол, по своему обыкновению, валялся на полу в ванной. Я всегда считал,
что ему нравится,
как прохладный кафель холодит живот. И он был единственным известным мне псом,
который любил
купаться. Когда у него бывало настроение, он частенько отправлялся вместе со
мной в душ и стоял под
струей с закрытыми глазами, пока вода пропитывала его шерсть.
- А ты собрал свои шмотки, псина? - Я включил воду и теперь стоял, глядя на
сверкающие
струйки и вспоминая о том, что как-то раз сказала Клэр после того, как мы
занимались с ней любовью.
Я спросил ее, на что это было похоже. Не задумываясь ни на секунду, она
ответила: "На ночной
водопад."
- Какого черта я делаю, Кумпол? Думаю о том, как она мне нравится, а сам
собираюсь лететь с
Фанни в Страну Дураков. Ты что-нибудь понимаешь?
Он застучал хвостом по полу, но глаз при этом не открывал. Я разделся,
глядя на трещину,
появившуюся в стене после землетрясения.
- Почему нам всегда так хочется оказаться где-нибудь в другом месте? Венаск
частенько задавал
этот вопрос. И где он сам теперь, когда он мне так нужен? Ведь то, что ты мертв,
вовсе не оправдание.
А знаешь, что бы я сказал Венаску, если бы он вдруг оказался здесь? Ха, я
только сейчас это
понял! Я бы сказал ему, что больше не хочу проектировать здания, поскольку не
вижу живущих в них
людей. Я вижу эти большие прекрасные здания, но внутри - ни души. Как СанФранциско
в фильме
"На берегу" * ["На берегу" (вар.: "На последнем берегу"; 1959) - весьма
нашумевший в свое время
антиядерный фильм-предупреждение Стэнли Креймера (р. 1913), экранизация
одноименного романа
(1957) австралийского писателя Невила Шюта (1899-1960). В фильме снимались
Грегори Пек, Ава
Гарднер, Фред Астер, Энтони Перкинс.] или заброшенная съемочная площадка. - Эта
мысль так меня
взбудоражила, что я, обернув вокруг бедер полотенце и, забыв выключить воду,
вернулся в гостиную.
Гремела музыка. Фанни и Фрэнсис, взявшись за руки, танцевали, причем вела
Фрэнсис.
- Слушай, Фанни, сейчас в ванной у меня было прозрение!
- Надеюсь, ты уже принял свой каопектат?
- Нет, серьезно.
- Гарри, будь добр, подожди минутку, ладно? Фрэнсис обещала мне кое-что
показать.
Они обе танцевали с зажатыми в уголках губ дымящимися сигаретами. Этакая
никотиновая
хореография.
- Ну и черт с вами с обеими. Мое прозрение куда важнее, чем ваши несчастные
танцульки. - Я
развернулся и двинулся обратно в ванную.
- Гарррри...
- Забудь!
Я был просто-таки оскорблен ее равнодушием. Ведь осенившая меня мысль была
очень важной,
хотя пока в окружающем меня воздухе реял всего лишь ее первый едва ощутимый
аромат.
Архитектура - это либо создание пространства, либо сведение его на нет:
стакан может быть и
наполовину полным и полупустым. Находясь в зените славы, я любил думать, что мы
создаем новое
пространство, а, следовательно, предоставляем людям лучшие и более широкие
возможности понимать
и чувствовать жизнь. Но совсем недавно я где-то прочитал: "Возможно, во всех
городах прошлое
настолько довлеет над настоящим, что они, скорее, мертвы, чем живы. И, уж
конечно, именно самые
популярные из них - те, куда больше всего стремятся люди, - мертвее всех
остальных, поскольку
туда едут не ради того, что там еще живо, а ради останков". Это высказывание
навело меня на мысль,
что архитектура всегда являлась смертью пространства - подобно тому, как на
охоте мы убиваем
крупного зверя, а затем вешаем его массивную, с выражением как бы вечного
удивления голову со
стеклянными глазами на стену.
- Эй, Кумпол, ты смотри тут, поосторожнее.
Погруженный во все эти глубокие мысли, я даже и не заметил, что пес
флегматично сидит посреди
душевой. Перешагнув через него, я взял из металлической мыльницы мыло и
приступил к своей
последней американской помывке.
Наполовину намылив голову, я вдруг увидел здание. Пальцы мои все еще были
погружены в
волосы, а нога упиралась в собачий бок, когда я неожиданно открыл глаза и увидел
как бы
спроецированное на дверь душевой изображение того, что поначалу показалось мне
похожим на какуюто
помесь стального именинного пирога со старинным, поставленным на попа,
паровозом. Поначалу я
принял это за очередную шуточку Фанни. Однажды она до смерти перепугала меня,
внезапно напав в
душе с резиновым ножом, как убийца в фильме "Психо". Но на сей раз моим глазам
предстало нечто
другое. Это было трехфутовое изображение какого-то здания, спроецированное на
внутреннюю
запотевшую сторону матового стекла двери. Внутри ванной комнаты были только
вода, пар, собака да
я, и было совершенно непонятно, как эта картинка попала на стекло. Ошеломленный,
но крайне
заинтересованный, я потянулся, чтобы коснуться изображения. Но касаться было
нечего. Это
действительно было лишь изображение здания в манере Такамацу* [Син Такамацу (р.
1948)- японский
архитектор, который (по выражению Джона Морриса Диксона, главного редактора
журнала
"Прогрессивная архитектура") "порывает едва ли не со всякой строительной
традицией". Если
поначалу его проекты - "Ковчег" (1983), "Фараон" (1984), "Исходная точка III"
(1986)- отражали,
главным образом, ужасающий, бесчеловечный аспект современного технологического
мира, то здание
пивоваренной компании "Кирин" (Осака, 1987) свидетельствует о новом этапе в
творчестве Такамацу,
выявляя также "энергию и ирреальность вечно изменчивой истории города" (Ботон
Боньяр).],
исключительно отчетливое и объемное, как голограмма. На мой взгляд, больше всего
оно походило на
некий роскошный и крайне эксцентричный храм какого-то безжалостного стального
божества: этакий
кошмарный гимн Господу, представшему в ипостаси бесчувственной машины.
Кумпол зашелся лаем. Вскочил и принялся как сумасшедший гавкать на невесть
откуда
взявшуюся картинку.
- Гарри, что там у вас происходит? Почему ты с собакой?
Я увидел по ту сторону двери смутную тень и, стоило Фанни открыть дверь,
как изображение
исчезло.
- В чем дело?
- Фанни, сходи-ка в мой кабинет и найди книгу о Такамацу!
- Какого...
- Слушай, не надо ничего говорить, просто сходи и притащи эту долбаную
книгу!
Я выскочил из-под душа и буквально за две секунды кое-как вытерся. Кумпол
был на скорую руку
вытерт той же самой простыней. Так он бедняга и остался в ванной комнате, на три
четверти мокрый и
виляя хвостом.
Фрэнсис как раз пылесосила диван и, когда я проскочил мимо нее в одних лишь
наспех натянутых
на голое тело брюках, едва удостоила меня мимолетным взглядом.
Фанни стояла спиной к двери в комнате, которая служила мне кабинетом,
уперев руки в боки, и
шарила взглядом по книжным полкам.
- Такое впечатление, что у тебя здесь собраны все японские архитекторы, но
Такамацу твоего я,
естественно, не вижу.
- Вот он. - Я вытащил нужную книгу и открыл ее как раз на фотографии его
оригинального
"Ковчега" - стоматологической клиники в японском городе Нисина. Син Такамацу,
пожалуй,
единственная звезда стиля, который я называю архитектурой Любви Роботов. Здания,
созданные как бы
для далекого будущего, когда всем в мире уже давно заправляют машины, а Человеку
остается лишь
смазывать их шестеренки, поклоняться им и сознавать полную бессмысленность
своего существования.
Как писал один критик, все создаваемое Такамацу "невероятно громоздко,
отталкивающе, пугающе, но
изумительно скульптурно, просто какая-то локомотивная архитектура с болтами,
гайками, стальными
пластинами, гигантскими окружностями и огромными диагоналями".
Я был совершенно уверен, что увиденное мной на двери душа здание
спроектировано именно им.
И только теперь, разглядывая фотографии и чертежи его творений, я понял, что у
того здания были
характерные особенности, отсутствующие в работах Такамацу. Например, юмор.
Попросту говоря, в
облике здания на двери душа было что-то донельзя смешное. Как будто тот, кто
изобразил его,
рассказал байку, соль которой дойдет до вас только минут через десять, зато уж
тогда вы просто
зайдетесь от хохота.
- Что происходит, Гарри?
- Думаю, Венаск пытается мне что-то сказать. - Я закрыл глаза. Когда я
снова открыл их, в
комнату вбегал Кумпол, по-прежнему радостно виляя хвостом.
- Интересно, как в Сару называется аэропорт?
- Не знаю. Может, "эропорто"?
Внизу на улице нас встретил улыбающийся шофер и пригласил в лимузин, будто
сошедший со
страниц какого-то комикса. Учитывая его размеры, я бы ничуть не удивился,
обнаружив внутри
небольшой плавательный бассейн.
По совершенно непонятной причине в наше время многие считают, что езда в
лимузине это чуть
ли не райское блаженство. У меня же они кроме раздражения никогда ничего не
вызывали. Внутрь
постоянно заглядывают (или пытаются заглянуть через тонированные стекла) какието
люди с
выражением надежды или отвращения на лице. В основном, отвращения. Но те, кому
любопытно понастоящему,
пялятся до тех пор, пока вы не вылезете из машины и они не убедятся,
что вы такое же
ничтожество, как и все остальные, ну, может, только с некоторым количеством
лишних денег. Тоска!
Во всяком случае, в салоне этого корабля пустыни имелся полный и
непременный для любого
лимузина набор: телефон, телевизор, бар... и от всего этого меня едва не
стошнило. Ко всему прочему,
шофер не знал ни слова по-английски и больше всего походил на какого-то
террориста в бегах.
- А этот тип хоть знает, куда нам нужно?
- Не уверен. Конечно, в аэропорт можно ехать и по Ла-Сьенега, но это
приличный крюк.
- Может, он хочет, чтобы мы как следует насладились поездкой?
- В этой шаланде я чувствую себя каким-то негром-производителем пиратских
дисков.
- Гарри, а ты, оказывается, еще и расист?
- Нет, не расист - скорее, "вкусист", по-моему, у любого, кто считает такие
машины
классными, все комнаты в доме наверняка битком набиты старой ломаной мебелью с
бархатной
обивкой. - Я вытащил из портфеля ручку с блокнотом и откинул один из тех модных
крошечных
столиков, на которых помещается разве что стакан с мартини. Мне хотелось
набросать по памяти то
здание, которое я видел в ванной. Фанни тем временем вытащила плейер, надела
наушники и
отключилась от действительности.
По мере того как я рисовал, здание всплывало в памяти все отчетливее и
отчетливее. Я ни секунды
не сомневался, что его появление так или иначе связано с Венаском. Незадолго до
смерти он несколько
раз высказывался в том смысле, что скоро уйдет, но за себя оставит Кумпола,
который будет
приглядывать за мной до тех пор, пока я окончательно не вернусь к нормальной
жизни. Потому-то я и
не удивился, увидев тогда в день землетрясения в отеле собаку. И именно потому,
увидев всего какойнибудь
час назад это здание, я был не столько удивлен, сколько восхищен.
- Вот насчет чудес, Гарри, ты как раз почти ничего и не знаешь, - говаривал
обычно Венаск. -
Чаще всего с их помощью Бог, поняв, что мы его не слышим, прибегает к иным
средствам.
Поэтому, когда чудесное случается или как-то проявляется в непосредственной
близости от тебя,
не надо испуганно шарахаться. Значит, есть тому причина, причем особая. Но людей
так потрясает все
необычное, что они либо с воплями убегают прочь, либо подозревают ловушку- мол,
кто-то пытается
их как-то надуть. Они ошибаются, Гарри, - на самом деле это бесценный дар. Ведь,
если ты не какойнибудь
там моральный урод, ты же не станешь спрашивать, с чего это тебе вдруг
делают подарок или
сколько он стоит - ты просто радуешься и принимаешь его.
- Эй, алло!
Я оторвался от блокнота и увидел в зеркальце заднего вида улыбающуюся
физиономию шофера. И
только потом сообразил, что он протягивает мне какой-то предмет.
- Сару! Сару!
Это был тяжеленный туристический справочник, который он удерживал с
заметным трудом. Я
взял книгу и в знак благодарности тоже улыбнулся.
Фанни сдвинула один наушник и чересчур громко (болезнь всех любителей
"уокманов")
спросила:
- ЧТО ЭТО?
- Книга о Сару.
- Посмотришь, дай мне. - Она вернула наушник на место.
Уж на что я бываю неприятным, но Фанни порой могла дать мне в этом
отношении сто очков
вперед, хотя бы подбором выражений или даже просто тоном. Она почти никогда не
говорит "будь
добр" или "пожалуйста". Она буквально выплевывает свои фразы, будто коп,
приказывающий вам
остановиться. Как-то раз я даже попытался обсудить с ней эту проблему, но у нее
была и еще одна
дурная привычка - ярко выраженная агрессивно-оборонительная реакция в тех
случаях, когда - \она
чувствовала, что неправа. Впрочем, в любом случае, сейчас я и так дулся на нее
из-за проявленного ею
безра-личия к моему прозрению, поэтому такой возмутительный тон, скорее,
заставил бы меня
швырнуть справочник в окно, лишь бы только не давать ей.
Я сделал глубокий вдох и открыл первую страницу. И почти тут же начал
улыбаться, поскольку
моим глазам предстало обычное для такого рода изданий оргазмическое предисловие
какого-то
тамошнего графомана, изложенное на глупейшем и ужасающе ломаном английском еще
более
косноязычным переводчиком.
"Сару устремилась в конец двадцатого века со скоростью, переходящей все
границы. Она всегда
была своего рода белой вороной среди других братских государств Среднего
Востока, но с середины
семидесятых, когда султан приступил к осуществлению своего первого Шестилетнего
Плана, уже ничто
не могло удержать страну от использования своих явных преимуществ в виде
богатейших залежей
разнообразных полезных ископаемых, нефти, природного газа и восхождения
благодаря им на гораздо
более высокую ступень наряду с самыми передовыми государствами мира".
И вот такая каша была размазана на двадцати с лишним мучительных страницах,
однако я
прочитал их все до единой, лишь время от времени бросая взгляд в окно и
убеждаясь, что мы едем всетаки
действительно в аэропорт, а, скажем, не в Диснейленд.
Контраст между проносящимся за окном Лос-Анджелесом и видами на украшающих
книгу
фотографиях был просто поразителен. Как и все арабские страны, в которых мне
довелось побывать,
подлинная Сару, по-видимому, была очаровательным куском песчаной пустыни,
настоящим царством
пустоты и неземной тишины, местом, будто нарочно созданным для религиозных
фанатиков,
получивших полный набор пустынь, куда можно удалиться от мира в поисках Бога;
страной, где уже
три тысячи лет назад люди разводили костры и где, стоя на обдуваемой всеми
ветрами вершине горы,
можно было видеть проходящие внизу караваны верблюдов или темнеющие на горизонте
палатки
бедуинов. Я сразу вспомнил свою поездку в Иорданию, где я видел и всего в какойнибудь
сотне миль
от Аммана и позже, в глубине страны среди песчаных барханов Вади-Рума неподвижно
застывших на
обочине шоссе людей. Невозмутимые, как мертвые святые, они как будто никуда не
направлялись и
ниоткуда не шли. Они просто были там, и, возможно, всегда. Это поразило меня и
показалось
одновременно и жутковатым, и чудесным; как бы намекая на то, что, знай я хоть
немного о законах их
существования, я наверняка узнал бы много нового и очень ва
...Поділитися у соцмережах
