Жанр: Фантастика
Шаман всея Руси 2. Родина слонов
...ва-Кумача кметям пришлась по вкусу, стали подпевать, правда,
вразнобой и перевирая мотив. Мужские басы гремели, распугивая окрестных ворон.
- Я такой другой страны не знаю, где так вольно дышит человек.
- Эх, - вздохнул Крапива, - душевный сказ... только не про нас. - И вновь повалился
на "божью ладонь".
Тем временем задымило так, что не почуять мог бы только мертвый.
- Избу, что ли, какую запалили? - забеспокоились кмети.
Кто-то, рискуя упасть и сломать шею, залез на городьбу и истошно заорал:
- Детинец полыхает, хлопцы...
Детинец пылал уже вовсю - языки пламени взлетали до самого неба. Посад заволокло
гарью, аж дышать тяжко.
Тут пьяные взоры оборотились на Степана.
- Слышь, воевода, ты ж вроде ведун?
Степан был уже в том состоянии, когда собственные достоинства сильно
преувеличиваются, а степень опасности столь же сильно приуменьшается.
- В-ведун, - споткнувшись на слове, подтвердил он.
- Стало быть, и дождь вызвать способен?
- М-могу... - Степан погрозил пальцем небу. - Т-только не простое это дело, дождь
вызывать... Лягухи надобны... без лягух дождь не вызвать... А лучше бы и девку...
Воины снарядили коней и отправились на болотце, что недалече от посада.
Ох и кружило Степана. "Сколько же я выпил, - с тоской думал он, вцепившись в
конскую гриву, - и зачем же столько-то". Каждый конский скок отдавался головной болью.
Воняло дымом. Жара. По дороге то и дело попадались людины: кто с ведром, кто с
вилами или заступом, кто без ничего - все бежали к Горе тушить пламя, растаскивать завалы.
Народ обливал водой избы и дворовые постройки, выпускал из загонов скотину. Кое-где
ворожили местные ведуны. От костров, разожженных чародеями, поднимались отвратительные
едкие дымы. Едкие потому, что в огонь было брошено множество всяческих трав.
Заговоры не помогали, напротив, казалось, только усиливали бедствие. Внезапно налетел
ветер. С детинца бросило на посад горящие щепы, занялись избы близ цитадели.
На кметей людины не обращали внимания - не до них. Всеобщее бедствие сплотило
народ. Десяток всадников протрясся по посаду, нырнул в реденькую березовую рощицу и
направился к болотцу. Кмети пустили коней шагом, чтоб, не дай бог, не поломали ноги о корни
или валежник. За посадом дым почти не чувствовался, дышать стало легче. Отряд спешился на
бережку невеликой хляби и занялся ловом лягушек.
Квакши прятались за кочками и корягами и в руки воям давались неохотно. Когда с
хохотом и бранью, поднимая фонтан брызг, к убежищу ломился подгулявший кметь, лягухи
бросались в темную болотную воду, чтобы не высовываться, пока беда не пройдет стороной.
Степан в лове лягушек не участвовал. Он сосредоточенно украшал чахлые осинки и
березки ленточками да бормотал заклинания, вызывающие дождь. Когда лягух набралось
десятка полтора-два, Белбородко принялся развешивать их на ветках, привязывая за лапки.
Бедные земноводные обреченно квакали, взывая к своему повелителю.
Кмети тоже не теряли времени. Кудряш с Крапивой отправились в близлежащее сельцо
ловить девку, а остальные вернулись к прерванному занятию. На сухом месте у болотца
появились фляги с медовухой, откуда-то взялась закуска (которой на Любомировом дворе уже
не было). Развалились на травке, скинули сапоги и принялись бражничать, то и дело отпуская
насчет Степана беззлобные шутки.
Белбородко подумал, что надо будет прибрать к рукам это воинство. Слишком вольностей
много! Но сейчас недосуг - надо Куяб спасать.
Всем известно: чтобы вызвать дождь, надо убить лягушку . Да только дождик получится
хилый, кратковременный, а лягушка в страшных снах своему убийце являться будет. Для того
чтобы вызвать ливень, способный затушить пожар, такой, как бушует в детинце, потребно
действовать иначе. Нужно, чтобы сами квакши молили о помощи, страдая от палящих лучей.
Тогда дух дождя смилостивится и нагонит тучи.
Белбородко чувствовал, что он на правильном пути. Едва привязал первую лягуху, как
бешено забилось сердце, а горло сдавило, словно петлей, - не иначе горние силы
противодействуют ворожбе. Степан повернулся лицом к солнцу и принялся творить охранное
заклинание, каковое всегда произносил в прошлой жизни, перед тем как снять порчу с клиента.
Тогда, в Питере, он лицедействовал и знал, что лицедействует, - дурачил легковерную
публику, являющуюся за чудом, да изымал денежки. Теперь же слова, слетающие с его губ,
имели весомую силу. Сердце успокоилось. Степан потер шею, повертел головой. "Поживем
еще". Белбородко развесил остальных лягушек, бормоча угрозы духу туч и дождей.
Тем временем Кудряш с Крапивой приволокли дородную страшенную бабищу. Где только
откопали? Раздели и принялись поливать болотной водицей из ведра, над которым Степан
загодя пошептал. Баба визжала и отбивалась, но больше для вида; хохотали кмети, надсадно
квакали лягушки, Степан шептал заклинания.
А с посада все сильнее валил дым, видно, избы занялись во множестве.
В той стороне, откуда притащили девку, вдруг завыло, заухало. Кмети даже выполнять
ведунский указ перестали. А баба, осмелев, нехорошо хмыкнула и показала кметям кукиш.
- Ну шо, хороша девка? - повертелась она, демонстрируя все свои обвислые прелести.
- Гляди, гляди, хлопче, пока муди звенят... Слышь, Буевище поднялось... Брат не спустит
обиду... Станет мерином жеребчик, ой, станет...
Кудряш, отловивший "красавицу", спал с лица:
- Ты из Буевища?!
Баба тряхнула мокрыми космами, подбоченилась и пихнула хлопца толстым животом:
- А то ж!..
Кудряш, уже сообразивший, что свалял дурака, залепетал:
- Ты это, не серчай, мы ж не забавы ради - дела для. Чтоб, значит, ливень вдарил...
Баба блудливо расхохоталась:
- Знамо, что у вас, мужиков, за ливень такой, от него животы у девок надуваются. Да ты
не боись, кудрявенький, небось женишься на мне, при мудях останешься, а нет - пеняй на
себя... Братца моего Жердем кличут, небось слыхал, он и за меньшее башку открутит. Не
скроешься от артельщиков буевищенских, верно говорю, ночью подстерегут да дурное с тобой
учинят.
Тетка знала, чем пугать. Кудряш посмурнел и что-то пробормотал в свое оправдание. Но
что именно, Белбородко не разобрал. Развезло Степана не на шутку, на солнышке-то. Язык едва
шевелился. Заклинания выходили куцые, неторжественные. Но вместе с тем сила в них
чувствовалась немереная. Хоть и плел Белбородко невесть что, а от этого в природе
происходили изменения. На небе стали мало-помалу собираться облачка, с севера на юг
перекинулась зыбкая, едва видимая радуга, мошкара опустилась.
На березу, щедро обвешанную лягухами, уселась ворона, подозрительно скосилась на
Степана. Понаблюдала, поняла, что человеку не до нее, поскакала к лягухе и клюнула бедное
земноводное в темечко. Кваканье оборвалось. Избавительница нацелилась на следующую
квакшу, но тут человек поднял голову и зарычал:
- Пошла, проклятая!..
Ворона недовольно каркнула и покинула ветку.
"Неспроста она прилетела, - подумал Степан, - видать, проняло дождевого духа,
пожалел сподручных своих, решил избавить от мук. Ну, я тебе!.."
Неверной подходкой Степан добрался до бражничающих кметей и приказал:
- Ловите еще зеленых.
- Беда, - пронесся шепоток за спиной, - рехнулся наш воевода.
Степан спорить не стал. Прихватил флягу с хмельным медом и снова забормотал
заклинания, то и дело прикладываясь к ней. Облака скучивались все сильнее. Дохнуло
холодком, как всегда бывает перед ливнем.
Кмети принесли лягух. Степан принялся развешивать новую партию. Небо с каждой
новой жертвой все более хмурилось. Или с каждым глотком из фляги?
"Ведь есть же у китайцев "Пьяное кунфу"..." - недодумал Степан. Недодумал потому,
что фляга опустела и мысли совершенно спутались.
Облака мало-помалу превращались в тучи, набухали влагой. Белбородко улегся на травку
и закрыл глаза.
"Ну что, сволочь, - сказал кто-то в Степановой голове хриплым голосом, - думаешь,
твоя взяла?"
И Степан слился с тучами... Он чувствовал, как набухает влагой, его чрево становилось
все тяжелее и тяжелее. Еще немного, и он не сможет удерживать мегатонны воды...
Вдруг Степана кто-то затряс за плечо. Он нехотя приоткрыл левый глаз:
- Чего надо?
Над Степаном склонился перепуганный Кудряш:
- Выручай, батька, буевищенские приперлись...
Буевище издавна славилось мужицкой вольницей. В самые лихие годы, когда еще Истома
был в силе, княжьи мытари опасались в село наведываться без, по меньшей мере, сотни кметей.
И было чего опасаться.
Село не то чтобы большое, да только уклад не тот, что в окрестных весях - не большак с
большухой верховодят, а атаман - предводитель бойцовой артели. А верховодит он потому,
что артель почитай всех селян кормит и поит. Издавна повелось, что с других весей в село
съезжались богатые мужики или даже купцы и об заклад бились, что одолеют буевищенского
кулачника. Часто вместо себя выставляли другого бойца - помоложе да поудалей. И с той и с
другой стороны на священную дубовую колоду ложились гривны и драгоценные меха. А после
сшибки все это доставалось буевищенским, потому как второго бойца хорошо если выводили
под руки, а то и волоком тащили.
Поговаривали, что помимо боев кулачных буевищенские мужики еще кое-чем занимаются
- по лесам промышляют. Так оно или нет, никто доподлинно не знал, однако слухи ходили. А
слухи, как известно, на пустом месте не рождаются.
Умыкать бабу из Буевища, пусть и забредшую по своим бабьим надобностям в окрестный
лесок, решился бы только повредившийся умом или вусмерть пьяный. Кудряш с Крапивой
относились ко второй категории.
Отряд из полусотни мстителей возглавлял сам атаман по кличке Жердь - длинный и
жилистый, с Колченогом на плече, он был зол, как сам Чернобог. Еще бы, только вернулся в
артель, нет бы медовухи попить, в баньке попариться, за жизнь с мужиками погутарить, а тут
такое...
Ватага была вооружена не абы чем - добрыми мечами, секирами, кистенями, боевыми
ножами, крепкими рогатинами; имелись и самострелы. Воинскую утварь артельщики годами
копили. Многие вшили в рубахи железные пластины, и вместо того чтобы пузыриться, как им
положено, рубахи висели, словно паруса в штиль. Защита не бог весть, но от случайного удара
вполне уберечь может.
Артельщики шагали гурьбой, не таясь. Издали слышались забористая брань, бряцанье
оружия и жуткий вой, которому надлежало сломить противника еще до сшибки.
Когда мужики не выли, они возмущенно галдели о вероломстве поганых татей. Это ж
виданное ли дело, средь бела дня честных девок умыкать! Да каких девок! Ладно бы клюквину
перезрелую - так нет, взяли ягоду-малину, коей полакомиться одна душевная радость.
Сеструха самого атамана - Купава! Многие зарились на Купаву, да Жердь кобелям охоту
своевольничать отбил, многие уж ни на кого более не позарятся, потому - муди псам
скормлены... Эх, кровь с молоком девка, вся в соку! Спасибо малому беспорточному -
увязался за Купавой, верно, подглядеть хотел, как девка в озерце лесном плескаться будет. Да
не струсил и проследил, куда девку уволокли, а потом примчал в село, сообщил, так, мол, и
так... Артельщики мигом собрались да на татей и двинули. А как же, своих завсегда выручать
надобно!
Вслух галдели артельщики одно, а думали совсем другое... Слаба Купава на передок, без
малого со всеми буевищенскими переведалась. Про кого атаман прознавал, и впрямь
нешуточно наказывал. Да только вовсе не за то, что сестру обесчестил, а за то, что женихаться
молодец наотрез отказывался. Норов у Купавки был зловредный - только дай волю, мужика до
смерти заездит. Да и страшна! Кто ж добровольно шею в петлю сунет?
Атаман шел молча, копил ярость. В руках Жердь сжимал внушительных размеров топор,
на черене которого красовались зарубки - по одной на умерщвленного недруга. Таковых
зарубок насчитывалось десятка два, а то и поболе. Время от времени атаман смачно плевал себе
под ноги. Артельщики вторили предводителю, сопровождая плевки угрозами и проклятиями.
Один из артельщиков выделялся плечистостью, ростом и блаженной улыбкой, не
покидающей лица. Это был не кто иной, как Бык. Железа Бык не признавал, вместо людского
оружия пользовался здоровенной дубиной длиной в четыре локтя. Дубины у Быка не
задерживались - в каждой сшибке находилась башка, о которую оружие разлеталось. Бык
беспрестанно бубнил себе под нос: "Скоро вломит Бык, скоро Бык вломит, ну скоро?" При
этом лицо парня лучилось от счастья.
За Быком приглядывали четверо опытных бойцов, которые к тому же были родными
братьями дитяти. Время от времени великан путал своих с чужими. На этот случай у родичей
имелись крепкие веревки. Возникни такая надобность - и пестуны враз скрутят хлопца. Один
спутывал ноги, другой накидывал веревку на шею, а когда великан падал, остальные ловили
руки и ноги. Обычно Бык начинал дурить под конец сшибки, когда у буевищенских уже врагов
почти не оставалось, а до тех пор действовал заодно с артелью и один стоил многих. Потому
Быка и брали на ратоборье.
Артельщики знали себе цену. В сече мужики мало чем уступали кметям, а иных
превосходили. Многие помимо кулачных сшибок не брезговали набегами на соседей, в
основном древлян. Артельщики не засиживались в избах, постоянно находилось лихое дело,
требующее и ума, и сноровки.
Когда уже почти добрались до Ведьминой гати, Жердь дал знак, и артельщики
остановились. Долгое время он осматривал окрестности и, найдя, что искал, кликнул
остальных.
Искал Жердь дерево, расщепленное грозой, почти в каждом лесу или подлеске есть такое.
К пущей радости атамана, от грозы претерпел дуб - дерево священное, богами чтимое.
Жердь подошел к исполину, обнял и коснулся лбом шершавой коры.
- Дело наше священное, за обиду мстим, - прошептал атаман. - Дай нам удачу, Перун,
дай нам силу...
Жердь вытащил нож и, полоснув по руке, измазал кору кровью. Колченог, цепляясь
коготками за рукав, сбежал к ладони и принялся лизать не успевшую запечься алую ленту.
Артельщики один за другим принялись подходить к дубу и приносить жертву Перуну.
Раны, которые наносили себе мужики, были неглубокими, быстро затягивались.
- Аида покажем, как буевищенские татей учат!
Артельщики взвыли и бросились на врага. Но... Когда уже сквозь ветви проглядывали
недруги, Жердь вдруг взревел вепрем, и отряд остановился. На березах, кленах, осинах, на
кустах бузины висели лягухи, привязанные за лапки. И не просто висели, квакали так, что с
души воротило. Видать, не хотят боги сшибки, если отряду знак такой по пути попался!
С поляны вышел чернобородый мужик, ростом не уступающий Быку, за спиной
пришельца толпилось с десяток кметей. Мужик воздел руки к небу и пробасил:
- Почто явились, скудоумные? Али страху божьего не имеете? Али дел у вас нет? Вот
как напущу порчу, небось опамятуетесь. Или смерти ищете лютой, неминучей? Мож-жно!
Жердь смерил чернобородого взглядом и перехватил топор поудобнее:
- Не пужай, пуганные уже.
Однако артельщики оказались не столь смелы, как атаман. Многие с опаской поглядывали
на ведуна - а как и впрямь пакость учинит, с него станется, ишь глазюки таращит. Долго ли
попортить посевы или наслать мор на сельцо, а то можно и нечисть из лесов да полей
окрестных пригнать. Да и было бы чего ради рисковать. Смешно сказать, ради Купавки. Ей с
мужиком переведаться, что яблоко надкусить. Надкусил да бросил и за следующим тянись.
Лишь Бык ничего не боялся. Дитятя с беззлобной ухмылкой поигрывал дубиной, пуская
слюни. И еще Бык то и дело крутил башкой, справляясь у артельщиков:
- Ну что, вломим?
Артельщики отводили взгляды, не отвечая здоровяку, отчего на лице парня возникло
недоумение.
- Ну вломить, что ли? - плевался Бык. - Атамана обижают? Зачем обижают? Дай
вломлю.
Братья, стоящие за спиной недоросля, уже готовили веревки.
- Ты, ведун, - нахмурился Жердь, - чем стращать, лучше покумекай, как малой
кровью дело уладить. Вишь, сколько нас, раздавим твоих, не заметим. Дай, кто Купавку
умыкнул, и разойдемся миром...
От ведуна за версту разило медовухой и цибулей, а всем известно, что ведун, откушавший
хмельного, во сто крат опасней, потому как себя не контролирует. Артельщики забеспокоились,
кое-кто попятился. Один и вовсе задал стрекача - парень решил, что ведун принялся
ворожить, а он-то на деле всего лишь стал загибать поочередно пальцы, чтобы унять гнев.
- Верно, не знаешь, - пророкотал чернобородый, - не своей волей, а Перуновой
сестрицу твою забрали. Велел бог, чтобы наготу свою она явила, за то дождь обещал.
Жердь свирепо ухмыльнулся:
- Чегой-то не видно дождя-то... Не блазни перед обществом. Как вдарим, мокрое место
останется.
Никакого желания связываться с ведуном у Жердя не было, тем более что за спиной у
чернобородого - закаленные в боях вой. Не для того от Истомы ушел, чтоб в тот же день от
меча пасть или же от порчи исчахнуть. Хотел получить, что причитается за обиду, и только. А
угрожал для солидности. С колдунами только так и надо, страх выказывать никак нельзя,
потому как через страх в душу они забраться могут. Бабка у Жердя была не то чтобы ведунья,
так, знахарка мелкая, но через нее много атаман разных премудростей насчет чародеев узнал.
Бык же не знал про планы атамана и в ведунах мало смыслил. Услышав знакомое словцо,
решил, что Жердь дал сигнал к атаке.
- Вдарим, вдарим, вдарим! - радостно затараторил дитятя и попер на ведуна, рассекая
воздух дубиной.
Братья запоздали, не успели скрутить подопечного, и тот обрушил немереную мощь на
чернобородого.
Все произошло настолько быстро, что артельщики едва успели всколыхнуться. Ведун
отшатнулся. Присел и, хитро крутнувшись, взвалил Быка на спину.
- Перун дал мне силу! - Дитятя грянулся оземь. Бык со стенаниями отполз к братьям:
- Вдарил, ведь вдарил?
Братья молча посторонились, пропуская младшенького.
Жердь со злости плюнул и обругал недоросля, а Колченог, поддерживая хозяина,
отчаянно заверещал. Все дело Бык испортил, теперь у ведуна появился повод для обиды. Мол,
стою, никого не трогаю, беседу мирную веду, а тут на меня с дубиной ни с того ни с сего
бросаются... И коль начнет ведун в эту сторону дело гнуть, наверняка свои требования
выскажет, еще и Перуна приплетет. Жердь наморщил лоб, соображая, как поступить.
- Постреленок один, - издалека начал атаман, - видел, как двое парней Купавку
уволокли, а потом худое над ней учинили.
- Худого не чинили, - проговорил ведун, обводя свирепым взглядом артельщиков, -
обряд тайный, спасительный люди мои творили.
Жердь подумал, что ведун попался не такой ушлый, как это обычно бывает, и успокоился.
Вытребует положенное, уважения себе прибавит, мол, не только лихостью, но и умом атаман
крепок. На всякий случай Жердь решил изменить тактику - не переть напролом, а брать
хитростью. В конце концов коровенка артельщикам достанется. За обиду вытребуют или в
уплату за услугу.
- А чегой-то Перун так прямо на Купавку и указал? - хитро сощурившись,
поинтересовался предводитель.
- Может, и указал...
- Стало быть, тебе и видение было?
- Может, и было...
- Стало быть, сказал тебе бог, что коли Купавку оголишь да водицей поганой из болотца
окатишь, то дождь пошлет.
- Ты куда гнешь, - рявкнул ведун, - не мне перед тобой ответ держать. Я ведь и вовсе
могу не разговаривать с тобой, превращу всю вашу компанию в жаб да змей ползучих и к
деревьям привешу. - Будто услышав про жаб и змей, лягухи задали оглушительный концерт.
Артельщики заволновались, а Жердь подумал, что с ведуном надо быть настороже. "Ишь
слабину учуял, - ухмыльнулся атаман, - враз с угрозами полез".
- А ты не пужай, волчья сыть, - облаял Жердь собеседника. - Гляди, как бы самому не
претерпеть. Небось, чтоб заклятие сотворить, время надобно? Как думаешь, може, доберемся до
тебя, пока заклятие в силу не вошло, а? - Ведун хмуро молчал, а парни за его спиной
изготавливались к бою. - Да ты не боись, - с наглой усмешкой заявил атаман, - мы божьих
людей без нужды не трогаем. Ты вот спросил, мол, гну куда. А вот куда. Коли Перун тебе
приказал Купавку уволочь, в том обиды для нас нет, с тем мы согласные.
- Ну и чего надо? - озлился ведун.
- Стало быть, на общество она потрудилась, пользу принесла, значит, обществу. И коли
Перун дождь пошлет, то пользу немалую - Куяб-то небось только дождем и можно потушить,
ишь дымище валит. Вот и выходит по Правде: за пользу ту Купавкиным родичам заплатить
треба. Много не прошу - коровенку - и разойдемся миром. Ну и еще тот хлопец, что неволил
девку, должон жениться. Так уж у нас, у буевищенских, повелось...
Ведун задумчиво покачал головой, поскреб кудлатую бороду. Все это Жердь счел добрым
знаком:
- Вели Купавку привесть!
Питомец Жердя вновь заверещал. Ведун хмуро кивнул и так зыркнул на Колченога, что
бедный крыс обгадился.
Вскоре сеструха появилась из-за могучих спин кметей.
Была Купавка простоволоса, в длинной рубахе с мокрым подолом. Баба ничуть не
выглядела испуганной.
- А, приперлись, кобели недюжие! - Многие артельщики потупили взоры. - Не
уберегли девку, отдали на поругание! Вам бы только кулаками махать почем зря. Морды свои
разбойничьи уродовать. А чего уродовать, упыри и то краше... Погань бестолковая, помет
куриный! Была одна девка на деревне, Купавка, - и ту проглядели! Тьфу на вас, чернобожье
семя! Чтоб вам хорьки в кишки забрались!
- Убережешь тебя, сама на рожон лезешь! - буркнул кто-то из артельщиков.
Напрасно буркнул.
Баба враз нашла вольнодумца и, бойко работая локтями, растолкала толпу.
- Тю, пень болотный, - протянула она, - никак ноженьки твои куриные вновь ходить
стали...
Мужик не знал куда деваться:
- Брось, Купавка!
- Я те брошу! - заорала тетка. - Так брошу, всей артелью не соберут. Ты ж, мерин
недюжий, чего пасть раззявил? Ты про что обществу намекнуть хотел? Что я с тобой, пустобрех
плешивый, на сенце валялась? Да тебя ж на бабу, хошь чего делай, не подымешь. Ты, поди, и
забыл, из какого места хрен мужицкий растет? - Тетка размахнулась и заехала мужику в глаз.
Жердь попытался утихомирить сродственницу, но та показала норов.
- А-а!.. - верещала тетка. - Родич выискался, волк лесной и то ближе будет. Забыл
тятькин дом... Нет от тебя вспоможения, вся измаялась одинешенька...
Тут тетка принялась несвязно орать и рвать на себе рубаху.
- Уймись, Купавка, - испуганно озирался Жердь, - по-хорошему говорю, уймись. Не
позорь перед обществом.
- А-а!.. Людей стыдишься, паскудник, ты меня постыдись. В рубище хожу, кореньями
питаюсь, в яме сырой живу... Крыса тебе сестры родной дороже!
Колченог обиженно пискнул.
Тут Жердь наконец не выдержал и вцепился в сестрины космы:
- Ах ты, сучка блудливая, мало тебя учил, еще поучу! Думала, людей постыжусь, на-ка,
гляди, как я стыжусь. Не уймешься никак! Другие девки как девки, а эта яма неуемная,
мужиков досуха выпивает, и мало ей. Полвеси силы лишила, стерва. Уймись, Купавка, не то не
погляжу, что кровь родная...
- Так ее, - гудели артельщики, - давай, Жердь, учи дуру.
Атамана не надо было подгонять, видать, накипело У мужика.
- Ты ж, гадюка подколодная, всю душу мне вынула, нутро искромсала... А я тебя сколько
пристроить хотел?
- Ой, много!.. - выла тетка.
- Я ж тебе каких женихов подыскивал?
- Аи, пусти!..
- А ты, кобыла, их всех перепробовала, да так, что они едва ноги опосля волокли. Тебя ж
никто знать не желает!
Долго еще тягал атаман сестрицу, пока не успокоился. А когда гнев унял, обратился к
ведуну:
- То дела семейные, за безобразие прощения просим, а дело доделать надобно... А ну,
цыц! - прикрикнул на воющую тетку Жердь. - Сказывай, кто тебя неволил, Купавка.
Тетка шмыгнула носом и, размазав кулаком слезы, разулыбалась:
- Да кудрявенький один, так прямо неволил... Ты бы, братец, отмстил бы за честь
девичью... Скажи, шоб женился... А нет, так женилку оторви.
Артельщики стали похохатывать, да и Жердь не удержал ухмылки.
- Вон он, за спинами прячется, - осмелела тетка, - вихры торчат. И еще один с ним
был...
- Так пусть и тот на тебе женится, - крикнул кто-то из артельщиков, - два мужика в
доме - двойной прибыток.
- Не, мне курчавенький по сердцу.
- Ну вот, стало быть, и ей хлопец по сердцу пришелся, - степенно проговорил Жердь,
- пущай хлопец женится, я, стало быть, препонов чинить не буду. - Помолчал, упиваясь
повисшей тишиной. - Но уж ты мне поверь, колдун, сие хуже смерти...
Жениться Кудряш наотрез отказался. Не приглянулась ему Купавка, и все тут. Долго
рядились Степан с Жердем, пока не пришли к согласию - пусть вместо того, чтобы жениться,
коровку Кудряш Жердю отдаст. Тогда у атамана к кметю не будет никаких претензий, и даже
напротив.
И лишь они закончили дело миром, хлынул такой дождина, что и артельщики, и Степан с
воинами поспешили убраться.
А Купавка, когда осталась наедине с братцем, взяла реванш. Долго била она Жердя,
приговаривая:
- Перед людями я тя не позорила, стручок ты гороховый, пожалела я тя, прыщ гнойный.
Пущай, думаю, потешится, атаман небось! А ты и рад стараться, зверюга, ну ниче, ниче, я свое
наверстаю...
Жердь не смел сопротивляться - только хуже будет. Силища у сестрицы была немереная.
- Сторговался, хмырь, - орала Купавка, - сторговался, коровенку взял.
- Да ни в жисть, - вопил Жердь, - что ты, родненькая!
- Слыхала я, как ты с ним рядился.
Долго из Жердевой избы раздавались нечеловеческие вопли. Никто из артельщиков не
решался разнять сродственников, хотя многие слышали и многие понимали, что происходит за
высоким тыном. Только переговаривались тихо:
- Люта девка.
- Большуха, одним словом.
- А наш-то на большака не тянет.
- Так ведь и не надо, атаман он.
- Эх, была бы рожей пригожа, ей-богу, женился бы...
- А я бы поостерегся.
- Чо так?
- А ты что, с ней еще не это?!
- Не...
- Повезло!
- Чего это, повезло?!
- Так она же, ежели чего не по ней, опосля так мужика лупцует, живого места не
оставляет.
- Так вот ты чего тогда отлеживался...
- Эх, ядрена лапоть, бедует девка. Видать, любовя мимо прошла.
- Ниче, встретит еще, тады и перебесится. С ними, с бабами, завсегда так.
Начало осени Год
...Закладка в соц.сетях
