Жанр: Фантастика
За стенами собачьего музея
... при жизни у султана не было
планов
превращать Собачью гору в Собачий музей. Именно поэтому он и пригласил меня в
Сару - чтобы я
познакомился со страной и с местом предполагаемого строительства. Это уже его
сын Хассан решил
начать стройку здесь, боясь, что в Сару здание могут взорвать люди Ктулу.
- Можно себе представить, - зная историю этого человека. Я читал о Ктулу. В
моей комнате
полно книг о Сару. Ладно, сначала давайте сходим и чего-нибудь перекусим. На
разговоры времени у
нас будет предостаточно.
Не знаю, как Мортону, а лично мне те десять дней, которые мы с ним провели
в Целль-ам-Зее,
показались едва ли не лучшими в жизни. Во взрослой жизни у меня никогда не было
настоящего другамужчины.
Причем в данном случае под дружбой я подразумеваю совместные выпивки,
затягивающиеся
далеко за полночь, разговоры о женщинах, беседы начистоту, когда наружу
выплескиваются самые
сокровенные мужские тайны. В качестве друзей женщины нравятся мне гораздо
больше, чем мужчины.
У женщин гораздо более сложный и искушенный ум, гораздо тоньше восприятие и то,
что они
рассказывают, как правило, оказывается для тебя новым. Мужскую дружбу можно
сравнить с простой
яичницей с ветчиной или кофе с тостами. Дружба же мужчины с женщиной всегда
имеет этакий
экзотический привкус - странно изысканный, вроде как свежий перец, как укроп.
Но те проведенные с Палмом дни показали мне, насколько вкусными могут
оказаться и яичница с
ветчиной, какой сытной и утонченной в своей простоте может быть такого рода
пища. Мы совершали
долгие прогулки вокруг озера, потягивали пиво в ресторане, который обнаружили на
вокзале, и где, как
выяснилось, была лучшая в городе кухня, а еще, чтобы полюбоваться первозданной
красотой окрестных
гор зимой, прокатились на всех окрестных подъемниках. Теперь, вспоминая тот
первый день и то, как
мне хотелось, чтобы рядом со мной оказалась женщина, я лишь улыбался про себя. Я
наконец узнал,
что компания приятеля одного с тобой пола, может, и не столь романтична и
пикантна, зато атмосфера
простоты и внутренней симпатии, которая окружает такого рода отношениях,
доставляет ни с чем не
сравнимое удовольствие.
- Гарри? Это ты?
Трубку я поднял чисто машинально.
- Алло! Да! Алло!
- Гарри, ты? Это я, Клэр. Звоню из Калифорнии.
- Я.
- Клэр! Привет, Клэр! Как ты там? - Я сел на кровати и попытался
сфокусировать взгляд. Было
четыре часа утра.
- Я знаю, у вас там ночь, ты уж прости, но я обязательно должна была
застать тебя. Это очень
важно, а ты единственный, кто может мне помочь.
- Ничего страшного, не беспокойся. В чем дело?
- Гарри, мне нужно в долг двадцать пять тысяч долларов. И ты - единственный
человек,
которого я могу об этом попросить. - Она начала всхлипывать. - Я бы никогда не
попросила, но ты
моя последняя надежда, а это очень важно. Это вопрос жизни и смерти.
- Клэр, не волнуйся, никаких проблем. Завтра я позвоню в контору, и к концу
недели они
приготовят для тебя чек. Идет? Милая, с тобой все в порядке? Может, расскажешь,
что стряслось?
Послушай, деньги твои. Беспокоиться не о чем. У тебя неприятности?
- О, Гарри, как же я тебе благодарна! Нет, ничего такого не случилось. Я
просто не знала, как
мне быть. Не могу же я просто прийти в банк и сказать: "Хочу занять у вас на
руку двадцать пять тысяч
долларов". Они подумают, что я спятила. Огромное тебе спасибо! Просто даже не
знаю как...
- Минуточку! Что значит "на руку"?
- В больнице Стерлинга в Портленде изобрели протез, который на сегодняшний
день считается
самым совершенным в мире. Но он такой сложный, что они сделали их всего
несколько штук, и каждый
стоит... В общем, вся процедура стоит двадцать пять тысяч, Гарри. И если я хочу,
чтобы мне его
поставили, я должна заплатить за него немедленно. Я узнала об этом всего пару
дней назад и буквально
с ума сходила, думая, как достать деньги, не продавая магазина. Так что ты был
моей последней
надеждой. И ты просто спас меня, Гарри.
- В настоящее время вам не удастся поговорить с султаном, мистер Радклифф.
Он еще спит. У
нас здесь только семь часов утра.
- А мне плевать, сколько у вас там времени. Передайте ему, что если он
сейчас же не подойдет к
телефону, то может отправляться в задницу вместе со своим дурацким музеем! Он
меня обманул!
- Нет, это никак невозможно, мистер Радклифф. Позвоните попозже, и,
возможно, он поговорит с
вами. Разумеется, если вы будете вести себя чуть вежливее. - Щелк.
В семь часов утра я оказался единственным желающим позавтракать. Я с
полчаса расхаживал по
холлу взад-вперед, кипя от негодования, пока наконец не открылся ресторан. Не
то, чтобы я был
голоден. Просто мне нужно было чем-нибудь занять себя до следующего звонка в
Сару. Я собирался
поднять там скандал. А пока заказал кофе.
- Ваш чай, сэр.
- Но я не... - Подняв глаза, я едва не был ослеплен сияющей толстой
физиономией загадочного
мистера Хазенхюттля, моего спутника по обратному рейсу из Сару. - Какого черта
вы здесь делаете?
- Не возражаете? - он отодвинул стул и уселся напротив. На нем был
рыжевато-оранжевый
спортивный костюм, в котором он был страшно похож на спасательный бот.
- Что вам нужно? В Вене я видел вас вместе с Аввадом. Зачем вы рыщете
вокруг меня? Я
занимаюсь делом!
- Вовсе я не рыщу, Радклифф. Просто поставлен приглядывать за вами. Моя
задача проследить,
чтобы вы играли в эту игру корректно.
- Играл корректно? А как же насчет руки Клэр? Вот значит, как исполняются
желания? Она
получает какую-то штуку из проводов и резины, которая к тому же обходится мне в
двадцать пять
тысяч, а Хассан по-прежнему считает, что со своей стороны выполнил условия нашей
сделки?
- Вы же не уточняли, чего именно хотите. Кроме того, если бы даже и
уточнили, никакой
разницы бы не было. Желание - это материализовавшийся сон. Поскольку сны никогда
не бывают
отчетливыми, сбываясь, они, как правило, не приносят ничего, кроме
разочарования. Помните историю
того вашего пожилого попутчика о доме, полном хлеба? Новая рука Клэр Стенсфилд,
несомненно,
является последним словом науки в данной области. Она позволит ей снова
почувствовать себя
полноценным человеком.
- Но ведь это не настоящая рука! - Два официанта, накрывающие столики
неподлеку от нас,
замерли и повернулись к нам. Хазенхюттль отмахнулся от них и сказал по-немецки
что-то вроде
"Никаких проблем".
- Так, значит, вот как делаются дела в Сару?
- Я вовсе не из Сару, Радклифф.
- Ага, то есть это боги посылают мне типа в оранжевом костюме, чтобы он
проследил, честно ли
я играю?
- Вы ведь думали, что сынишка Истерлингов это Венаск. А теперь скажите,
откуда я могу это
знать? Почему бы толстому типу в оранжевом костюме и не быть посланцем богов?
- Потому, что в самолете вы только и делали, что угрожали мне. "Я здесь,
чтобы задолбать тебя,
Гарри!" Что-то не очень похоже на слова посланника небес... Кстати, откуда вас
знает Аввад?
- Как только вы заключили эту сделку, все вовлеченные в нее люди узнали обо
мне. Просто так
уж это работает.
- Значит и Палм о вас знает?
- Да. Он думает, что помнит меня по службе в контингенте ООН на Синае. Но
на самом деле я
никогда там на Синае не был. Однажды был в Эйлате, но на Синае - никогда.
- А почему вы угрожали мне в самолете? Вы вели себя, как какой-то дешевый
мафиози.
- Прошу прощения. Просто настроение было паршивое. - Он пожал плечами. -
Может, съел
что-то не то. Вы же вроде и сами терпеть не можете то, чем кормят в самолетах?
Когда можно считать, что ты дома? Когда самолет касается земли? Или когда
открывается люк и
ты видишь чье-то знакомое лицо? А может, процесс постепенный, вроде всплытия с
большой глубины?
Когда я жил один, я всегда первым делом просматривал почту, чтобы выяснить, не
подстерегают ли
меня в почтовом ящике какие-нибудь мерзкие, подобные фурункулам, сюрпризы. И
только после этого
я мог считать, что теперь я окончательно дома. После женитьбы для меня таким
символом стала
постель, когда в первую ночь после возвращения, после душа, разборки чемоданов я
укладывался в нее,
готовый к долгому разговору.
На сей раз я позаботился о том, чтобы ни одна живая душа не пронюхала о
моем возвращении в
Лос-Анджелес. В аэропорту я взял напрокат машину и через весь город рванул на
Береговое шоссе и
уже по нему - в Санта-Барбару. Одной из причин, почему я построил наш дом именно
там, был вид на
океан. В общем-то, я не так уж и жалел о том, что дома больше нет, но стоило
самолету покинуть
Франкфурт, как я ощутил острое, как у наркомана в ломке, желание снова посидеть
на нашем холме,
просто побыть на том клочке земли. Это была и сентиментальность, и желание снова
полюбоваться
роскошными красками калифорнийского неба. И, хотя это уже не было моим домом, я
чувствовал, как
меня тянет туда, и не мог противиться этому зову.
Машин на шоссе почти не было, и я прибыл на место раньше, чем ожидал.
Преодолевая до боли
знакомый последний перед моим бывшим домом подъем, я почувствовал, как
восторженно дрогнуло
сердце и понял, что, приехав сюда, поступил совершенно правильно. На какие-то
две или три секунды
мне вдруг показалось, будто наш дом по-прежнему стоит на своем обычном месте,
терпеливо
дожидаясь, пока не появится кто-нибудь из хозяев и не вернет его к жизни.
Включит свет, радио,
распахнет окна, впуская внутрь теплый свежий воздух, и, сняв трубку черного
телефона, наберет номер.
Но все было по-прежнему, и, стоило мне увидеть покосившуюся печную трубу,
стоящую на страже
подобно одинокому бесполезному солдату, сладкий момент сумасшедшей надежды
растаял без следа.
Какой-то остряк с художественными наклонностями довольно неплохо изобразил на
трубе краской из
баллончика совокупляющуюся пару, причем член мужчины обвивал женщину, как змея
Лаокоона.
- Добро пожаловать домой, Гарри, - подходя к трубе и проводя рукой по
знакомому шершавому
камню, вслух произнес я.
Если вы дочитали мою историю до этого места, то, наверное, уже
догадываетесь, что произошло
дальше. Я же, клянусь вам, даже представить себе такого не мог. Для меня это
было полной
неожиданностью. Венаск говорил, что обычно о своей собственной судьбе и о том,
что на нее повлияло,
сами мы узнаем последними. Как правило, мы всегда просто слишком заняты, чтобы
поднять голову и
увидеть, как окружающие нас облака принимают определенную форму.
Они лежали у самого основания трубы, там, где когда-то красовался камин из
мрамора и стали -
мой постмодернистский прикол в просто оформленной, но очень уютной гостиной.
После
землетрясения какой-то предприимчивый воришка унес весь мрамор и стальную
отделку. От камина
теперь осталась лишь темная коробка высотой около четырех футов. Там, где когдато
пылало уютной
пламя, лежали четыре камня - каждый размером примерно с кулак. Они лежали,
сбившись в тесную
кучку, как будто откуда-то упали и лишь по счастливому стечению обстоятельств
оказались здесь
вместе. В этих камнях не было ничего уникального или запоминающегося. Обычные
бурые булыжники,
а один даже какого-то красноватого оттенка. Собирая красивые камешки на пляже,
вы никогда не
обратили бы на них внимания и уж тем более не стали бы их подбирать. Они не
светились, не жужжали,
как неоновые лампы, и не завывали подобно, сиренам. Они были просто камнями.
Просто камнями. Но
я смотрел на них, как на женщину красоты столь проникновенной, что она, подобно
черной дыре,
всасывает в себя все окружающее. На нее можно только смотреть. Стоит лишь
попасть в ее орбиту, и вы
обречены смотреть на эту женщину всю оставшуюся жизнь.
Четыре скучных, лежащих кучкой на темном от копоти полу камина, камешка.
Небольшая кучка
- такую мог бы сложить ребенок. При виде их, какая-то часть моей души решила,
нет, здесь ничего не
осталось. Другая же шепнула, что все здесь, на месте, и не просто в самих этих
камнях, а в том, какие
они - их цвет и форма, то, каковы они на ощупь, то, что они здесь и сейчас, и
то, что мне пришлось
пережить, прежде чем я добрался сюда, и то, что мне еще предстоит сделать. Все
здесь. Именно эти
слова крутились у меня в голове, пока я стоял, уставившись на них - ВСЕ. Да и
сынишка Истерлингов
говорил мне: "Не удивляйся тому, что все слова - это Бог". Может, он и хотел
сказать: "Не удивляйся
тому, что Бог - это все: все слова, формы, предметы..." ? Я никогда не верил ни
в Дао, ни в Единство
Бытия. Если я сейчас и испытал момент озарения или обретения веры, то это было
довольно забавно,
поскольку уже в следующее мгновение мне на ум пришла старая шутка - дурак хочет
продать свой
дом и поэтому прихватывает с собой в качестве образца один из кирпичей. Именно в
том, КАК лежали
эти четыре камня в камине, заключалась точная форма Собачьего музея, который мне
предстоит
построить в Австрии. Теперь я могу увезти их с собой, и совершенно не играет
роли, как я сложу их
потом, поскольку эта форма навсегда запечатлелась у меня в памяти.
- Ну и активность, Радклифф. Я считал, для одного дня вам с лихвой хватит и
перелета в
Калифорнию. Но вы никак не могли удержаться, чтобы не проехать еще полштата и
навестить эти
развалины.
Я поднял глаза и увидел приближающегося Хазенхюттля. На сей раз на нем была
куртка-сафари и
штаны цвета хаки. Спрашивать, как и зачем он здесь появился, было бессмысленно.
- У меня к вам есть вопрос. Подойдите-ка сюда, - велел я.
На расстоянии нескольких футов я уловил исходящий от него легкий запах
одеколона и пота. Под
мышками на курте виднелись темные круги.
- Видите эти камни в камине? На что они, по-вашему, похожи?
- Ни на что. Просто камни. А я должен увидеть в них что-нибудь еще? - Ни
тон его голоса, ни
выражение лица не давали оснований думать, что он подначивает или испытывает
меня.
Я вытащил из кармана блокнот, автоматический карандаш и сделал быстрый
набросок. Линия,
линия, линия, штриховка, диагональ, арка... Готово.
- Ну, а это на что похоже?
Он нагнулся, снял темные очки и принялся разглядывать рисунок.
- Похоже на... На эти же четыре булыжника, только опутанные проволокой. И
еще какая-то арка.
- Очки вернулись на место, он покрутил головой. - Когда долго путешествуешь,
всегда ужасно
затекает шея. В чем дело, Гарри, я что - дал неправильный ответ?
- Вы и вправду не видите здесь ничего другого? Прошу вас, только честно.
- Нет, ничего.
- Вы имеете какое-нибудь отношение к моему сегодняшнему приезду сюда?
- Нет, я думал, вы поедете прямо домой. А это что?
Разговаривая с ним, я перевернул страницу и снова стал рисовать. На второй
рисунок у меня ушло
добрых минут десять. Но дался он мне значительно легче, чем первый, поскольку я
уже совершенно
ясно и полно представлял, что должен изобразить. Меня беспокоил только вопрос о
возможном
влиянии на меня Хазенхюттля. Интересно, правду он говорит или нет? Был этот
приезд в Санта-Барбару
моим собственным решением, или кто-то физически и психически дергал меня за
веревочки -
Хазенхюттль или те, кто за ним стоит? Мне страшно хотелось, чтобы это оказалось
не так! Я готов был
примириться даже с тайной его появления, но только в том случае, если он
появился откуда-то из-за
меня самого, а не был послан Ими.
Мы сидели рядом среди царящего вокруг покоя и ароматов сумерек. Откуда-то
из-за холма до нас
время от времени доносились негромкие голоса и смех - Билл Розенберг и его
подружка Викки
жарили барбекю. Продолжая рисовать, я вспомнил свой последний приезд сюда с
Биллом и Бронз
Сидни.
- Вы что, так и будете ходить за мной по пятам до тех пор, пока я не
закончу работу?
- Только если сами захотите. Вы же знаете, я могу приносить вам пользу, и
довольно
нешуточную. Я оторвался от рисунка и взглянул на него.
- Правда? И какую же?
- В основном, давать ответы на вопросы. Разумеется, в пределах допустимого.
- А я думал, вы здесь исключительно в качестве сторожевого пса.
- Не только. Я действительно могу помочь. Поверьте, будут моменты, когда
вам обязательно
потребуется моя помощь.
- Звучит довольно зловеще. Я-то думал, мое дело спроектировать здание.
- Так-то оно так, но у вас есть враги. Хассан был не совсем искренен, когда
говорил, будто Ктулу
наплевать, если музей построят не в Сару. Ему вовсе не наплевать.
- Ну вот. Взгляните-ка на это. - Я передал ему блокнот. Он снова снял очки
и поднес рисунок к
самому лицу. Мой дальнозоркий Надсмотрщик.
- Этого я не понимаю.
- Что вы имеете в виду?
- Ну, я вижу, что это - здание, но не понимаю его.
- Дайте-ка сюда! - я выхватил у него блокнот. - Это Собачий музей.
- Допускаю. Но что поделаешь? Мне все равно этого не понять.
Зато Клэр поняла. На обратном пути в Лос-Анджелес (Хазенхюттля я с собой
приглашать не стал)
я позвонил ей сначала домой, а затем в магазин и, сообщив, что вернулся,
спросил, как насчет
совместного обеда? Она охотно согласилась и мы договорились встретиться попозже
вечером. В ЛосАнджелесе
нет такого понятия, как часы пик, поскольку оно подразумевает, что в
какие-то
определенные промежутки времени добраться из пункта А в пункт Б труднее всего. В
Городе же
Ангелов всегда один сплошной час пик, изредка прерывающийся относительными
затишьями.
Домой я попал, когда уже совсем стемнело. Квартира, как всегда, выглядела
заброшенной, и
единственным живым существом, которое меня поприветствовало, был мигающий
красный огонек на
автоответчике, безмолвно настаивающий, чтобы я прослушал записанные им звонки.
Представьте себе
мое удивление, когда первым, что я услышал, нажав кнопку, было: "Гарри, ты
козел! Эгоистичный,
бесчувственный козел". Щелк. Голос Фанни Невилл. За этим следовал деловой
звонок, а за ним: "И вот
еще что: больше не звони мне, ладно? Даже не снимай трубку и не пытайся". Затем
опять деловой
звонок, потом: "Я только сейчас сообразила, что ты, наверное, злорадствуешь по
поводу моих
предыдущих звонков. Но это лишь доказывает, что в отношении тебя я совершенно
права, ведь верно?"
Автоответчик отключился, но я еще некоторое время стоял над ним, недоуменно
подняв брови.
Наконец мой взгляд упал на стоящий у противоположной стены музыкальный центр, и
я решил, что
хорошая музыка, пожалуй, будет лучшим средством проветрить комнату от
напущенного Фанни дыма.
Кумполу никогда не нравились собачьи игрушки, зато он просто обожал кости,
они до сих пор
валялись в нескольких стратегических местах на полу. Иногда, заскучав, он
начинал бродить от одной к
другой, погладывая понемножку каждую. Я с тяжелым чувством собрал их и бросил в
корзину для
бумаг. Нет больше Фанни. Нет больше Кумпола. Любовницы, любимцы и привычки - все
покидало
меня. Строительство Собачьего музея займет довольно долгое время, но что я буду
делать потом?
Вопрос о возврате к прежней работе вообще не стоял - воздух вокруг меня был
буквально насыщен
волшебством и вдохновением, и мне не терпелось посмотреть, что будет дальше,
пусть даже это и
означало бы столкновение с воинами Ктулу в Австрийских Альпах. Допустим, я и из
этой стычки выйду
живым, тогда еще интереснее, что произойдет потом.
Перестань биться головой об стену и пойди спокойно поужинай с Клэр - это,
пожалуй, был
лучший совет, который я дал сам себе за много дней. Рой Орбисон* [Рой Орбисон
(1936-1988) -
знаменитый американский музыкант (кантри, фолк, ритм-энд-блюз, рок-н-ролл),
автор множества
хитов; его характерный фальцет имел диапазон в три октавы. В 1964 г. сингл "Oh,
Pretty Woman"
("Милашка") - самая известная песня Орбисона - разошелся тиражом более 7
миллионов
экземпляров.] заполнил гостиную, а Радклифф пошел и наполнил ванну.
Помимо аппетита четырехсотфунтового борца-сумоиста, Божественная мисс
Стенсфилд обладала
еще способностью не только выдерживать, но и наслаждаться любым, даже самой
невероятной остроты
соусом или блюдом. Я не раз становился свидетелем того, как она удивляла
поваров-индусов,
официантов-мексиканцев и подавальщиков-корейцев своим пристрастием к самым
острым и жгучим
блюдам, какие только им удавалось соорудить. Иногда я с внутренним трепетом
заимствовал из ее
тарелки крошечные кусочки и тут же едва не умирал от полыхающего во рту и во
внутренностях
пламени, которое она поглощала разве что с легким вздохом удовлетворения.
Однажды я даже
попросил ее показать мне язык, желая окончательно убедиться, что она не с другой
планеты. Но язык
оказался вполне нормальным, и единственным заключением, к которому мне
оставалось придти, стало
то, что некоторые с виду нежные создания способны питаться раскаленной лавой и
получать при этом
удовольствие. Может быть, нежность каким-то образом гасит пламя? Возможно,
нежность души просто
маскирует бушующий внутри огонь совсем иного рода, какие-то чудовищные адские
костры? А может,
я несу всякую чушь, а у нее просто стальной желудок.
Как бы то ни было, мы встретились с ней в "Гунга-Дин". Мы неоднократно
бывали здесь и
раньше, так что персонал отлично знал, что у леди асбестовый и совершенно
бездонный желудок, в то
время как ее приятель больше похож на привередливую старую деву и обычно не
заказывает ничего
кроме скучного куриного тандури или мяса с карри.
Когда я появился в ресторане, Клэр уже сидела в баре. Новая рука была
забинтована и висела на
перевязи. Перевязь, бинты и кроссовки были белыми. Все остальное - черным. Пока
она меня не
заметила, я немного постоял у входа, чтобы получше рассмотреть ее. При тесном
общении люди
обычно начинают очень умело прикидываться - лицо, голос, жесты - все может
служить
косметическим прикрытием их истинного лица, известного только им самим.
Она выглядела старше и симпатичнее. Одежда с виду была новой, и я мог
представить себе, как
она выходит из больницы и направляется прямиком в магазин за покупками. Она
всегда любила краски
- желтые туфли, яркие юбки. Сейчас же она была в черном, и запросто можно было
принять это за
траур, хотя, зная Клэр, я и мысли такой не допускал. Она верила в жизнь и
считала ее своим другом. Я
не знал большего оптимиста. Если она оделась в черное, то это было просто ее
способом сказать:
"Сейчас я просто пустой сосуд. Но, дайте время, и я снова наполнюсь". Забавные
белые кроссовки были
светом, пробивающимся из-под ее черного занавеса, брошенной напоследок усталой
улыбкой. Она
обернулась и наконец заметила меня. Машинально подняв забинтованную руку, чтобы
помахать мне,
она вдруг взглянула сначала на нее, а потом снова на меня. Поспешно подойдя, я
обнял ее и крепко
прижал к себе.
- Я знаю, что выгляжу глупо, но носить это мне придется очень долго.
- Ничего страшного. Так у тебя очень крутой вид. Я, пожалуй, не рискнул бы
с тобой
связываться. Рад тебя видеть, дружок.
- Я тоже, я тоже, я тоже!
- Проголодалась?
- По тебе. Кажется, готова проговорить с тобой ближайшие три недели. Мне
очень жаль, что так
получилось с Фанни и Кумполом. Но я просто счастлива, что ты вернулся, Гарри. -
Она снова
притянула меня к себе и стиснула в объятиях. Я хотел ответить тем же, но
побоялся случайно повредить
ей руку.
Немного позже, в постели, она рассказала мне одну историю. Хотя с тех пор
прошло тридцать лет,
она по-прежнему не давала ей покоя, и Клэр не рассказывала об этом ни единой
живой душе. Когда она
училась в четвертом классе, у них была контрольная и где-то в середине урока ей
вдруг страшно
захотелось по-маленькому. Она всегда была пай-девочкой и никогда бы не позволила
себе нарушить
дисциплину. Но когда она встала и спросила, можно ли ей выйти, учитель, всегда
очень хорошо
относившийся к ней, ответил нет, придется потерпеть до конца контрольной. Тогда
она стыдливо, подетски
попыталась дать ему понять, что она больше не может терпеть, но ответом
по-прежнему было
нет. И тогда маленькая хорошая девочка Клэр Стенсфилд села обратно за парту,
уронила голову на руки
и написала прямо под себя. По ее словам, звук льющейся на пол жидкости
запомнился ей на всю жизнь.
Я даже не знал, что ей сказать, открыл было рот, но она перебила меня.
- Как это ни смешно, но я дала себе зарок не рассказывать об этом никогда и
никому, разве
только человеку, которого посчитаю своим самым близким другом. И рассказала я
тебе эту историю
вовсе не потому, что ты одолжил мне эти деньги, Гарри, а потому, что, когда ты
был далеко-далеко, а я
валялась в больнице и жалела себя, я вдруг поняла: единственный человек на
свете, кому я готова ее
рассказать, - это ты.
В последний раз перед тем, как Фанни исчезла за горизонтом моей жизни, я
видел ее у ее
любимого ресторана в центре города. Я отправился с Папом Лонгвудом позавтракать
и договориться о
присылке строительных бригад для музея. За неделю до этого я встречался с
Хассаном и его людьми, и
он преподнес мне первый из множества сюрпризов, который сразу превратил это
строительство в
настоящую головную боль. Новый султан хотел бы, по крайней мере, треть рабочих
набрать из
сарийцев, даже несмотря на то что музей предстояло строить в Австрии. Таким
образом, после
окончания строительства он сможет заявить, что музей был построен для его страны
ее же жителями.
Не было смысла объяснять ему, насколько это его требование осложнит работу,
поскольку другая треть
строителей должна быть австрийцами, а я к тому же хотел привезти с собой много
американских
строителей, с которыми уже привык работать. В конце вечера я спросил, не
надеется ли в глубине души
его Его Высочество удостоиться Нобелевской премии за международное
сотрудничество? Но он просто
отмахнулся - Сару, мол готова оплатить все связанные с этим издержки.
Когда я рассказал об этом Папу, он едва не поперхнулся своими оладьями и
заявил, что большей
чепухи в жизни еще не слыхивал. Арабы в Австрии? И с австрийцами-то, которым по
закону разрешено
пить на работе пиво, иметь дело - не сахар. Я был с ним совершенно согласен. Уже
выходя из
ресторана, он все продолжал твердить, что в жизни не слыхивал большей чепухи. А
когда мы оказались
в нескольких шагах от ресторана, я бросил взгляд на противоположную сторону
улицы и заметил
будущую султаншу с ее прической от Херджа и с видом "не тронь меня" * ["Не тронь
меня!" (точнее
"Не наступи на меня!") - надпись, фигурировавшая, вкупе с изображением грем
...Поділитися у соцмережах
