Жанр: Фантастика
Шаман всея Руси 2. Родина слонов
...- заорал Ловкач, - сейчас подмогну.
Нетопырь ударил сплеча, ромей отбил меч, раскрывая противника, но в то же время и сам
раскрылся. Ловкач вскинул самострел, тенькнула тетива, и стрела вошла под лопатку ромею,
жаль, не под ту, за которой трепыхается сердце. Нетопырь тут же рубанул по ногам. Ромей
медленно осел на колени. Все еще сжимая оба меча, с ненавистью скосился на Ловкача. Темные
кудри Филиппа налипали на лоб.
- Жаль, не задавил тебя ранее, вошь... - Филипп закашлялся, сплюнул кровью.
Нетопырь выбил мечи и, толкнув ногой, опрокинул врага на спину. Тут Ловкач заметил,
что стрела прошила ромея насквозь - узкий бронебойный наконечник, окрашенный кровью,
покачивался с каждым вздохом, как навершие иван-чая под ветром. Жаль! Если бы стрела
застряла в теле, мучений бы прибавилось.
- Не жди скорой смерти... - прошипел Ловкач.
Филипп молился, губы беззвучно шептали слова, обращенные к богу. Нетопырь раздавил
каблуком эти губы. Поднял мечи Филиппа, поразмыслил и пригвоздил ими ромея к земле,
пронзив широкие ладони.
- Не трожь его! - Из избы выбежала дочь Филиппа, размахивая топором.
Нетопырь нехорошо ухмыльнулся и поймал девку. Отшвырнул топор, повалил Марфушу
на кровавую траву и принялся задирать подол.
Ромей взвыл:
- Ловкач, ты же родич...
Тот и сам не желал, чтобы его тайной зазнобой пользовался кто-то другой. Он пнул
Нетопыря и приставил к горлу лезвие меча. Наклонился к ватажнику и прошипел:
- Слазь. Уговор помнишь? Все девки твои, а ее не трожь. - Ловкач повернулся к ромею
и проговорил: - Коли хочешь дочь сохранить, говори, где монеты припрятал.
Ловкач и сам бы нашел, кое-что он прознал от подкупленного челядина. Но раз
подвернулся такой случай, зачем упускать. Пусть ромей сам расскажет, где искать сокровище.
Надежней будет.
- Все покажу, - хрипел Филипп, - ее оставьте. Ромей сказал, что монеты зарыты под
большой яблоней в саду. Ловкач так и думал. Он схватил девку за косу:
- Моей будешь!
Марфуша извернулась и плюнула Ловкачу прямо в лицо. Тут уж он придавил ее к травке.
Марфуша отбивалась, как могла, кричала, звала на помощь... Да кому помочь-то, все
мертвые. Она попыталась врезать извергу в пах, но Ловкач перенял колено, принялся шарить по
ноге рукой, потные пальцы лезли все выше и выше...
- Любомир передушит вас, выродков! - захрипел ромей.
Ловкач, не слезая с девки, бросил на Филиппа насмешливый взгляд:
- Сами передохнете - огонь пожрет. А хазары добьют, кто в пепел не обратится. -
Поняв, что сболтнул лишнего, он замолк и занялся девкой.
Марфуша отчаянно мотала головой, билась, как птица в силке. Но выродка, кажется,
только раззадоривали ее муки.
Вдруг Ловкач остановился, прислушался. Марфуша замерла. В ворота кто-то молотил
пудовым кулачищем и орал:
- Отворяй, кому говорят, отворяй, Филипп. Не признал, что ли, Коноплю, дружана свово,
не признал. Да, видать, ромей дружбы не помнят. Я ж тебе избу правил... Кмети со мной
израненные, на телеге едва живые лежат. Татей, что меня грабили, прибили, да и сами едва к
праотцам не отправились. Радож и Кудряш, небось знаешь. Отворяй, ты ж раны знатно
врачуешь... Должок за мной перед воями, поставишь на ноги, чего хошь для тебя сделаю...
Ловкач слез с Марфуши, напоследок куснув за шею:
- Успеем еще, медовая. В садочке, под яблоньками. - Рядом с домом раскинулся
тенистый сад, доходивший до самой стены.
Радожа и Кудряша Ловкач ох как знал. Кмети невзлюбили его, едва он появился у
Истомы. Все вором выставить пытались.
Ловкач сорвал с Марфуши пояс и скрутил ей руки, привязал за косу к березе, одиноко
торчащей перед домом.
- Пойдем глянем. Я с этими псами давно уж хотел переведаться.
- Да и брони добрые завсегда пригодятся, - согласился Нетопырь, - и телега, на
которой псы эти лежат, нам не помешает, будет на чем добро вывезти.
Ловкач поднялся на надвратную башню. Внизу и правда стояла телега, у которой
переминался с ноги на ногу кособокий ссутуленный малый. На телеге распластались давние
знакомцы Ловкача. Кудряшовы кудри были в крови, вместо лица - сплошная рана, рука
безжизненно свисала с края телеги, Радож лежал на животе - вся спина окровавлена, порты
разодраны, обломок стрелы торчит из ляжки.
Кудряш неловко пошевелился и застонал.
- Погоди, сейчас отворю, - елейным голосом пропел Ловкач, - вижу, свои!
Он спустился к вратам и прошептал Нетопырю, прилипшему спиной к левой створке:
- Как открою, выскакивай и руби людина, а тех двоих оставь. Нечего им дарить легкую
смерть.
Куяб. За четверть часа до ранее описанных событий
По улице преспокойно прогуливался упитанный подсвинок, рыл пятачком отбросы, коими
жители Куяба щедро сдабривали проезды, купался в грязи. Другая живность, сдуру
выбравшаяся со двора, от разъезда бросалась наутек, едва заприметив, а этот... Хряк нагло
остановился посреди дороги, поднял маленькие глазки на приближающихся всадников. "Вот
ведь чудо природы, - подумалось Степану, - видно, совсем без мозгов уродился".
Вдруг Степана осенило. А что, можно попробовать! Он осадил скакуна, спешился и,
непринужденно поигрывая кистенем, стал шажок за шажком подбираться к поросю:
- Иди ко мне, миленький, иди ко мне, хорошенький... Гули, гули...
Свинья почуяла недоброе, некоторое время тупо смотрела на здоровенного чернобородого
дядьку, а потом развернулась и бросилась наутек, надсадно визжа.
Радож с Кудряшом молча переглянулись.
Степан не стал ничего объяснять, черт с ними, пусть думают, что хотят.
Белбородко и не знал, что может с места развить спринтерскую скорость. Хряк петлял, как
заяц, спасающийся от волчьих зубов. Хряк бросался из стороны в сторону. Хряк жалобно
повизгивал.
- Стой, скотина! - орал Белбородко.
Над плетнями, как грибы после дождя, вырастали удивленные физиономии.
- Совсем сказились, - прошамкал беззубый дедок, когда Белбородко нацелился
кистенем в голову хряка. Тот заломил вираж, и увесистая гирька прошла мимо.
- Не уйдешь, - взревел Степан и бросился на хряка, силясь прижать оного весом
собственного тела.
Однако вертлявая бестия и на сей раз спаслась.
Мимо распластавшегося на грязи Степана промелькнул Кудряш, нагнал порося, чуть
качнулся с седла и впечатал кистень аккурат в затылок. Животина завертелась волчком,
жалобно хрюкнула и грянулась оземь. Кметь подцепил несчастного порося за заднюю ногу,
потряс добычей:
- Порося кистенем снять - дело не хитрое. Вот косого...
Тем временем подскакал Радож. Старый вой выглядел озабоченным.
- Наваристый, прикажешь к седлу приторочить, воевода?
Радож говорил так, будто его нисколько не удивило, что здоровый дядька вроде Степана
вдруг ни с того ни с сего решает поохотиться на борова. Будто так и надо.
- На вертеле знатно его зажарить, - продолжил Радож, - Порось с хреном - первое
дело! Ты давай, воевода, забирайся в седло, да и поехали. Как вертаемся, добычу и изжарим,
ладушки?
"Не иначе решил, рехнулся командир, - заключил Степан, - ишь как ласково говорит".
- Что те, что эти, - вновь появился над плетнем дедок, - хоть бы совесть-то поимели,
вона, без вас тошно. А ишшо говорят, мол, защитим... Защитнички, раскузьмить вашу мать...
Степан деловито стряхнул с кольчуги луковичную шелуху, хвостики моркови, одернул
подол:
- Чей хряк-то?
- А те не все одно, паря?
Степан был не в том расположении, чтобы препираться:
- Ты, дед, лучше меня не зли, не то бороду повыдергаю.
- Повыдергает он... - проворчал дедок. - Коноплев хряк, все лето откармливал. Думал
на сынкову свадьбу по осени прирезать.
На дорогу вывалил дородный мужик в просторной рубахе. Мужик был изрядно под
градусом, потому оружных воев не боялся. В мозолистой руке дядька сжимал березовый дрын.
- Итить твою в оглоблю... - сказал дядька и полез в драку.
Кудряш мигом оказался между мужиком и Степаном, поднырнул под опускающийся на
голову дрын, потом резко распрямился, и мужик полетел кубарем.
Вставать дядька не пожелал, так и остался сидеть. Из глаз текли пьяные слезы.
- Ить, песьи дети, - шмыгал носом мужик, - змеиные выкормыши...
Степан рывком поставил дядю на ноги:
- На вот за твоего хряка.
Он протянул мужику ромейскую серебряную монету, и поток ругани тут же иссяк.
- За хряка?! - не веря своему счастью, промямлил мужик.
Степан молча достал меч и на глазах удивленных зрителей рассек поросячью тушу. Потом
изгваздал кровью опешивших Кудряша и Радожа.
- Вязать пора, - послышался шепот Кудряша, - видать, перегрелся.
Кмети надвинулись на Степана с весьма предсказуемыми намерениями.
- Чего еще удумали? - хмуро проговорил Белбородко. - В своем я уме.
Тяжелораненых изобразите. Ляжете на телегу, а я телегу эту к двору ромея приведу. Истомовцы
на дух вас не переносят. Как думаете, захотят поквитаться?
Было видно, что с плеч кметей свалилась изрядная ноша.
- А мы уж решили...
- Одолжишь телегу с лошадью, - приказал дядьке Степан.
Тот мигом исчез за городьбой и вскоре вернулся" ведя под уздцы дородного мерина. За
мерином погромыхивала телега.
Белбородко стянул кольчугу, скособочился, сгорбился, примеряя на себя новый образ.
Дедок на плетне гаденько засмеялся:
- Ить, кочевряжишься, тебе бы в скоморохи податься!
Радож с Кудряшом улеглись на телегу.
- Запрокинь голову, - сказал Степан Кудряшу, - и руку свесь с телеги, будто жить уж
невмочь.
Парень ухмыльнулся:
- Так и правда ж, помираю. - И подмигнул девчушке, возникшей над плетнем.
Девчушка зарделась, но так и осталась таращиться на небывалое представление.
- Ты, Радож, бревном лежи, - напутствовал Степан старого воя.
- Привыкай, дедуля, помрешь ведь скоро, - вновь подал голос Кудряш и за совет
получил локтем в бок.
- Цыть, пустобрешка!
Степан разодрал штанину Радожу и положил кусок свинины ему на ногу. Достал из тула
стрелу, переломил и половинку с оперением воткнул в хрячье мясо. Хорошо получилось,
реалистично. В лучших традициях петербургских бомжей, выставляющих напоказ бутафорские
язвы. Степан поразмыслил, не стоит ли поросячьи кишки выпростать из-под кольчуги Кудряша,
и решил - не стоит. Во всем хороша мера. Измазал кровью Кудряшову физиономию и волосы,
взял под уздцы мерина и зашагал к жилищу ромея.
- Отворяй, кому говорят, отворяй, Филипп!
Ловкач спустился с надвратной башни, принялся возиться с засовом. Нетопырь
приготовился. Едва ворота откроются, он срубит людина и заведет телегу во двор. И тогда уж
повеселится...
Створка со скрипом отошла в сторону. Нетопырь метнулся в образовавшийся проем,
занося меч для сокрушительного удара. Людин внезапно поднырнул под меч, сжал запястье
Нетопыря так, что кости затрещали, и крутанул в сторону. Кисть неестественно вывернулась,
острая боль пронзила руку от кончиков пальцев до плеча. В следующий миг ватажник
впечатался затылком в землю. Перед глазами Нетопыря вспыхнули звезды и тут же погасли...
Людин распрямился, вытянул из-за пазухи кистень и бросился в ворота. С телеги слезли
Радож с Кудряшом и ломанулись следом. Кудряш по пути всадил острие меча Нетопырю в
горло и для пущей надежности разок провернул. Был Нетопырь, нет Нетопыря. Радож что-то
проворчал, но парень только хмыкнул: каждому татю предоставлять поединок - никакой
удачи не хватит. Давить их надо, как клопов.
Ловкач не видел, как угомонили ватажника, не видел он и того, как ожили израненные
кмети. Но плох разбойник, который собственной шкурой не почует, когда этой шкуре грозит
урон. Ловкач не стал дожидаться, пока трое дюжих воев изрубят его в капусту, порскнул к саду,
пересек его, домчал до стены, стремглав взлетел на яблоню и прямо с ветви нырнул вон со
двора.
- Живой, - все еще не веря своему счастью, дико захохотал Ловкач, - ЖИВОЙ!
Он побежал, как полоумный. Только бы не нарваться на разъезд! Нет, далеко ему без коня
не уйти. Те, что пришли вызволять Филиппа, наверняка кинутся в погоню, а люд куябский
дорожку покажет. Бона, к плетням прилипли.
Ловкач остановился, несколько раз обернулся кругом, выставив перед собой меч. Со всех
сторон высились плетни. Со всех сторон смотрели хмурые, настороженные лица. У него аж
голова закружилась. Вертелось и скакало все перед глазами. Сердце молотило так, будто вотвот
выскочит.
- Чего вылупились, - заорал Ловкач, - ненавижу, всех ненавижу!
Он бросился к ближайшему плетню, намереваясь раскроить вихрастую голову. Та вмиг
исчезла, а Ловкача окатило помоями - людин плеснул, не высовываясь. Ловкач в бессильной
злобе набросился на плетень. Щепки разлетались под ударами тяжелого меча.
"Нет, так не пойдет. Так точно пропаду", - опомнился Ловкач. Он отдышался, посмотрел
вокруг. Людины попрятались, только через плетень виднелась седая бородища какого-то деда.
Ловкач погрозил деду мечом, старик в ответ показал длинный нож.
Отбирать скакуна у людинов - себе дороже. Встретят рогатинами, да вилами, да
топорами, никакие брони не помогут, никакие ухватки воинские. Это с виду людины пугливые
и неповоротливые. А как навалятся всем скопом: хозяин с сынами да работниками, да псов
спустят...
Что же делать? У Ловкача мелькнула спасительная мысль. А вдруг Любомировы кмети
про телегу забыли. Ведь не до нее же им было! Он бы, во всяком случае, не стал заводить
телегу на двор. Зачем, когда там она без надобности?
Ловкач сбросил кольчугу и меч, чтобы случайный разъезд мог принять его за людина (что
сброя, когда жизнь пропадает?), и, трясясь от страха, пробрался ко двору ромея. По пути он
подобрал среди отбросов обгрызанную морковину и спрятал за пазуху.
Хорошо, что Филипп поставил двор наособицу - вокруг не теснились плетни, как везде в
Куябе, и Ловкач избежал ненужных глаз. Поговаривали, что ромей выкупил у Истомы
изрядный кусок земли. Видать, любил простор.
Как и думал Ловкач, о телеге никто не позаботился. Битюг неторопливо мял травку
пухлыми губами. Тать подошел к мерину медленно, не дай бог испугать. Погладил по могучей
шее, достал морковину и предложил скакуну. Мерин настороженно понюхал, потянулся губами
и захрупал.
- Хороший, хороший... - шептал Ловкач, снимая хомут с коня. Только бы не заржал, не
привлек внимание.
Вот хомут оказался на земле, и Ловкач охлюпкой поскакал к своим.
Ромея отнесли в дом, положили под образами. Филипп был бледен, жизнь медленно
уходила из израненного тела. Под иконой Богородицы на коленях стояла Марфуша, беззвучно
молилась.
На дворе голосили бабы. Каждая потеряла кто мужа, кто сына... Степан отошел от оконца,
затянутого неким подобием пергамента. Мертвым уже не поможешь, а ромей... тот все еще
цеплялся за жизнь, хоть и холодел с каждым мигом, и губы бескровились все более.
Кудряш с Радожем помогали складывать погребальный костер. В нынешнем Куябе всяк
был за себя и мертвецов хоронили наособицу. На капище, где всегда разжигали священное
пламя, ныне только псы бездомные бродят.
"Раны-то страшные, - подумал Степан, - но, видать, жизненно важные органы не
задеты. Кажется, даже легкое не повреждено - дышит грек ненатужно. Коли не истечет
кровью, вполне может оправиться".
Над ромеем стояла древняя бабка, беспрестанно шептала заговоры: "Затворись раны
страшные, затворись раны горькие, высуши кровушку, Хорс-солнышко, пособи молодцу Родбатюшка..."
Марфуша била поклоны, часто крестясь и целуя нательный крестик.
Забившись в угол, скулил вислоухий щенок - любимец хозяина.
Кровь и не думала останавливаться. Бабка прыгала, кружилась, размахивая куриной
лапой, но бинты-тряпицы все больше набухали, а ромей синел.
- Отойди-ка, бабуся.
Бабка вороной скакнула в сторону, недобро уставилась на Степана и зашамкала беззубым
ртом. Белбородко со всей силы затянул тряпичные жгуты на руках и ногах ромея, надеясь, что
кровить перестанет. Куда там!
- Ты, девка, - почти шепотом проговорил Степан, - успеешь помолиться! Беги к
Любомиру, верно, знаешь, где он живет.
Марфуша взглянула на Степана невидящим взглядом:
- Знаю.
- Спросишь Алатора. Скажи, Степан послал. Пусть даст лютый корень, он раны
затворяет, мертвого живым делает...
Алатор постоянно носил с собой мешочек с зельем. Белбородко однажды оно помогло,
значит, и ромею поможет .
Алатор после недолгих расспросов дал девушке снадобье. Сам вместе с ней не пошел,
потому как муштровал новиков, обучал принимать удар меча на щит. Мало ли доброго люда в
Куябе побили? И что с того, ежели ромей помирает? Знать, боги так захотели.
Но снадобье дал - и на том спасибо.
Степан размотал окровавленные тряпицы, посыпал раны Филиппа зельем, потом
размешал щепоть в деревянном ковше с водой и дал ромею глотнуть. Белбородко помнил, что
это за дрянь, но купец даже не поморщился.
Кровь, как ни удивительно, почти сразу начала свертываться, раны прямо-таки на глазах
запекались. Степан припомнил, как у Дубровки хазары с него едва не содрали кожу с живого и
как Алатор его отстоял перед смертью-Мореной. Что бишь он говорил про порошок? Ведь
наверняка что-то говорил. Хотя с чего варягу выбалтывать-то драгоценный рецептик?
Белбородко перестал мучить память. Какая, в сущности, разница. Главное, чтобы ромею
полегчало.
А ромею и правда полегчало. Он даже открыл глаза, взглянул на Степана и нехорошо
ухмыльнулся. То, что произошло потом, Белбородко иначе как временным помешательством
объяснить не мог. Ромей ни с того ни с сего принялся рычать, мотая головой, как припадочный,
изгибаться дугой, лаять. При такой кровопотере это было, в принципе, невозможно. Но ромей,
видно, про то не знал.
На шум сбежалась уцелевшая челядь (в основном бабы), Марфуша приложила мокрый
рушник ко лбу отца. Ромей, не долго думая, отшвырнул его, резко сел и вцепился в горло
Степана. Это с разорванными-то мечами ладонями! Белбородко с трудом отодрал пятерни
Филиппа от своей шеи. Что делать с ромеем, Белбородко не мог ума приложить. Не будь
Филипп изранен, успокоил бы ударом в челюсть.
- Рушники неси, да чтобы подлиннее! - крикнул Степан, отбиваясь от взбесившегося
купца.
Марфуша кинулась вон и через миг вернулась с требуемым.
Степан навалился всем телом, прижимая Филиппа к лавке (слава богу, весил Белбородко
за центнер). Заорал так, что бабка-знахарка охнула.
- Вяжи батьку!
Ромей обхватил Степанову шею и сдавил с такой силой, что тот захрипел. Белбородко
попытался сорвать захват - куда там, руки Филиппа были словно из камня. В глазах у Степана
потемнело. Еще немного, и... Наконец толпившиеся бабы сообразили, что не худо бы
подсобить. Кто-то бросился на двор и притащил заступ. Просунули черен в зазор захвата,
навалились всем миром...
Степан закашлялся и... от всей души впечатал кулак в челюсть болезного. Бог с ней, с
врачебной этикой! Ромей закатил глаза и наконец угомонился.
Потирая истерзанную шею, Белбородко скатился с ромея, вырвал у Марфуши рушники и
привязал ими конечности пациента к лавке, на которой тот возлежал. Как раз вовремя, потому
что Филипп вскоре очухался и снова начал бесноваться...
Марфуша принесла откуда-то книгу в кожаном переплете, положила под голову отцу.
Степан не стал спрашивать, что это за книга. И так ясно: девушка решила, что в отца вселился
бес, а что лучше изгоняет бесов, чем Библия.
К ночи зелье отпустило, и раненый забылся тревожным сном. Кажется, он и во сне
сражался с татями...
Через четыре седмицы Филипп встал на ноги и щедро отблагодарил спасителей. На
ромейские монеты Белбородко справил хоромы, немногим уступающие Любомировым. А
Кудряш и Радож получили двух отменных скакунов, которым мог бы позавидовать сам
василевс.
Глава 3,
в которой враги поджигают детинец, но сталкиваются с таинственным
Лето Года Смуты. Куяб
Широкой дугой стояли повозки, сцепленные друг с другом толстыми веревками. За
повозками блистал Днепр. Внутри полукруга холмились шатры Истомы, княжьих ближников и
начальников сотен; поодаль были разбросаны палатки десятников и простых воинов. Дымились
кострища, кое-где на углях пеклось мясо. Вой, что не были заняты разбоем, пили брагу,
горланили песни, дрались, лапали продажных девок, что прибиваются к любому войску. Но
бездельных воев было немного - со всех сторон к лагерю стекались кмети, седельные сумы
которых трещали от награбленного добра. Всяк хотел урвать напоследок...
Хмурые, недовольные тем, что не могут поучаствовать в грабеже, у тележного заслона
переминались стражники, проклиная тех, кто поставил их в такую жару караулить.
Ловкач едва не загнал мерина, прежде чем добрался до стана. Он бы во весь опор промчал
в проход, оставленный меж телег, но молодой кметь внезапно повис на поводьях, другой
наставил копье. Видно, не признали.
- Тпррру, кто таков?
Узнать Ловкача было и впрямь не просто: без броней, порты заляпаны кровью (когда
Горазда кончал, не уберегся), в волосах - помои, лицо перекошено от страха. А тут еще
стражником оказался воин, пришедший к Истоме совсем недавно, Ловкач даже не помнил его
имени. Ближник князя готов был провалиться сквозь землю.
На одной из телег вой по кличке Жердь на зависть стражникам пежил дородную
краснощекую девку. Девка охала, стонала и называла Жердя разными ласковыми именами, кои
ему никак не подходили. Рядом с молодцем прихрамывал крысеныш, то и дело забирался куда
не надо, так что Жердю приходилось его немилосердно сгонять. Крысеныш обиженно верещал,
слетая то с ляжки, то с живота девки, но вновь на нее лез...
Вой насчет Жердева любимца прохаживались не раз и не два. И теперь отпускали
беззлобные шутки:
- Ты бы пустил Колченога к девке-то, а то гляди, на тебя влезет...
- Да не, они потом помилуются...
Жердь не обращал ни малейшего внимания на сотоварищей. До них ли ему? Знай
наяривал. Ох, и хороша девка!
- Сгинь, - спихнул Жердь крыса, - кому говорят, не лезь.
Стражники заржали.
Кончив дело, Жердь слез с телеги, подтянул порты и прошествовал к Ловкачу, Крысеныш,
юркнув хозяину за пазуху, затихарился.
Жердь подошел вразвалочку, не спеша. Дабы выказать пренебрежение, насвистывал
мотивчик. Уставился ближнику в лицо и ухмыльнулся беззубой ухмылкой:
- Да никак подручный самого князя пожаловал?! До того, как прийти к Истоме, Жердь
атаманствовал в буевищенской бойцовой артели - разгульной веси, угнездившейся близ
Куяба. В лесах Полянских, где лиходействовали артельщики, вроде бы Жердь и подобрал
своего питомца - перебило крысе стрелой заднюю лапку, а атаман пожалел и выходил.
"Смотрит, как порчу насылает, - поежился Ловкач, - может, не зря бают, что он как
верховодил артелью, так и верховодит, только не лично, а через посылов - Плешака с
Филином. К Истоме же подался, чтобы лиходеев своих от княжьей власти огородить. Ишь
зыркает, видать, силу за собой чует".
- Пропусти, - приказал Жердь молодому, - не иначе Ловкач со свиньями из одного
корыта едал. Уж ежели свиньи его в хлев пустили, то мы и подавно к себе пустим!
Стражники дружно загоготали.
- Попридержи язык! - бросил Ловкач и подумал, что не худо бы перерезать Жердю
горло. И едва он это подумал, как из-за пазухи Жердя вылез Колченог и сердито запищал...
"У, пес шелудивый, - все не мог остыть Ловкач, - никто ему не указ! Тать и есть тать".
Но не жестокость, не хитрость Жердя тревожили Ловкача на деле. А то, что привык
Жердь верховодить и, что намного хуже, - умел. Знал Жердь, когда надо слово молвить, а
когда рыбой молчать, чтобы людей на свою сторону привлечь. Но и Ловкач привык делать, что
пожелает, и Ловкач привык собственную выгоду блюсти, людей понукать...
Впрочем, с Жердем вполне можно было иметь дело, особенно когда речь шла о наживе.
Как ни странно, головорез умел держать слово, и Ловкач знал об этом не понаслышке. Видно, в
буевищенской ватаге было иначе не выжить, свои же и порешили бы.
Ловкач прискакал к своему шатру. Сбросил измаранную одежу, облачился в
раззолоченные брони, подпоясался дорогим мечом, в рукояти которого огненным глазом горел
драгоценный камень, и отправился к князю, не забыв достать из тайника мешочек с порошком
счастья.
Воинский стан кишмя кишел народом. Ловкач заставил себя идти медленно и важно -
пусть видят, знатный человек шествует. Заставить-то заставил, но внутри так все и кипело, так
и рвалось...
Стражник, охранявший покой Истомы, преградил вход копьем. Ловкач настороженно
скользнул взглядом по лицу кметя, не мелькнет ли усмешка.
- Скажи князю, Божан пришел.
Кметь покосился на Ловкача и зевнул, разя луковичным перегаром:
- Не-а, не пойду. Был бы нужен, сам бы позвал. Отдыхает князь, не велел без нужды
тревожить.
Еще две седмицы назад этот кметь птахой бы влетел в шатер, а теперь в глаза говорит, что
княжий ближник без дела заявился. Была дружина, да вся вышла. Гуляй-поле вместо дружины!
- Забыл, с кем говоришь?! - процедил сквозь зубы Ловкач. - На кол захотел?
Парень нагло ухмыльнулся:
- Уж не ты ли на кол меня посадишь?
- Найдется кому, - с такой злобой произнес Ловкач, что ухмылка стерлась с лица кметя.
- Хочешь, чтоб тебя князь взгрел, сам и иди, а мне по зубам неохота! - Стражник
отступил, пропуская Ловкача.
Истома сидел на войлоках, мрачно подперев голову. Перед князем стоял большой кувшин
с ромейским красным, как кровь, вином. Судя по тому, как невесел был князь, волшебный
порошок у него закончился, и вино, пусть и ценимое на вес золота, не приносило радости.
Ловкач заметил, что левый глаз князя подергивается, так всегда бывало, когда Истома
перебирал с зельем.
- Где тебя леший носил? - Лицо князя было черно.
- Беда, князь, - проговорил Ловкач, кланяясь, - смута в Куябе. Любомирова чадь
людинов мутит, на тебя подымает... Хотел я порадовать князя своего, добыть ему любимого
зелья, а тут разъезд в двадцать всадников! Моих-то изрубили, а сам насилу спасся.
Глаза Истомы, в которых было промелькнула надежда, вновь потухли. Хоть князь и
молчал, Ловкач и так знал, что все его помыслы только об одном - где бы достать зелья.
- Вот только и удалось... - Он протянул князю мешочек.
Дрожащими руками Истома схватил мешочек, рванул тесемку и бросил в кувшин с вином
щепоть белого порошка. Взболтал кувшин, прикрыв горлышко ладонью, и принялся жадно
пить. С каждым глотком взор князя светлел. Наконец Истома оторвался от вина
...Закладка в соц.сетях
