Жанр: Фантастика
Сердце пармы
...взяться, коли ты их прогнал, - хмыкнул Калина. - А пермяки
сюда не полезут. Балбанкар - заклятое место.
Они стояли на краю заброшенного городища, на высоком склоне берега. Рядом валялись
мешок с припасами, весла, лук Калины и меч Матвея, лежала на боку длинная, как веретено,
кожаная лодка.
Калина и княжич Матвей плыли вниз по Каме вдвоем, тайком от всех: и своих, и чужих.
Они держались ближе к берегам, прячась под кустами, рядом с обрывами, в случае чего -
накрывались сверху срезанными ветками с листвой: пусть думают, что плывет упавшее дерево.
Своим незачем знать, куда направился княжич; татары могут в полон забрать, ведь за княжича
большой выкуп взять можно; а пермяки - то собаки брехливые, увидят и всем растрезвонят.
Когда плыли мимо Балбанкара, Матвей разглядел вдали парус. Волей-неволей пришлось
причаливать и прятаться на проклятом городище.
Начиналось лето, молодая трава покрыла оплывшие валы, ямы землянок. В траве
особенно чуждо смотрелись гнилые черные колья, трухлявые бревна выкладок, покосившиеся
идолы, в лицах которых еще торчали пеньки стрел ушкуйника Ерохи Смыки. Калина
оглядывался и вспоминал ватагу Ухвата, которая почти двадцать лет назад здесь, на
Балбанкаре, лопнула пополам и чуть себя не истребила; вспоминал, как тащил тяжеленную
Вагирйому по крысиной норе подземного хода.
- Погоди-ка, - сказал Матвею Калина и пошел к другому краю городища, полез в овраг
и вскоре выбрался обратно, держа в руках человеческий череп.
- Глянь, княжич, это кто-то из трех Иванов... Отсюда, с Балбанкара, побежала к твоему
деду смерть.
Матвей посмотрел на череп, презрительно сплюнул и велел:
- Собирайся, дальше поплывем. Каюк уже за поворот загнул.
Калина осторожно положил череп на камень в траве.
Всю минувшую зиму Матвея мучила память о той девчонке, о Маше, ясырке шибана
Мурада, которой он обещал выкупить ее из рабства. Матвей не только не хотел нарушать
своего слова, нет - его изнутри жгла еще какая-то боль. Хотелось ту девчонку видеть подле
себя - счастливой и вольной, хотелось почувствовать ее благодарность и уважение. Матвей
знал, что летом афкульские татары продадут своих рабов в Ибыре. Плата у Матвея была - все
та же пуговица с кафтана Пестрого. Оставалось только придумать, как попасть в Ибыр на торг.
Однажды в Покче Матвей встретил Калину.
- Постой, - окликнул он его. - Иди сюда. Скажи, где Ибыр находится?
- В воскресенье еще на Сылве стоял, - ответил Калина.
- А как добраться до него?
- Седлай коня богатырского да скачи во всю прыть.
- Я тебя делом спрашиваю, дурак!
- По вопросу и ответ, княжич.
- Я не княжич, я князь.
Калина взглянул на мальчишку - красивое, высокоскулое лицо ламии, глаза и губы -
тоже от Тичерть, а от деда Ермолая - упрямство и воля, спокойно переступающая через души
и судьбы. Только от Михаила в мальчишке не было ничего.
- Я, княжич, крест целовал только Михаилу, батьке твоему. Вчерась еще с ним похлебку
хлебали - так что вроде жив он. Для тебя я - вольная птица. Прощай.
Он уже развернулся, но Матвей схватил его за рваный локоть.
- Ладно, не серчай, - с досадой сказал он. - Добром прошу, разъясни, как мне в Ибыр
попасть.
- А на что?
- Не твое дело.
- А я в чужие дела не суюсь.
- Да постой ты!.. Черт с тобой, я скажу, на что... Но коли ты проболтаешься хоть кому
- хоть отцу, - найду и под землей, на кол посажу! - разозлился Матвей.
- Ужо штаны на заду отвисли, - хмыкнул Калина.
Матвей рассказал - и его история Калину подкупила.
Рядились они недолго. С вешней водой решили плыть вдвоем и втайне от всех.
Весной, когда зазеленели берега Колвы, Калина сам пришел к Матвею. За его спиной был
здоровенный тюк. Они убрались из Покчи подальше, в лес.
В тюке у Калины были припасы: сухари, сушеное мясо, мед, топор, рыболовный снаряд,
разборный лук, мелкое железо на обмен, крынка с бобровым салом, чтобы смазывать лодку.
Шкура от лодки занимала половину тюка. Она была сшита из оленьих кож ковшом, нос и хвост
- карманами.
Калина стал учить Матвея собирать лодку. Такими лодками пользовались охотники. Если
придется убегать с реки в лес, лодку вмиг можно разобрать, свернуть шкуру и сгинуть в
глухомани. И восстановить пыж недолго. Нужно срубить две елочки, срезать, где надо, ветви,
вставить комлями друг к другу в карманы - носовой и хвостовой, а потом связать пришитыми
шнурками и дважды перетянуть поперек тетивой. И снова лодка готова - легкая, как сноп
соломы, и ходкая.
На Олену Ранние Росы выплыли из Покчи. Через две недели были уже у Балбанкара.
- А чего вы там делали-то, на городище? - спросил Матвей, сидевший в лодке впереди,
когда Балбанкар уже скрылся из глаз.
- Вагирйому прятали, малую Золотую Бабу...
- Это за нее деда убили?
- За нее.
- Я про Золотую Бабу все знаю, - помолчав, сообщил Матвей. - И не Баба это никакая,
а Богородица. Потому ее язычники и прячут. Она ведь у крещеных должна быть.
- Кто это с тобой такой мудростью поделился? - удивился Калина.
- Филофей, епископ. Он мне все рассказал. Чуть ли не тыщу лет назад пермяки пошли
войной на царьградские и немецкие земли. Далеко за Москву зашли, хоть Москвы тогда еще и
не было. И Бог хотел их остановить, явил им чудо: из чистого неба пошел град, и перед войском
из градин сама собой слепилась Богородица. Ни огнем, ни мечом ее взять не могли, а через три
дня она вовсе золотой стала. Тогда половина пермяков призвала попа, окрестилась и в той
земле осталась жить, свою страну Енгрией назвала. А другая половина язычников убежала
сюда, на Камень, и Богородицу золотую с собой унесла. Потому нам и надо ее отнять.
Калина усмехался, слушая рассказ Матвея.
- Репей в глотку твоему епископу, - сказал он.
К вечеру дошли до устья Чусовой - широкого, как ворота. Дальше уж, до Ибыра,
придется грести вверх по течению.
- Запомни Чусовую, великая река, - сказал Матвею Калина, когда они в темноте
ужинали у костра, и оглянулся через плечо: Чусовая широко и туманно светилась под луной.
- А чего в ней?
- Она одна Каменные горы победила - даже Вишере то оказалось не под силу. Началась
на той стороне и, как пилой, хребет прорезала. Поэтому на ней повсюду скалы - и малые, и
под самое небо. Есть, как и у нас, Столпы - окаменевшие великаны. И все скалы здесь
священные. На каждой или под каждой - капище, в любой пещере - идол. Река эта богата
несметно. Не только рыбой, зверем, лесом... Есть и песок золотой, и жемчуга, и горючая земная
смола, и самородные камни вроде того, что у тебя на пуговице. Только все это недоступно. Река
тайная, и живут здесь тайные вогулы. Со своими не дружатся, а чужаков всех убивают. Нет
здесь ни городищ их, ни павылов, одни только легкие стойбища. Чусовские вогулы - лесные,
живут охотой, молятся камням и деревьям. У них даже боги особые. Тайный народ, одним
словом, тайный и страшный.
- Будет у меня войско - и побью я этих тайных вогулов, - решительно ответил
Матвей. - Заберу эту реку себе. Назову эту землю Пермью Новой Чусовской и посажу сюда
княжить сына.
- Далеконько загадываешь, - недоверчиво покачал головой Калина.
На следующий день плыли недолго. После полудня Калина причалил к берегу по правую
руку. Вдоль реки и вглубь здесь раскинулся широкий луг, ограниченный лесистыми холмами.
Калина оставил Матвея налаживать стан, а сам ушел - бродил вдали по травам, глядя под
ноги, или вдруг озирался, словно что-то потерял, влезал на кривые бугры, часто натыканные
повсюду и заросшие малиной.
- Искал, что ль, чего? - насмешливо спросил Матвей, когда Калина вернулся. -
Вогулов тайных?
- Это, княжич, знаменитое поле Чулмандор, - пояснил Калина. - Здесь два с
половиной века назад пермяки и вогулы разбили татар.
Калина протянул Матвею ладонь, на которой лежали позеленевшие наконечники стрел.
- Медные, - презрительно сказал Матвей.
- Тогда весь век был медный. Железа мало делали. Железные стрелы только у татар
были, а у наших - медь да кость. Однако ж победили.
Матвей окинул взглядом пустынное поле, тихо зарастающее молодой травой.
- Для нас Чулмандор все равно что Куликово поле для Москвы.
- А велика ли у татар сила была? - заинтересовавшись, уважительно спросил Матвей.
- Велика. Говорят, тридцать туменов.
- Тридцать татарских туменов всю вселенную завоюют, - не поверил Матвей.
- Татары конные в степи сильны. А сюда они на лодках против реки шли. На тюрени-то с
шибасами много коней не возьмешь. А пеший татарин валок... Вон там пермяки стояли, -
Калина махнул рукой вверх по течению. - Татары на них кинулись. А им в бок ударили
вогулы, что прятались на пармах. Почти все татары и полегли, мало кто ушел. Эти вот бугры,
что здесь повсюду, - скудельни татарские. Я еще помню, что валялись здесь и порубленные
татарские лодки - из травы торчали черные носы и ребра, а сквозь днища деревца проросли...
Теперь уж те деревца вон какие...
- Почему ж тогда пермяки татарам харадж давали?
- Народ силен единством. Через двадцать лег после Чулмандора пришел к нам хан
Беркай. Он вогульских хаканов подкупил, и вогулы от общего дела откололись. Пермякам же в
одиночку было не справиться. Пришлось покориться. Но татары рвались к Последнему морю.
Они побоялись навешивать на людей Каменных гор ясак, чтобы не оставить у себя за спиной
врагов. Поэтому обложили пермяков данью союзников, легкой данью-хараджем. Ну и клятву
верности взяли.
- А я их клятву порушил и хараджа велел не платить. А кто понесет харадж - тому
велел руку рубить.
- Не по летам ты крут, - неприязненно заметил Калина.
- Как того дело требовало, так и поступил.
- Легко тебе дохлую собаку пинать. И в ребра ее и в зубы...
- Ты это о чем?
- О том, что давно уж Золотая Орда на куски развалилась, и ханства нынешние не чета
Чингизову. Пермяки с татарами за два столетия уже крепко срослись. Их харадж уж и не дань, а
так, знак уважения. От татар добра не меньше, чем горя. Как, впрочем, и от Руси. Ничего не
поделаешь - соседи, и живем по-соседски: и рубахи друг на друге пластаем, и пожар вместе
гасим.
- Ну-у, заныл, - недовольно сказал Матвей. Калина бессильно махнул на него рукой.
В темноте Калина решил еще раз пройтись по травам Чулмандора. Чулмандор
неудержимо манил его. Только кузнечики стрекотали также звонко, неподвластные времени.
Калина вспоминал - и то, что было с ним, и то, чего он никогда не видел, но знал так ярко и
остро, словно бы сам пережил. Он вдруг остановился и резко оглянулся - почудился в темноте
чей-то призрак, знакомая тень... Чусовская вогулка, много лет назад нашедшая его на
Балбанкаре и лечившая в своей избушке, красавица-ведьма Солэ - это будто бы она мелькнула
на краю зрения. Но Калина напрасно всматривался во тьму - не было никого.
Калина вернулся и залез под шкуру рядом с Матвеем.
Он проснулся на рассвете как от толчка, поднял голову. По розовой от восхода воде
заводи плыли два сиреневых лебедя. На берегу на коленях стоял Матвей и натягивал лук.
Калина успел ударить мальчишку по руке. Стрела, взбурлив, ушла под кувшинки. Калина
вырвал лук у княжича и рявкнул:
- Чужое оружие брать не смей!
- Не боись, не сломаю, - смело ответил Матвей, поднимаясь с колен и глядя Калине в
глаза.
- А лебедь - птица священная.
- У язычников.
- А язычников ты уважить не можешь, да?
- Кто они и кто я?
- Не буду я с тобой собачиться, - сказал Калина. - Только на Чулмандоре теперь не
стреляют, понял? Хватит, тут уже настрелялись.
- Ну, поди обратно в луг, поплачь, повздыхай, помечтай, как девка, - бесстрашно
предложил Матвей. - Я ж видел, как ты вчера ночью стр-радать бегал.
Калина взглядом смерил княжича с головы до ног.
- Удивляюсь я тебе, - признался он. - На чем ты стоишь? Ни единого ведь корешка
нету!
Погода наладилась, сияло солнце, река казалась неподвижной. Пыж бежал легко и быстро,
как водомерка. Наконец добрались до устья Сылвы.
- Сылва - мирная река, торговая, - сказал Матвею Калина. - Здесь уж можно не
прятаться.
Длинный песчаный мыс с ровным рядом высоких сосен разделял Чусовую и Сылву. За
стволами и вершинами мягко искрилась чусовская дорога на восток - в скалы, в хмурые леса.
Сылва уводила наполдень - к степям, к холмам, к пологим горам.
- Глянь-ка, вроде вогул стоит...- неуверенно окликнул Калину Матвей.
На мысу под соснами и вправду кто-то был, но разглядеть мешал подлесок. Чудилось, что
в пушистых елочках стоит человек в одежде из шкур и пристально следит за проплывающей
лодкой. Калина вспомнил свое ночное видение - вогулку Солэ - и подумал, что неспроста
эти мысли. Полтора десятка лет о ней не вспоминал - и вдруг подряд дважды мерещится.
На ночлег встали за небольшим святилищем под склоном холма. Здесь на поверхность
земля выдавила ручьи - чистые и холодные, - и кумирню соорудили в подкопанном русле
старого притока. Святилище не было заброшенным, хотя, видно, и посещали его редко. Калина
и Матвей потоптались меж невысоких, потрескавшихся идолов, поискали, чем можно
разжиться. Нашли только медное огниво. Старые наконечники стрел, черепки, молельные
горшочки в углях, выкладки из костей и черепов, жертвенные колоды... Святилище сылвенцев
не пугало, не отгоняло от себя чужаков. Мирная торговая река не поклонялась злым богам
войны и боли, не принимала в жертву могучих лесных хищников.
А ночью пожаловала ведьма Солэ.
Матвей спал, и Калина задремал возле костерка, который теперь можно было не гасить и
не прятать, - и вдруг совсем рядом раздался пронзительный волчий вой. Калина вскочил, как
подброшенный, сжимая топор, и возле него тотчас оказался Матвей с ножом в руке. Вокруг
них, словно по углам, сидели четыре волка. Отблески углей делали их глаза кровавыми.
- Пасия, Калын, - произнес скрипучий голос.
Ведьма стояла чуть в стороне, подальше от отсветов костра. Когда-то Калина знал ее
женщиной в годах, но все еще сохранявшей яркую и дикую красоту. Солэ и сейчас не утратила
стройности и стати, будто бы до сих пор была девушкой, но ее лицо было лицом глубокой
старухи: вылезли брови, ввалились глаза и щеки, крючком загнулся нос, высохли губы, отросла
редкая борода. Белые волосы Солэ распустила по плечам; в руках она держала глиняный
кувшин.
- Пасия, отыр-нэ, Солэ, - угрюмо ответил Калина.
- Я пришла ойталахтын вармаль, - сказала ведьма. - Помнишь, как я спасла тебя? Сака
эрнэ вармаль нангки.
- Помню, - кивнул Калина, опуская топор. - Если бы я знал, что ты лечишь людей за
плату, я бы давно расплатился. Я от долгов не бегаю.
- Я лечу людей, Калын, - ответила ведьма. - А ты не человек. Когда я нашла тебя на
Балбанкаре, ты был такой же, как сейчас. Сколько тебе зим? Сто? Двести? Тысяча? Кто ты?
Куль? Мертвец? Хумляльт? Войпель?
- Кто бы я ни был, мне сейчас нечем тебе заплатить.
- Отдай мальчишку.
- Нет.
И тут Матвей сунул руку за пазуху, выхватил пуговицу князя Пестрого и кинул в рот.
- Йолькирь! - звонко крикнула ведьма.
Один из волков прыгнул Матвею на спину и сбил с ног. Пуговица вылетела у княжича изо
рта и покатилась по траве к ногам ведьмы. Солэ подняла ее, посмотрела сквозь камень на
костер. Волк все еще стоял передними лапами на спине распластанного Матвея.
- Отдай, ведьма!.. - злобно завопил княжич.
Солэ быстро спрятала пуговицу в кулак и пальцем указала на мальчишку.
- Ты должен звать меня "эква", - велела она. - Если отныне ты назовешь меня иначе,
мои волки найдут тебя повсюду. Мигирь! Йолькирь! Ракирь! Сагиль!
Три волка вокруг костра зарычали, поднявшись на все четыре лапы. Матвей молчал,
уткнувшись лицом в землю. Йолькирь спрыгнул с его спины, подошел к ведьме.
- Солэ, нам нужен этот камень, - тихо сказал Калина. - Потом я заплачу тебе больше,
чем он стоит. На него мы хотим выкупить человека из неволи.
- А я тоже на него выкуплю человека. Даже несколько человек. Мои волки не должны
забывать вкус живого мяса. Я стара, я одинока. Мне надо заботиться о своих помощниках.
- Но ты не можешь грабить нас здесь! - в бешенстве крикнул Калина и топнул
ногой. - Ты давала Вагирйоме и Ялпынгу мир элипат маим так латынг! Туявит - мирная
река!
Ведьма засмеялась и бросила под ноги Калины кувшин. Кувшин раскололся, вода
плеснула на Калину и Матвея.
- Я знала, что ты вспомнишь об этом. Я не граблю, а забираю долг! И это - вода
Ханглавита - Чусовой. Все, прощай. Амки салиуй!
Солэ словно растворилась в темноте. Калина оглянулся - волков тоже не стало.
До утра Калина и Матвей, подавленные, сидели у прогоревшего костра. На мальчишку
вообще было жалко смотреть: ведьма отняла у него возможность выкупить рабыню, отняла
уверенность в своей силе и своем слове. Но тем самым она разожгла в княжиче гнев, который
бывает побольше любой надежды, веры и силы.
На рассвете Калина оживил костер, принес воды в медном котелке и повесил котел над
огнем, а сам в сторонке сел смазывать салом днище пыжа.
- Ну, княжич, куда теперь? - спросил он, не поднимая головы. - В Ибыр или домой?
Он еле уклонился от топора, который швырнул в него Матвей.
- Все из-за тебя! - завизжал княжич. - Это ты со своими долгами не расплатился!
Ненавижу тебя! Ненавижу эту... э...
- Экву - с готовностью подсказал Калина.
- Хоть эква, хоть кто! - надрывался княжич, шаря по земле руками: чем бы еще
запустить в Калину.
- А я тут при чем? - спокойно хмыкнул Калина. Он увидел, что беда не раздавила
мальчишку, не размазала, как слякоть. - Думаешь, если бы я вовремя заплатил, она бы
пуговицу брать не стала? Держи карман шире.
- Откуда она вообще о ней узнала?
Калина развел руками.
- Как-то проведала... На то и ведьма.
Матвей в бессильной злобе начал лупить палкой по углям в костре. Полетели искры, зола,
пепел.
- Ты вот отца клянешь, что он у тебя рохля и пустодыра, - издалека сказал Калина, -
теперь сам судьбы попробуй.
- Отец - неудачник! - снова закричал Матвей. - Неудачник! Он проиграл битву! Его
побили! Я его ненавижу! Мне не нужен такой отец!
- А тебя сейчас не побили, да? Не ограбили, как лаптя деревенского? И кто? Старуха!
- Ну и пусть! Конец - делу венец! Я все равно уведу Машку из ясырок! Украду! Мечом
отобью! Всех обману!..
- Ну, давай, давай, - сварливо согласился Калина. - Там другого такого расписного на
всю ярмарку не найдется. Витязь, вор и хитрец - единый в трех лицах...
И они плыли дальше вверх по Сылве - Талой Воде пермяков.
Река была медленной, как корова, тихо и нежно струилась вдоль кожаных бортов пыжа.
Вода казалась темной и прозрачной, а небо, как на иконе, - благостным и лучистым.
Солнечный свет играл на гальке перекатов, и чудилось, что лодка парит над донными камнями,
словно облако. А в омутах солнце собиралось где-то в глубине в клубы мерцающего тумана. На
пологих берегах звенели золотые травы. Там, на хребте, на холодном севере, словно бы
бушевала буря, выламывала утесы из жилистых боков мансийских тумпов, гнала чередой
волны скалистых зубцов, смерчем взвихривала над голыми вершинами исполинские каменные
столбы священных чурков, а здесь буря давно улеглась, и только эхом ее протяжно вздымались
и опадали покатые, длинные пармы, да по берегу, как обсохшие в межень лодки, кое-где
громоздились горячие, белые, приземистые скалы, на которых отпечатались нечитаемые
письмена прошедших времен и загадочные, невесть откуда взявшиеся известковые ракушки.
Даже комарья тут не было, а над знойными лугами воздух бурлил от увесистых слепней и
оводов, вечных спутников скотогонов.
Калина и Матвей видели эти стада - коровьи и козьи, что пасли всадники в лохматых
волчьих малахаях. По тропам башкиры гнали на продажу конские табуны. Селения встречались
редко, и чаще - временные: то чумы вогулов и остяков, то юрты башкир и татар, то
берестяные балаганы черемисов и мордвы. Все тянулись на торг. Лодка Калины и Матвея
иногда обгоняла большие караваны, поднимающиеся к Ибыру; реже навстречу вниз проходили
уже почти порожние или легко груженые соболями и прочей рухлядью. Сылва летом была даже
более оживленной, чем Колва или Кама у Бондюга. Бояться нападения уже не приходилось:
Туявит - мирная река; но и зевать тоже не стоило.
Через несколько дней в Сылву по левую руку впала Ирень - мутная и странно
сине-зеленая, как зимняя хвоя. Отсюда, сказал Калина, начинались земли его друга, остяцкого
князьца Чикаля. Вскоре показался и дом Чикаля - на прибрежной поляне под высокими
старыми соснами. Калина причалил.
Чикаль был совсем старым старикашкой, таким морщинистым, что на его лице
невозможно было бы найти глаза, рот и нос, если бы не привычка искать их на своем месте.
Однако держался Чикаль бодро.
Разместившись в избушке под соснами на земляных лавках, Калина вытащил из своего
мешка наконечник стрелы - первый попавшийся.
- Ты, небось, слышал, что наш князь Михаил побывал в Москве, у самого великого
князя? - спросил Чикаля Калина. - Так вот, рассказал он о нашей жизни и тебя, уважаемого,
вспоминал. И великий князь послал всем подарки - небольшие, но ценные. Вот, тебе велел
передать это острие. Пусть, сказал, знаменитый Сылвенский и Иренский князь Чикаль ходит с
этим острием в стреле на охоту. Охота всегда будет удачной, потому что главный пам роччиз
заговорил это железо на зверя. Принимай!
Чикаль был очень польщен, спрятал наконечник в берестяную коробочку, а коробочку
убрал на дальнюю полку.
- А Камаю он тоже подарок послал? - ревниво спросил старик.
- Нет, Камаю он ничего не послал. Чикаль был доволен вдвойне.
С Камая завязался разговор. Матвей скучал, не понимая, зачем им надо здесь торчать. Но
Калина, видно, наслаждался общением с хозяином. Чикаль говорил о своей вражде с Камаем -
соседним князьцом, давним своим другом-соперником и таким же старикашкой.
Камай, этот глупый, злой и жадный человек, творил преступления без стыда и совести. Он
высек свои катпосы на деревьях в Осиновом логу, что издревле принадлежал Чикалям,
межевому идолу в жертву кидал пустые шишки, выливал по утрам в Сылву помои, чтобы
Чикаль их пил, наслал на Чикаля ломоту в спине и лысину, охотился в лесах Чикаля,
колдовством влюбил красивых, умных и добрых внуков Чикаля в своих внучек, уродливых,
злых и грязных, а проплывавшим мимо остякам сказал, что Чикаль - старая крыса и
муравьиная какашка. Но потихоньку Калина разузнал и кое-что важное: каков нынче торг в
Ибыре, много ли ясырей, как татары относятся к русским. Напоследок Калина прикупил у
Чикаля мяса.
- Позавчера мой сын Бакат убил большого кабана за Сорумпатум хотпа махум - за
Мертвыми Народами. Я его положил в Янгкынг Ма кивыр курссип - в Ледяную пещеру, -
сказал Чикаль. - Там еще две коровы и мань ут - всякая мелочь. Но ты бери только кабана.
- Разве ж я вор? - обиделся Калина.
Они расстались с Чикалем и погребли дальше, к белым скалам над прибрежным
тальником.
- Почто у старика столько времени потеряли?.. - недовольно ворчал Матвей.
- Отчего же хорошего человека не навестить?
- А зачем же хорошему человеку про стрелу наврал?
- Мне ничего не стоит, а ему приятно, - беспечно ответил Калина.
- А что это за Мертвые Народы, где кабана убили?
- Мертвые Народы - это холм такой погребальный, здоровенный. На правом берегу
Ирени стоит верстах в десяти-пятнадцати от устья. Под ним, говорят, может, сто, а может, и
двести или больше могил, где древние пермяки схоронены. Там, бывает, в земле, в ручьях
золото могильное находят, река из берегов кости вымывает...
- Какие древние пермяки? - удивился Матвей. - Сылва же, Туявит, - вогульская и
остяцкая река...
- Это сейчас. А лет пятьсот назад она пермская была. Название-то у нее пермское. Тут
много крепостей стояло, гортов - ну, деревень по-нашему. А вогулы тогда еще звали себя
"манси" - значит, меньшие братья пермяков. И жили они за Камнем.
- А потом что?
- А потом, еще задолго до Чулмандора, вогулы перешли Камень и напали, выгнали
старших братьев. Отняли они и Сылву, и Чусовую. Отняли Койву, Усьву, Яйву, половину
Вишеры до Акчима, левый берег Камы, где долины брошенных селений - Кужмангорт. Вот
тогда пермяки и ушли отсюда в Кудымкарские леса, на верхнюю Каму, на Колву.
Калина направил пыж к берегу. Там в зарослях, над которыми вставала скала, виднелась
поляна с журавлем - вогульским кострищем.
С поляны к скале вела узкая тропа. В конце ее, под скалой, между глыбами камня,
заплетенными малиной, чернела небольшая дыра, из которой несло могильным холодом.
- Ух ты!.. - сказал Матвей. - Пещера!
Калина некоторое время возился, - разжигая бересту, накрученную на палку. Палки с
берестой пучком торчали из расщелины меж валунов, заранее заготовленные Чикалем.
Со светочем в руке Калина встал перед лазом на колени, перекрестился, неожиданно
суровый, и полез в дыру на четвереньках. Матвей ринулся за ним, стараясь не отстать, и даже
получил пяткой по лбу.
Земля и камни были обжигающе холодными. Солнечный свет позади внезапно оборвался,
иссяк, словно вытек весь до капли. Ползти пришлось недолго и недалеко, хотя Матвею
показалось, что очень далеко и очень долго. Но вот впереди во тьме словно бы растворилось
присутствие Калины, и всем телом Матвей ощутил вокруг себя пустое пространство. Он
осторожно поднялся на ноги и обогнул ледяной выступ.
Казалось, что из солнечного летнего полдня они попали в зимнюю полночь. Кругом
громоздились горбатые сугробы. Низкий косой потолок бугристо провис над головой, как
набрякшее тучами небо. И справа, и слева стояли ледяные столбы; лед стекал потоками по
стенам, свисал огромными сосулями. И сосули, и камни, и даже снег были покрыты невесомой,
игольчатой ледяной пылью, словно замерз воздух. Огонь светоча Калины засиял на мириадах
кристаллов, замерцал в изморози, трепеща, заструился по потолку, разбежался радугами, как
круги по воде.
- Ну и хоромы!.. - гулко сказал Матвей. - Калина, гляди, там проход...
- Не для нас, - шепотом ответил Калина.
- Почему?
- Потому что мы берем кабана и уходим.
Воткнув светоч в сугроб, Калина ворочал замерзшие куски разрубленных туш, отыскивая
своего кабана.
Матвей пополз по каменной осыпи к черной расселине.
- Княжич, не суйся, коли спятить не хочешь, - предостерег его Калина. - Тьма глаза
высосет, разум ом
...Поділитися у соцмережах
