Жанр: Фантастика
За стенами собачьего музея
... другой
стороне
Дунайского канала во Втором районе. Хотя он и располагался всего в каких-то
десяти минутах ходьбы
от роскошного центра города, дух и цветовая гамма Второго разительным образом
отличались от
шикарной атмосферы кишащего богато одетыми жителями столицы и туристами района
церкви
Святого Стефана. Здесь же навстречу попадались преимущественно чернявые самой
простой
внешности люди, больше всего смахивающие на цыган или только что приехавших из
деревни
крестьян. У большинства женщин головы были повязаны платками, а на передних
зубах красовались
золотые коронки, в то время как лица большинства мужчин украшали густые жесткие,
как
металлическая щетка, усы. Все эти люди, как правило, не переговаривались, а
перекрикивались между
собой грубой маловразумительной скороговоркой. Но даже при этом они чаще всего
улыбались,
поэтому трудно было определить, обычный это для них образ общения или они
действительно ссорятся.
Район, очевидно, в основном был застроен рабочими кварталами с домами цвета
дохлой мыши, где в
любой комнате живет слишком много людей и единственный выбивающийся по вечерам
из окон свет
- это дымчато-голубое свечение телевизионных экранов, медленно усыпляющих своих
усталых
хозяев.
Улицы были скучны и убоги. Безликие многоквартирные дома и кое-какие
магазинчики, крайне
немногочисленные и торгующие лишь самым необходимым, небольшие мрачные
продуктовые лавки,
магазины электротоваров и Geschaft, торгующие унитазами и ванными.
По идее, эта часть Вены была не лучшим местом для поиска новой добротной
обуви, но я упорно
шел вперед, разглядывая дома и людей. Наконец мой взгляд привлек укрепленный на
одном из домов
уличный указатель с надписью "Люсигассе". Одну из первых моих возлюбленных еще в
старших
классах звали Люси Хопкинс, поэтому сейчас я в ее честь свернул на улицу ее
имени.
Пройдя с полквартала, я увидел магазинчик. Он был довольно скромным и
совершенно ничем не
выделялся среди других. Будь рядом что-нибудь более заслуживающее внимания, я бы
его и не заметил.
Простенькая черно-белая вывеска над входом гласила: "Мортон Палм, Тюрен &
Лейтерн". Чем же здесь
торгуют? Дверьми и лестницами, что ли? В витрине громоздилась куча округлых
серых камней. А
вершину этой кучи украшала цветистая в стиле "ар деко" рама, обрамляющая плакат
с красиво
выведенной на нем от руки цитатой на трех языках: немецком, английском и (как я
узнал позже)
шведском языках.
"Дверь - это разница между "внутри" и "снаружи"".
Надпись сразу возбудила во мне интерес. Как бы придавая себе уверенности
перед тем, как
сделать следующий шаг, я бросил взгляд сначала налево, потом направо и только
после этого, медленно
повернув дверную ручку, вошел.
Внутри никого не оказалось, но представший моему взгляду самый настоящий
пустынный
ландшафт заставил меня оцепенеть и простоять с вытаращенными глазами до тех пор,
пока откуда-то из
глубины помещения не появился Палм.
В тесном узком торговом зальчике красовалось, наверное, не меньше сотни
разновидностей
кактусов самых разных размеров - от крошек величиной с большой палец до
шестифутовых верзил.
Когда видишь множество чего-либо, собранное в одном, да еще таком тесном месте,
это всегда
впечатляет, но в то же время кажется немного того... как, к примеру, газетная
фотография женщины,
живущей с сорока кошками, или обладателя крупнейшей в мире коллекции картонных
подставок под
пивные кружки.
В это время года многие кактусы как раз цвели - чудесные пастельных тонов
цветы, резко
контрастирующие с унылой серостью магазинчика и улицы снаружи. Поначалу у меня
даже возникло
ощущение, что вокруг полно неподвижно сидящих птиц, которые внезапно замолкли и
замерли, хотя
уже в следующее мгновение они столь же загадочным образом снова разразятся
оглушительным
щебетом и пением.
- Guten Tag.
Увидев Мортона Палма в первый раз, я решил, что он либо при смерти, либо
высечен из мрамора.
Он был невероятно худ и очень коротко подстрижен, ужасно напоминая узника
концлагерей. То, что у
любого другого казалось бы совершенно нормальными чертами, на его лице торчало,
как связка
зонтиков из-под простыни, желтовато-белая кожа бледностью напоминала мрамор.
Когда он улыбался,
становились видны зубы совершенно того же цвета, что и кожа. Длинный нос,
небольшой рот, уголки
которого загибались кверху, крупные уши. Вот только трудно было сказать, какого
цвета у него глаза,
поскольку они были слишком глубоко посажены.
- Вы говорите по-английски?
Он поднял руку вверх в жесте, чем-то напоминающем церковное благословление.
- Я говорю по-шведски и по-английски. Чем могу быть вам полезен, сэр?
Я повел рукой.
- Ваши кактусы поразительны. Он кивнул, но ничего не сказал.
- Честно говоря, даже не знаю, почему зашел к вам. Наверное, из-за цитаты в
витрине.
- "Будь я дверью, о как я хотел бы, повернувшись на петлях, открыться и
обитель наполнить
свою тем, что снаружи войдет". Обе эти цитаты из поэмы одного американца,
Расселла Эдсона.
- Так вы, значит, любитель поэзии? - Задав этот банальный вопрос, я
почувствовал себя
идиотом, но что-то в этом мраморном человеке заставило меня почувствовать
необходимость
продолжить наш разговор. В нем удивительно сочеталось спокойствие и странность.
Его худоба и
болезненный вид компенсировались черепашьей медлительностью движений и речи. Все
очень худые
люди, которых я знаю, обычно отличаются нервозностью и крайней подвижностью.
Палм же все делал
чертовски медленно. Каждое движение его век длилось, наверное, с полсекунды; а
когда он делал
движение рукой, это происходило с медлительностью лопасти пароходного колеса.
Мне еще ни разу в
жизни не приходилось встречать человека, движущегося со скоростью 33 и 1/3
оборота в минуту.
- Нет. Просто кто-то принес мне это стихотворение, зная, чем я занимаюсь.
- Вы делаете окна и двери?
- Да. И еще я выращиваю кактусы, потому что они сильные и забавны на вид.
Хотите посмотреть
на мою работу?
Он извлек из-под прилавка два деревянных ящичка размером с автомобильный
аккумулятор. Оба
были украшены латунными ручками и накладками. Он открыл первый и заговорил.
Медленно.
- Я делаю по три вида дверей и лестниц. А здесь у меня модели, которые я
обычно показываю
покупателям. Что именно вы хотели бы приобрести?
- Если можно, то я хотел бы взглянуть и на то, и на другое.
- Пожалуйста, сэр. Те, кто ко мне заходит, почти всегда торопятся. Если им
нужна дверь, то
прямо сегодня. Или они желают немедленно приобрести' лестницу. Конечно, есть
фирмы,
выполняющие заказы за семь часов, но я обязательно должен собственноручно
изготовлять мои изделия
с самого начала и до конца. Иначе я работать не могу. И должен предупредить вас
об этом прямо
сейчас. Но работа эта занимает гораздо больше времени, чем большинство людей
готово ждать. - Он
улыбнулся и вытащил первую лесенку. Медленно - сначала улыбка, потом рука
исчезает в ящичке,
затем появляется вновь. Все тааааак меееедленно...
Как мне хотелось увидеть нечто особенное! Этакие лестницы из "Джека и
бобового стебля" и
двери в непознаваемое. То же, что он мне продемонстрировал, было вполне
добротными изделиями, но
особенного впечатления не производило. Его три вида лестниц и дверей, наверное,
могли бы служить
много лет, но вовсе не вели в небеса и не способны были одарить озарением, даже
если добраться до
самой вершины.
Палм подолгу держал каждую модельку в руках и дотошно перечислял все их
плюсы и минусы.
Он был абсолютно честен и скучен. Он делал свое дело, и результат был
превосходным. И все же в этом
человеке было нечто, располагающее к нему и заставляющее меня хотеть дружить с
ним. Кактусы, его
странная внешность, его преданность профессии.
Что окончательно закрепило мои чувства к нему, так это то, как он укладывал
все эти свои
крошечные дверки и лесенки по местам после того, как закончил демонстрацию. Да,
я еще забыл
упомянуть, что внутри обоих ящичков для каждой из своих моделек он сделал
специальные пазы.
- Но почему же только двери и лестницы, мистер Палм? Почему не столы? Или
стулья?
- Мне сорок шесть лет, и я звезд с неба не хватаю, мистер Радклифф. Просто
именно в дверях и
лестницах мне видится законченность, которой я за всю жизнь так и не смог
обнаружить ни в чем
другом. Лестница - это лестница. Стоит вам сделать ее, будь она о шести
ступеньках или о десяти, она
все равно будет выполнять свою конкретную функцию. Будет служить лестницей. То
же самое и с
дверьми. Установите дверь на место, и, пожалуйста - она будет открываться и
закрываться.
Стулья же год от года меняются. Иногда людям нужны просто удобные стулья, а
иногда им
хочется любоваться ими и помещать их в музеи. Лестницы же, поверьте, совсем
другое дело. Они могут
быть деревянными или металлическими, но функция лестниц всегда постоянна и
никогда не меняется.
И дверей тоже. Согласитесь, у них попросту нет выбора.
В этот день мне довелось отведать жареных мышей. После того, как мы долгодолго
проговорили,
Палм спросил, не хочу ли я чашечку чая. Мы уселись прямо там же среди кактусов,
прихлебывая чай и
угощаясь "жареными мышами" - нашедшимся у него венским печеньем, вкусом
напоминающим
плотные суховатые лепешки.
Мы достигли стадии, когда стали называть друг друга просто по имени и коечто
рассказывать о
себе. Как я и ожидал, история жизни Мортона оказалась гораздо интереснее, чем
можно было
предположить поначалу.
Он пятнадцать лет прослужил солдатом в миротворческих войсках ООН. Человек,
проведший
столько лет там, где он их провел - на Кипре, в Родезии и, как выяснилось чуть
позже, в Зимбабве и на
Синае, - должен был быть либо исключительно хладнокровным, либо просто безумцем.
Между делом
он женился на австрийке, работавшей в венском представительстве ООН. Брак
оказался неудачным,
поскольку он слишком часто отсутствовал, а после его первого ранения супруга
пребывала в
постоянном страхе. Они развелись, но у него с этим городом было связано столько
приятных
воспоминаний, что после второго ранения он уволился и обосновался в Вене. И
десять лет спустя, хотя
ему и не удалось заработать больших денег, жизнь его вполне удовлетворяла.
Мы отправились в подсобное помещение, и он показал мне свои инструменты.
Многие из них
были очень старыми, приобретенными в лавках старьевщиков или на блошиных рынках
разных
европейских городов. По его словам, эти орудия позволяют ему, скорее,
сотрудничать с деревом, а не
бороться с ним, как это обычно происходит при использовании современных
электрических
инструментов. Больше всего подкупал тот неподдельный восторг, с каким Палм
относился к своей
работе. Человек крайне замкнутый, хотя и очень добродушный, он начинал улыбаться
от всей души или
оживлялся только, когда заговаривал об изготовленных им лесенках и дверях. Я
даже позавидовал ему.
Было ведь время, когда моя работа оправдывала и утверждала меня в собственных
глазах. Я сознавал,
что не исключена возможность того, что это время для меня прошло, даже несмотря
на мимолетный
энтузиазм, связанный с близящейся поездкой в Сару и предстоящим строительством.
Все это я высказал
Палму, хотя потом и чувствовал себя неловко от того, что стал плакаться ему в
жилетку.
- Хотите, Гарри, я расскажу вам одну забавную историю. Когда мы стояли на
Голанских
высотах, у нас в части был один парнишка, который постоянно читал, а потом
пересказывал нам лучшее
из прочитанного. Однажды он прочитал какую-то книгу - уж не помню, как она
называлась, - и
рассказал нам попавшуюся ему там совершенно замечательную историю. Лежит в
постели умирающая
старуха. Все семейство только и ждет, когда же она, наконец, испустит дух. Вот
ей становится все хуже
и хуже, чувствуется, что конец близок. И вдруг она как пернет! А потом вдруг и
говорит: "Что ж,
неплохо, раз женщина так пердит, значит, умирать ей еще рановато". - Палм провел
рукой по гладко
оструганной доске. - Так вот, Гарри, мне кажется, что вы все еще пердите.
Всю дорогу до отеля я вспоминал эту историю и посмеивался. Уже наступил
вечер, и вокруг
повсюду вдруг засверкали уличные фонари. На улицах вдруг стало непривычно много
машин, которые
еле ползли. Насколько призрачными кажутся вечером лица сидящих в машинах людей.
Проходя мимо,
то видишь мелькнувшее пламя зажигалки, то слышишь обрывок какой-то передающейся
по радио
мелодии. На всех углах появились газетчики в забавных желто-красных куртках. По
улицам,
нетерпеливо гудя, пробирались переполненные троллейбусы. Люди стремились
поскорее попасть домой
- туда, где их ждали вкусный ужин и горячая ванна. Неуемная энергия в начале и
конце дня: нами
всегда движут первопричины.
На главной торговой улице Вены соревновались за внимание прохожих и их
мелкие деньги
уличные жонглеры, мимы, исполнители оперных арий и народных песен. Спешить мне
было некуда,
поэтому я то и дело останавливался поглазеть на них. Подобные уличные сценки
наводили на мысли о
средневековых, а то и о еще более древних ярмарках. Интересно, а во времена
фараонов уже были
мимы? Как-то, будучи в Иерусалиме, я обратил внимание на огромные каменные
плиты, которыми
была вымощена рыночная площадь. В древности по ним не раз проносились колесницы,
и на гладкой
поверхности до сих пор были видны выбитые их колесами колеи. Какие, интересно,
песни пели тогда,
чтобы привлечь внимание и хоть ненадолго задержать спешащих по домам прохожих?
Какие трюки
были в ходу у уличных актеров? Какие запахи плавали тогда в воздухе? Каким
вообще был тогда этот
самый воздух?
Вернувшись в отель, я узнал, что мне дважды звонили: Фанни и Клэр. Обе
просили сразу им
перезвонить.
Разговаривать с мисс Невилл мне что-то не очень хотелось, поэтому сначала я
позвонил мисс
Стенсфилд.
- Ой, Гарри! Ну наконец-то! Я уже думала, что вообще тебя не застану. Какое
несчастье, как я
тебе сочувствую! Если я хоть чем-то могу помочь...
- Погоди-ка, о чем это ты, Клэр?
- Конечно, о султане.
- А что с ним такое?
- Как, разве ты не слышал? Он мертв! Его убили.
- Кто его убил? Где это случилось?
- В Сару. Застрелили мятежники. В конном параде участвовала его дочка, и он
находился среди
зрителей. Погибло около двадцати человек. Очень похоже на убийство Садата,
помнишь? В новостях
сообщили, что погибло и несколько других членов королевской семьи.
Полчаса спустя я уже слушал новости на немецком языке, не понимая
практически ничего кроме
слов "Sultan" и "Tod". Зазвонил телефон. Это был секретарь посольства, который
сообщил, что со мной
хотел бы поговорить мистер Аввад, сарийский посол в Австрии. Аввад не стал
терять времени,
справляясь, не желаю ли я еще пару дней побыть в Вене. Он заявил, что кронпринц
вернулся на родину,
но перед отбытием специально велел мне передать, чтобы я никуда не уезжал на
случай, если мне всетаки
придется лететь в Сару.
- Но кому же я могу понадобиться в Сару, мистер Аввад? Особенно теперь?
- Надеюсь, вы понимаете, что это между нами, да?
- Ну разумеется.
- Понимаете, мистер Радклифф, мне нередко приходится прибегать к подобной
конфиденциальности. Слишком уж часто мои слова толкуются неверно.
- Хорошо, хорошо! Так зачем же я могу понадобиться принцу в Сару после
того, что там
произошло?
- Строго между нами, есть две возможности - он захочет, чтобы вы
присутствовали на
похоронах его отца, поскольку знает, как расположен к вам был покойный султан.
Но еще более
вероятно - и я нисколько не удивлюсь этому, - что принц, будучи человеком весьма
упрямым, всетаки
захочет, чтобы вы построили музей ради его отца.
После этого я позвонил Фанни, которая рассказала примерно то же, что и
Клэр. После того как она
спросила, что я намерен делать, я передал ей свой разговор с послом.
- Даже не знаю, Гарри, насколько это было бы в характере Хассана. Он и так
недолюбливает
тебя, а уж теперь, когда погиб его отец...
- Тогда зачем бы ему настаивать, чтобы я никуда отсюда не уезжал?
- Вот этого я не знаю, ковбой.
Палм тоже не знал. Он был следующим, кому я позвонил и пригласил пообедать
со мной.
Этот обед превратился в целых два проведенных нами вместе дня. Я отправился
в Сарийское
посольство, забрал Кумпола, и мы втроем подолгу гуляли в парках, пили вино в
разных heurigen, а на
второй вечер вернулись в магазинчик Мортона, где я помог ему делать дверь. Какой
смысл был
возвращаться в Лос-Анджелес? Вена, по крайней мере, была чем-то новым, Палм
оказался прекрасным
компаньоном, а к тому же над горизонтом все еще маячило крошечное облачко
надежды на возможные
приключения в Сару.
Кроме того, мне искренне хотелось отдать дань памяти султану. Помимо
сделанного им лично для
меня, судя по тому, что я о нем слышал, можно было сделать вывод, каким он был
хорошим, искренне
болевшим за свою страну лидером, пытавшимся добиться для процветания своего
народа как можно
больше. Несколько раз в наших с ним беседах он с нескрываемой гордостью говорил
о растущем
уровнем грамотности, о новом больничном комплексе в Баззафе и о том, что в
последнее время все
больше и больше молодых людей, получивших образование в Англии, Франции и
Соединенных
Штатах, предпочитают вернуться в Сару.
- Гарри, они хотят быть юристами и врачами у себя дома. Ведь силком их
никто не тянет. Они
прекрасно могли бы зарабатывать на Беверли-Хиллз или в Париже и, тем не менее,
возвращаются
домой! Это очень добрый признак!
Судя по длинной и подробной статье в "Интернэшнл Геральд Трибюн", что
дальше будет со
страной, можно было только гадать. В отличие от ситуации, сложившейся в Египте
на момент убийства
Садата, оппозиция в Сару не была расколота на противоборствующие фракции.
Единственным
противником султана был его братец-людоед Ктулу. Теперь, после того как он
покончил с обоими
своими братьями, по-видимому, настало время встретиться лицом к лицу его
сторонникам и тем, кто
хранил верность принцу Хассану.
Еще вопрос: действительно ли Гарри Радклиффу так уж хотелось оказаться в
Сару в тот момент ее
истории, когда братоубийство достигло цели, и хаос, в его арабском стиле, уже
точил свою саблю
совсем неподалеку?
Ответ на этот вопрос был найден быстро. После того как Палм с моей помощью
навел
окончательный лоск на свою дверь, мы с ним приняли по паре стаканчиков сливового
шнапса, и я
собрался уходить. Кумпол дремал возле печки, и ему явно вовсе не светило
вставать и тащиться домой
по вечернему холодку.
На улице воздух отдавал угольным и дровяным дымком. Было в общем-то еще не
поздно - что-то
около одиннадцати - но улицы уже опустели, и большинство окон были темными.
Двигались мы довольно медленно, ни дать ни взять - два старика, плетущиеся
домой после
вечера, проведенного в баре, поскольку из-за застарелого ревматизма пес заметно
хромал. В сотый раз я
подумал, сколько же ему лет и сколько он еще проживет.
Его широкий белый зад вихлялся из стороны в сторону. Из-за хромоты Кумпол
шел как бы
вразвалочку, и все части его тела одновременно двигались в нескольких разных
направлениях.
Он остановился, и тут же его хвост бешено завилял из стороны в сторону, как
автомобильный
дворник на повышенной скорости. Одним из достоинств Кумпола было то, что он
почти никогда не
лаял, а при встрече с чем-нибудь интересным или угрожающим лишь застывал на
месте и яростно вилял
хвостом.
Заметив, как он замер в этом знакомом положении, я поднял голову. Сначала я
не заметил ничего
особенного - поблизости никого не было ни видно, ни слышно, да и вообще ничего
подозрительного.
Нахмурившись, я взглянул на пса, пытаясь понять, что привлекло его внимание. Он
уставился куда-то
влево. Тогда я тоже бросил взгляд на другую сторону широкой улицы.
- Что там такое?
Кумполу дважды повторять было не нужно. Все так же бешено крутя хвостом, он
потянул меня
через улицу к стоящей там у тротуара машине.
Куски были так ужасно исковерканы и изорваны, потеряли форму и висели где
попало, сочась
кровью, что я лишь через несколько ужасных мгновений осознал: то, что было
разбрызгано и размазано
по всему кузову автомобиля, было останками какого-то животного, а не человека. К
ветровому стеклу
прилипли похожие на маслянистые головки цветной капусты мягкие комки мозгов и
все оно было в
красных брызгах крови. На снежно-белом капоте также виднелись островки блестящих
пурпурнокоричневых
пятен. На крыше был намалеван кровью неровный круг - как будто тот,
кто все это
совершил, просто взял один из кусков окровавленной плоти и прошелся им по верху
машины, как
тряпкой. "Вольво". Я наконец разглядел марку автомобиля, полускрытую большим
куском... сердца?
Или легкого? Белый "Вольво".
Я застыл на месте, уставившись на страшную картину. Это было ужасно,
кошмарно. И в основном
потому, что сделано это было явно намеренно. Но я все равно стоял и смотрел.
Ощущающееся здесь зло
было жестоким, как убийство, безумным, как изнасилование. Его мощь была почти
осязаема, как жар
полыхающего автомобиля.
А ведь тот, кто это совершил, сейчас спокойно сидит в одном из баров по
соседству, мирно
потягивая винцо и болтая с приятелем. А может, где-нибудь неподалеку творит чтото
еще более
страшное. Как вообще человек мог пойти на такое? Когда подобных типов ловят, их
ответы всегда
просто чудовищны: потому, что, мол, это было для них очень важно, или - мороз по
коже! - просто
так. Господи, пусть эти выродки вершат свои черные дела хотя бы в гневе или, на
худой конец, сводя с
кем-то счеты. Это еще было бы понятно. А иначе это для нас - самая настоящая
темная сторона Луны.
Кумпол, натянув поводок, сунулся носом куда-то под машину, яростно
принюхиваясь. Оттащив
его назад, я наклонился посмотреть, чем он так заинтересовался. У правого
переднего колеса валялась
голова оленя. В черепе зияла дыра величиной с кулак, но в остальном голова была
совершенно цела и
даже красива. Если бы машина тронулась с места, голову бы раздавило. Мертвые
глаза даже там в
темноте отражали свет и были похожи на две маленькие горящие свечки. Немигающие.
Я, наверное, минут десять метался в поисках либо полицейского, либо
патрульной машины. Когда
я наконец обнаружил блюстителей порядка и привел их обратно к машине, они
гораздо больше
заинтересовались не "Вольво", а тем, что я возле него делал. В конце концов я не
выдержал и обозвал
их придурками. К сожалению, они меня поняли, и я тут же был препровожден в
ближайший участок.
Там я сунул им под нос свой американский паспорт, но это не произвело ни
малейшего
впечатления. Тогда я заявил, что имею право на один телефонный звонок. Они
ответили, что здесь не
Америка и, если я буду выдрючиваться, они надают мне по башке. "Утарим тепя по
калафе", как
выразился один из них, сержант Вильхейм.
В конце концов, мне все же было разрешено позвонить, но проблема
заключалась в том, что у
меня в книжке были записаны лишь два венских номера - Мортона Палма и Сарийского
посольства. С
Мортоном мы уже и так провели почти весь сегодняшний день, поэтому я позвонил в
посольство. Было
два часа ночи.
Через сорок пять минут с видом человека, готового прикончить любого, кто
попадется ему на
пути, появился посол "строго между нами" Лоренс Аввад. Он оказался рослым и
довольно
симпатичным мужчиной: из тех людей, при появлении которых в комнате все обычно
непроизвольно
выпрямляются.
Все, кроме меня, удалились в другую комнату, чтобы посовещаться. Буквально
через пятнадцать
минут после того, как посол и полицейские, бросая на меня недобрые взгляды,
вернулись, я был
отпущен.
- Я, кажется, лишь просил вас оставаться в Вене, мистер Радклифф, но
совершенно не имел в
виду каких-либо неприятностей с полицией.
- Высоко ценю вашу помощь, посол, но попросил бы не читать мне нотаций. Я
ведь, кажется,
объяснил вам, что со мной случилось.
Мы как раз сидели в его бронированном "рэндж-ровере", дожидаясь зеленого
света. Он
повернулся ко мне и погрозил пальцем.
- Принц Хассан предупреждал, что от вас одни неприятности и что, если вы
будете доставлять
беспокойство, он разрешает расквасить вам нос. Учтите, я вас просто
предупреждаю.
- Сегодня вы уже второй, кто угрожает мне физической расправой.
В этот момент заверещал вмонтированный в приборную панель телефон, и он
рявкнул в трубку
нечто, судя по раздраженному тону, похожее на "Ну чего еще?"
Пока он разговаривал, я выглянул в окно. Кумпол все кружился и кружился на
заднем сидении, то
и дело нюхая обивку, фыркая и тщетно пытаясь устроиться поудобнее. У меня не
хватило духу
сообщить ему, что скоро мы будем на месте и ему снова придется вставать.
Аввад наконец дал отбой и, прибавив газу, обогнал такси и мотоцикл.
- Ваши вещи собраны?
- Более-менее.
- Сколько вам потребуется на сборы?
- Полчаса. Не больше. А что случилось?
- Вы летите в Сару.
- Прямо сейчас?
- Да. Самолет принца только что совершил посадку в аэропорту. И ждет вас.
Точнее, вас и пса.
Он особо настаивал на том, чтобы вы взяли с собой собаку.
- Что ж, не возражаю. Ну и ночка! Всем ночкам ночка, да, Кумпол? - Я
оглянулся через плечо,
желая получить от бультерьера подтверждение, но тот уже крепко спал.
- Вам нравится Рэнди Тревис?
- Прошу прощения...
Аввад сунул кассету в щель автомагнитолы и - а чего еще можно было ожидать!
- салон
заполнил приторный, как сироп, голос какого-то исполнителя "кантри энд вестерн".
- Рэнди Тревис очень популярен в Сару. И Джордж Джонс тоже.
Я не стал спрашивать почему. Чем больше загадок ждет меня в Сару, тем
лучше.
Увиденное мной в венском аэропорту было очевидным напоминанием о совсем
недавних
событиях в стране, куда мне предстояло лететь. В этот ранний час у залитого
ярким светом здания
аэропорта людей почти не было. Не считая множества солдат и полицейских, которые
были буквально
повсюду. В этом была даже какая-то ирония, поскольку вокруг практически не было
гражданских лиц,
могущих стать причиной неприятностей.
Когда Аввад подкатил ко входу, из дверей появились двое мужчин в темнозеленой
форме и с
автоматами. Я снова был исключен из их оживленной дискуссии с послом на
немецком, но в ходе
разговора оба то и дело поглядывали в мою сторону, как бы дружно давая понять:
"
...Поділитися у соцмережах
