Жанр: Фантастика
Сердце пармы
...лись на окровавленные мечи и копья. Ни Кочи, ни Исура, ни Мичкина среди
них не было.
Молчание, как туча, весь день угрюмо висело над Искором. Ворота стояли запертые,
дозорные торчали на валах, вглядываясь в поле. Кроме них, на поле никто больше не смотрел.
Отворачиваясь, хмуря брови, опустив глаза, ратники Михаила жгли костры, варили похлебку,
чистили оружие. Михаил почувствовал себя одиноким, как никогда в жизни. Калина и Зырян
куда-то исчезли, а Бурмот был рядом, и Михаил плечами, шеей, затылком ощущал его тяжелую
ненависть. Что он думал, Бурмот? Он думал, что Михаил знал о предстоящей победе
московитов, знал - и никого не остановил...
На поле московиты ворошили трупы. Сложив щиты и мечи, они собирали песцовые
шапки, золотые браслеты, вытряхивали мертвецов из кольчуг. Они делали это сноровисто,
ловко, и было понятно, что такая работа им не в новинку. А потом на копьях и корзнах они
потащили на стан своих раненых, поволокли убитых, и поле опустело. Палило солнце,
стрекотали кузнечики, распрямлялась трава. Птицы пугливо прыгали по лежавшим телам.
Печально торчали из земли сломанные мечи и копья, стрекозы садились на оперенные стрелы,
ярко блестели раздавленные конскими копытами шлемы.
Тихо, как вода, на поле появились женщины Искора, прятавшиеся в лесу, и вскоре до
городища донеслись их вопли, причитания, стоны. Как раненые звери, женщины ползали среди
покойников, отыскивая своих. А вдалеке, едва различимые с горы, скрюченные старухи,
дряхлые старики и дети кольями и мотыгами молча долбили землю, выгребая общую могилу.
К вечеру в Искор по Большой Улице стали подниматься последние из оставшихся в
живых Качаимовы ополченцы. Они чудом ускользнули от московитских мечей, отлежались под
трупами, отсиделись в бочажинах или в Колве, добежали до рощи и укрылись в кустах. Вздох
изумления прошелестел по городищу: люди оборачивались на ворота Большой Улицы, и
Михаил, сидевший у костра, тяжело встал и обошел угол керку, чтобы увидеть самому.
Исур ехал первым. Лошадь его прихрамывала. На Исуре были блистающая от заката
русская чешуя и русский шелом. На коленях он вез отрубленную голову. Возле Михаила Исур
остановился, не торопясь спешился и бросил голову князю под ноги.
- Сотник московитов, - улыбнувшись, сказал он.
Но Михаил не смотрел на Исура. В череде всадников, проезжавших мимо, Михаил увидел
человека с бледным, неподвижным лицом, с длинными сивыми волосами, заплетенными в две
косы, с рогатым оленьим черепом на голове.
- Асыка, - ухмыльнувшись, подтвердил Исур.
Асыка чуть оглянулся на князя, прищурившись, и медленно кивнул. И Нята под ним,
словно узнав Михаила, скосил веселый и злой глаз, стал кланяться косматой башкой и тихонько
заржал.
Асыка проехал мимо, и теперь Михаил увидел следовавшего за ним юного и стройного
вогульского воина. Воин ссутулился, устав, опустил голову, плотно сжал губы, прикрыл глаза.
Большой шлем закрывал ему лоб и щеки.
Солнце зависло в небе, как пузырь на луже, и никак не хотело опускаться. Михаил сидел в
княжеском керку на совете. Рядом были Калина, Зырян, Бурмот, Исур. Они говорили что-то, а
Михаил не слышал, глядя на дыру дымохода в кровле и тоскливо ожидая, когда же сквозь нее
стрельнет искоркой первая звезда. Догорающий очаг углями освещал бревенчатые стены,
низкий потолок, заплесневевшие бревна наката и белые нитки корней, свисающие из стыков.
Перо Тайменя, волшебное светило, блеснуло в дыре дымохода, как в проруби. Михаил
поднялся, никого не видя, и, ничего не объясняя, пошел на воздух.
Сделав по двору несколько шагов, князь споткнулся. В траве валялась всеми забытая
голова русского сотника. В ее глазах отражалась луна. Князь, не задумываясь, пнул ее в
крапиву под стеной керку, словно треснувший горшок.
Городище, заросшее молодой травой, с низкими землянками, с идолами, частоколами,
угасающими кострами, все сплошь устланное спящими людьми, походило на большой плот,
что тихо плывет по звездной реке. Теплая полночь звенела. Князь медленно пошел вперед,
разглядывая встречных...
Асыка сидел, привалившись спиной к камню насыпи. В зубах он держал длинную
тростину, всаженную в коровий рог, где тлели угольки сара - вогульского курения. Глаза у
Асыки были тусклые, оловянные. Из ноздрей медленно выползал дымок. Вогул ничего не видел
и не слышал. Давешний юный воин спал рядом на кошме, так и не сняв воинского снаряжения.
Михаил опустился на корточки, подождал и осторожно стащил с его головы шлем. Черные,
густые волосы рассыпались по плечам, по лицу, по ровдуге кошмы. Тиче. Михаил коснулся
кончиком пальца ее виска, ощутил теплое трепетание жизни. Он поднял глаза - хумляльт
молча смотрел на него. Михаил встал и пошел на вал.
Отсюда была видна вся долина Колвы - мягкие волны холмов и лугов, застеленные
прозрачным туманом, темное лезвие реки, леса дальнего берега, за которыми на окоеме горело
зеленоватое свечение. В небе над Искоркой сияли сотни, тысячи, сотни тысяч звездного
воинства, словно собравшаяся сюда рать. Луна колесом катилась в дыму Млечного Пути -
Звездной Ворги, древнего Пути Птиц пермяков. Пахло речной свежестью, молодой травой,
остывающими углями, прелым деревом, пармой. Сзади захлопали крылья, и, оглянувшись,
Михаил увидел, что на макушку ближнего идола сел филин, осветив Михаила желтым,
кошачьим взглядом.
- По мою душу прилетел, побратим? - тихо спросил Михаил.
"Судьба-сова, судьба-сова, - думал он. - Полночь и одиночество... Чего же тебе, сова,
от меня надо? Сегодня от меня ушел Бурмот. У меня не было никого надежнее Бурмота, и вот
он меня оставил... Может, он и прав? Если я не смог остановить побоище, остановить Качаима,
то я должен был идти в бой вместе с ним - и погибнуть?.. Нет, не то страшно, что погибнуть...
Я проиграл уже тогда, когда оставил Чердынь. Я был побит не московитами, а той подлой
рукой вора, что зажгла огонь в Тайницкой башне...
В моей судьбе уже не важно, отбросим завтра мы московитов, или они нас все же
одолеют. Моя судьба уже завела меня за этот поворот, а жизнь за ней еще не поспевает. Ничего,
догонит... Казалось бы, откуда тоска, откуда печаль, откуда эта уверенность в завтрашней
неудаче? Московиты сильны, но и пермяки сильны тоже. Он, князь, хоть и с небольшим, но с
верным и послушным войском в крепости, доныне неприступной. Его люди отважны и не
желают сдаваться.
Сколько огней вокруг, - думал Михаил. - Луна, звезды и Млечный Путь, что
отражается в Колве, зарево заката у горизонта, угли очагов в городище, костры московитов в
дальнем перелеске и огнища погребальных тризн на берегу реки; а в поле, где полегло
войско, - светляки, светляки... Я могу все, что захочу: бежать отсюда в одиночку или увести
людей; сдаться московитам с головой или замириться торгом, - но я выбираю бой".
Михаил долго стоял на Княжьем валу, а потом спустился, вернулся в свой керку где уже
спали Бурмот, Калина и Зырян, тоже повалился на лежанку и тотчас глубоко, без сновидений,
заснул.
Разбудили его трели рожечников, которые играли тревогу. Из неконопаченных щелей в
стенах тянулись полосы бледного света. Снаружи доносились крики, топот, лязг. Бурмота и
Зыряна в керку не было.
- Вставай, князь, - весело позвал Калина, сидя натягивавший сапог. - Княжество
проспишь.
Михаил молча и тяжело поднялся. В висках ломило. Он вышел во дворик. Воины с
оружием бежали к воротам. На валах лучники гнули луки, насаживая тетиву. Черные кострища
уже не дымили: пермяки предпочитали идти в бой голодными. Светлое, умытое солнце едва
приподнялось над горизонтом, сзади осветив городище.
Появился с корчажкой Калина. Михаил ополоснулся, отнял корчагу, стал пить. Калина
опять нырнул в керку и вернулся с княжеским колонтарем и перевязью в руках. На его
кудлатой голове криво сидел боевой шлем князя. Михаил напялил тяжелый, как мокрая шуба,
доспех, перепоясался и снял с Калины шлем.
- Не по твоей башке роблен, - мрачно сказал он.
Шлем был мал, кожа подкладки ссохлась. Михаил, морщась, пристраивал его на темени, а
потом сдернул и швырнул в крапиву.
- Похоже, и не по твоей, - ухмыльнулся Калина.
Михаил угрюмо поглядел на него - Калина ответил прямым, понимающим взглядом.
Тоска на душе у князя стала еще острее. Калина подал древко и свернутую хоругвь. Больше не
пререкаясь, они пошагали на вал.
Здесь князь развернул хоругвь, насадил ее на древко и вбил древко в землю. Он это делал
буднично, спокойно, словно сажал деревце. Хоругвь тяжело плеснулась под свежим ветром, и
над Искором засиял серебряный медведь на алом поле, что нес на спине книгу и крест. Русские
ратники вокруг снимали шапки и крестились, пермяки поклонились медведю.
- Ну, бывай, князь, - Калина хлопнул Михаила по плечу и сбежал вниз, направляясь к
своим.
Щурясь от ветра с Колвы, Михаил разглядывал долину. Вдоль частоколов выстроились
все защитники и так же, как князь, смотрели вперед, на подножие горы. Там, в тени, рядами
брусничин поднимались рати московитов, одетых в красные кафтаны поверх кольчуг и
прикрывшихся червлеными щитами. Как солнечные блики на волнах, светлели среди них
обнаженные брони сотников.
У самого нижнего частокола на валу мелькал Бурмот, что-то приказывал, мечом махал в
сторону московитов. На коротком кольчужном рукаве его руки, отрубленной в Пельше,
болталась цепь с железным шаром, усаженным гвоздями. Это оружие Бурмот придумал себе
сам, велел отковать, подвесить к рукаву и научился действовать им ловко, страшно,
беспощадно. "Бурмот ушел от меня на самый край, на самый дальний рубеж, - подумал
Михаил. - Там опаснее всего. Там верная смерть. Конечно, он хочет погибнуть. Погиб его
отец, и князь его предал..."
Второй частокол оборонял Исур, и Михаил сразу нашел его, торчавшего среди пеших на
коне. Третий вал взял на себя Зырян. Вон он - сидит на камне, мечом ковыряет землю, ждет.
Тот вал, что был перед ним, Михаил отдал Калине. Кудлатой, седой головы храмодела нигде не
виднелось - наверное, Калина надел шлем и стал неразличим среди прочих шишаков,
ерихонок, кольчужных назатыльников и бармиц.
Княжий вал - пятый - Михаил оставил за собой. Он окинул взглядом частую цепочку
своих воинов. Где-то среди них Асыка, который должен был отсиживаться за своими горами, и
Тиче, которая обещала ждать его с детьми в Дие. Михаил прогнал мысли о ламии и хумляльте,
перевел взгляд на московитов. Тех было тысячи полторы, может, и побольше. У него же
имелось сотен пять воинов - по сотне на вал. Эх, Коча-Качаим, зачем же ты скормил войско
Пестрому?.. И вон там, вдали, за рядами московитов, всадники с хоругвями, в расшитых
корзнах, с длинными яловцами на высоких пиках, с кручеными яблоками на маленьких круглых
щитах, с блистающими зерцалами на груди - скорее всего, это и есть князь Пестрый со свитой.
Раздался тонкий крик Бурмота, и туча пермских стрел взмыла из-за частокола,
поднявшись на высоту Княжьего вала. И тотчас такая же туча взлетела над московитами. Небо
замельтешило - стрелы посыпались вниз. Дружно взвыли люди, и боевой рев полосами
раскатился по валам - и в него вклинилось яростное "А-а-а!.." московитов. Московские
стрелы дождем падали на Искор, перелетая даже Михайлову хоругвь, и ближайший к князю
воин покосился, чуть приподняв щит: не укрыть ли от беды? Московиты внизу побежали на
приступ, держа щиты над головами.
У подножия горы гулко бабахнуло. Там на козлах лежала длинная железная труба, из
жерла которой струился дымок. Ворота в нижнем частоколе осели на треснувших деревянных
петлях и рухнули плашмя, будто расколдованные. Красные кафтаны тотчас рванулись в проход.
На пространстве между двумя частоколами забушевала рукопашная. Московиты все
бежали и бежали вверх по склону - словно кто-то забрызгал склон кровью. Пермяки,
ошеломленные внезапным взятием ворот, не готовые драться на валу и под стеной, все же
успели развернуться навстречу врагу. Но московитов было больше, и число их все
увеличивалось, будто рати их были бесконечными, и они валили воинов Бурмота как буря
валит сухостой. А лучники на валу Исура не могли даже поддержать своих: московиты скосили
бурмотовых лучников, заняли их места, били стрелой в любую голову, что мелькнет за
зубцами, не давали разобраться в кутерьме - где свои, где чужие - и сразу же с десятка сажен
насквозь прошибали и шлемы, и черепа. Стук, треск, звон и вопль понизу серпом отсекли
Искор от долины и луга. На других валах люди кричали и махали оружием от бессилья.
Михаил видел и самого Бурмота, вертевшегося среди окруживших его московитов.
Высверкивая крестом, носился его меч, и черным молотом бил шипастый кистень, проламывая
щиты и головы. Бурмот не отступал - наоборот, он пер напролом, без цели, лишь бы вперед,
где больше красных кафтанов, на которых кровь не была заметна. Так страшен был напор этого
маленького однорукого пермяка, что московитам, наверное, показалось, что это вовсе не один
человек, и они отступали, еле отмахиваясь от меча и кистеня, мешая друг другу, тесня, пугаясь
и все же подставляясь под разящий наповал удар.
Но вдруг что-то случилось с Бурмотом, и он рухнул лицом вниз. Даже не добивая, а
затаптывая его, московиты рванулись к воротам Исурова вала. Ворота открывались.
- Стой!.. - закричал Михаил, но его не услышали даже те, кто находился рядом.
Это Исур, запертый за тыном, обезумел и велел открывать, чтобы ринуться в сечу. Что-то
визжа, он вылетел на коне и врубился в самую свалку - и тотчас исчез, выбитый из седла. А
московиты, сминая защитников, поперли в раззявленные ворота, и через миг черно-красная
каша забурлила на Исуровом валу, под частоколом Зыряна.
Михаил увидел, что и зыряновы ратники полезли к засовам на своих воротах: в бешенстве
близкого боя нестерпимо было ждать, когда дойдет очередь. Зырян кинулся на своих же,
расшвыривая их голомянем меча. Но кровавая каша за частоколом уже разбухла и повалила
через зубцы, как через край горшка. Пермяки уже сшибались с московитами на его валу, а
Зырян еще не замечал и спиной давил створку ворот, закрывая ее обратно. Из щели лезли мечи,
копья, руки. Прясло тряслось и трескалось под ударами топоров, а Зырян все выжимал его,
выжимал, оскалившись, будто смеялся от обиды на бесполезность своего усилия. Петли
лопнули, и полотнище створки как ладонь накрыла Зыряна и вмяла в землю, и по нему, как по
мосту, побежали московиты.
"Как все быстро!" - поразился князь Михаил. Ведь только что брусничная россыпь
появилась у подножия горы, и вот уже московиты лезут через тын Калины, и видны уже их
страшные, окровавленные, бородатые лица... Рубились уже прямо под его стеной; гремели и
трещали под топорами ворота теперь уже Княжьего вала. Михаил потянул из ножен хмеч.
Виски словно сковало льдом, а руки, плечи, грудь, живот, колени стали наливаться тяжелой,
уверенной силой. Михаил понял, что где-то там, в душе, разгорается в нем никогда не гаснущая
искорка Полюда.
А вокруг московиты перелезали зубцы и прыгали на вал. И вблизи они не казались
красными - вблизи они были, как пермяки: белые, черные, синие, рыжие, бурые, и под
рваньем кафтанов сверкало железо броней. Московиты походили на огромных, диких,
дымящихся животных, которые вылетают из леса, спасаясь от пожара. Они проносились мимо
князя, словно не замечая его. На самом деле все они видели человека, стоящего под хоругвью,
но их пылающий разум не успевал понять то, что здесь не всякий стоящий под хоругвью -
свой... А может, они даже и не знали, что Пермь Великая - православное княжество.
Городище вмиг наполнилось людьми. Дрались везде: на валу, у ворот, под идолами, на
крышах керку. Стоял такой звон, будто люди не сражались, а камлали и били в бубен.
Михаил почувствовал, как полотнище хоругви качнулось над головой. Какой-то московит,
совсем еще мальчишка, осторожно взялся за древко рукой, робко посмотрев на Михаила -
точно просил разрешения. Михаил с силой махнул мечом и разом отсек руку, которая
мгновение повисела на древке, а потом разжала пальцы и шлепнулась. Московит испуганно
отскочил, развернулся и, тихо воя, бросился прочь, беспорядочно размахивая бердышом и
окровавленным обрубком.
"Вот мое место-под хоругвью!" - понял князь. Он бросил меч, подхватил хоругвь и
побежал к вышке над Княжьим валом. Пусть все видят пермского медведя над гибнущей
пермской крепостью.
По лесенке он забрался на площадку, где лежал убитый лучник. В спине у него, как у
рыбы, торчал целый плавник из оперенных стрел. Михаил загнал кованую пяту древка в щель
помоста, укрепил древко в углу ограды и для верности привалил мертвецом. Хоругвь тяжело
развернулась над Искором, и серебряный медведь словно бы чуть поклонился последним его
защитникам.
А Искор погибал. Князь взглядом разом охватил всю картину приступа: брусничные
брызги у подножия горы, длинные черно-красные груды мертвых тел между частоколами,
сумятицу яростной и безнадежной сечи в городище под вышкой. Здесь люди дрались так,
словно бы они вовсе не защищали себя и свою землю, словно бы им вовсе не нужна была
победа, - дрались так, будто у них, как кровь горлом, хлынула наружу душа, и только в битве
они могли жить, и если никто из врагов не сможет одолеть, они будут сражаться вечно.
Князь стянул с погибшего лучника перевязь с колчаном, поднял лук. Он услышал стон
своих жил и скрип кожи, сдираемой с пальцев тугой тетивой, когда начал стрелу за стрелой
посылать сверху в московитов. Он был последним лучником Искора. Он видел, как в
коловращении битвы плывет, вертясь, кусаясь и лягаясь, косматый Нята, а на нем по-татарски
двумя мечами рубится Асыка, страшный шлем которого венчали теперь обрубки и обломки
рогов. Асыка на мгновение нагнулся, словно нырнул, выхватил из человеческой каши
тоненького воина, у которого из-под шишака посыпались смоляные кудри, и усадил перед
собой. Как-то боком, словно продавливая собою толпу, Нята понес Асыку и Тиче к окраине
городища, тяжело поднялся на дыбы и копытами выбил хлипкие воротца, закрывавшие путь по
Большой Улице вниз с Искорской горы.
Михаил стрелял в спины московитов, побежавших по расщелине за Асыкой и Тиче,
стрелял вслед беглецам, одинаково ненавидя и тех, и других. С вышки он заметил, как у обрыва
дерется Калина, чудом вырвавшийся из ловушки между частоколами. Калина тяжело
отмахивался длинным мечом, каждый раз откидывая на сторону направленные в него копья,
клинки, бердыши, - будто палкой расшвыривал траву. Михаил пытался достать московитов,
наседавших на Калину, но Калина все отступал и отступал ближе к краю скалы - и вдруг
вздернул меч в последнем замахе и так и повалился в пропасть.
Кто-то уже полз по лестнице на вышку. Едва над помостом поднялись острия шлема,
меча, глаз, Михаил ударил в них стрелой. Московит покатился обратно, сшибая тех, кто полз за
ним. Михаил опять повернулся лицом к Искору и поразился - теперь он мог убивать любого:
кругом остались только московиты.
Новый человек карабкался на вышку. Михаил застрелил бы и его, как предыдущего, но
рука дрогнула. Князь узнал человека - это был свой. Этот парень, голубоглазый и
большеротый, совсем недавно сидел у костра рядом с Качаимом, когда в ночь перед разгромом
Михаил пытался уговорить Кочу, и потом этот же парень бежал к воротам Искора через поле, а
за ним гнались всадники Пестрого...
Парень выкатился на помост, вскочил и вдруг рванул лук у князя. Михаил цапнул пустые
ножны меча. Парень орал:
- Не стреляй! Это пермский князь!..
Широко растопырив руки, он косо прыгнул на Михаила и облапил его, будто обнял.
Свистнула сулица и ударила парню в спину - парень собою прикрыл князя. Толчок сулицы
качнул их обоих в сторону. Они споткнулись о мертвого лучника, проломили ограду вышки и
рухнули вниз.
Уже в воздухе Михаил закричал от гнева - вместе с ними падала и хоругвь. На длинном
древке развевалось белое полотно, и князь внезапно узнал этот миг, хотя никогда его не видел:
это развеваются белые волосы пермской девушки, что бросилась со скалы Ветлана в Вишеру.
А потом земля прыгнула князю в глаза и ударила в лицо.
глава 24. Узкая улочка
Никогда еще Вольге не было так тяжело. Ему казалось: закатись солнце и не взойди
больше - и то было бы легче. А что такое случилось? Да, он оказался у пермяков и сидит
сейчас в Искорке у костра, вместе со всеми ожидая приступа - ну и что? Перед ним все равно
много дорог, выбирай любую. Можно остаться с пермяками, можно вернуться к своим, можно
просто сбежать в лес. Но Вольга понимал, что ни по какой из этих дорог ему не пройти.
Он не мог спать, не мог есть, не мог просто отдохнуть и целый день как потерянный
слонялся по Искору натыкаясь на людей, а потом, обессилев, присел у этого костра. Его никто
не трогал, не одергивал, ни о чем не расспрашивал. Пермяки помнили этого парня - он сумел
убежать с поля, где московиты рубили качаимовых ратников. Видно, разгром так его потряс,
что нужно время, чтобы прийти в себя, опомниться, охолонуть. Поэтому в толпе Вольга
оставался одинок.
Наступила ночь, городище затихло, а Вольга все сидел у костра. Пермяки, что были
рядом, один за другим заваливались спать, только человек напротив никак не уходил, а тоже
сидел, глядя в огонь, и шевелил палочкой угли. Вольга всматривался в лицо этого человека и
ему хотелось взять и рассказать о себе. Вольга крепился, убеждал себя, что это его
подзуживают бесы, но он и сам знал, что безнадежно запутался в судьбе, и его душит тоска, и
ему нужен хоть кто-нибудь - если не с советом, то хотя бы с участием, с жалостью. Он ждал,
когда же человек напротив заговорит.
- Ты московит? - вдруг тихо спросил пермяк.
Вольга дернулся, вскинув на пермяка ошарашенные и растерянные глаза.
- Не бойся. Говори, если хочешь, - негромко и спокойно сказал тот. - Я же вижу.
И Вольга заговорил - сначала запинаясь на каждом слове, а потом все более быстро,
горячо, и рассказал о себе все, чего хотел и не хотел, и даже то, чего, как раньше думал, и сам о
себе не знал, удивляясь своему доверию к этому незнакомому человеку. А тот слушал, кивал и
все шевелил палочкой угли.
- Все твои беды от того, что ты лжешь, - наконец заговорил человек. - Ты лгал отцу
что хочешь жить с ним его жизнью, хотя ты и сам еще не знал, чего хотел. Спасая себя, ты
сначала лгал новгородцам, что пойдешь с ними, а потом московитам - что новгородцы
держали тебя силой; ведь человек, который не связан по рукам и ногам, всегда может уйти в
лес. Ты лгал своему князю, что хочешь быть его ратником, потому что тебе некуда было
податься. Своими делами ты лгал своим товарищам и воеводам, что хочешь покарать пермяков,
а очутившись среди нас, ты лгал, что эта война тебя не касается, и ты хочешь только одного -
уцелеть.
Тихие слова падали в темноту веско и страшно, точно капли раскаленного металла.
Вольге показалось, что человек, сидящий напротив, сейчас поднимет голову и закричит:
"Держи татя!.." Но человек не закричал, а продолжил:
- Самое главное, что ты лгал себе. Но я тебя не виню. Вы, московиты, больны. Вы
захватываете огромные земли, а сами разделяетесь на все более мелкие части: на княжества, на
города, на владения бояр. У вас только один исцелившийся человек - ваш великий князь,
поэтому боги даруют ему победу за победой. Русь может побеждать слабых, но пока она не
излечится, сильные будут ее бить, как били татары. И ты тоже болен, юноша. От этого твои
страдания. Хотя ты можешь излечиться. Ты для этого готов.
- Как излечиться? - угрюмо спросил Вольга.
- Я тебе скажу, как считаем мы. Все душевные болезни лечатся любовью к родине.
Перестань врать себе и другим, трезво оглядись по сторонам и зажги в своем сердце эту любовь
- ты удивишься, насколько проще тебе станет жить и как ясен сделается мир.
- Как я зажгу эту любовь? - недоверчиво спросил Вольга. - И к чему?
- Родину не надо искать или выбирать. Она найдется сама, когда ты будешь готов
принять ее. И мне кажется, что ты готов. Теперь только встань на землю обеими ногами и
скажи себе: "Здесь моя родина", и проживи на ней всю жизнь. Это уже не трудно.
Они глядели друг другу в глаза через огонь. Вольга почувствовал, как в нем закипает
глухой гнев на этого человека, слишком уверенно судившего о том, что мутной бурей
клубилось в его душе. Вольга стащил сапоги и обмотки, поставил босые ноги на землю и
сказал:
- Здесь моя родина. Ну, что дальше? Мне не стало легче.
Человек усмехнулся.
- Вот и все. Это самое главное. Теперь у тебя есть друзья и враги, и не надо ломать
голову, путаясь в своих отношениях к людям. Сейчас набирайся мудрости, чтобы прожить с
друзьями, и мужества, чтобы поднять на врагов меч.
Вольга опешил.
- Дрянь ты человек, - горько сказал он. - Я тебе душу открыл, а тебе-то от меня
только и надо было, чтобы с вами встал на защиту Искорки...
- Мужество ты в себе найдешь, а мудрости в тебе пока нет, - вставая, сказал человек. -
Но мы не женщины, чтобы обретать мудрость за одну ночь. Живи. Меня зовут Зырян, Зырна. Я
буду оборонять средний вал. Если захочешь, приходи сражаться рядом со мной. Если не
захочешь, хотя бы постарайся уцелеть. Я желаю тебе удачи, беспокойный человек. И не бойся
- я никому не расскажу о нашем разговоре.
Зырян повернулся и исчез в темноте. Вольга остался один.
Он медленно напялил сапог и лег у костра ничком. Говори - не говори, ничего не
меняется. Он не может остаться с пермяками, потому что придется убивать своих, да и князь
Пестрый все равно возьмет Искорку. Он не может вернуться, потому что придется убивать
пермяков, которые спасли ему жизнь, да и Пестрый все равно его повесит. Он даже не может
укрыться в лесу, потому что все равно придется возвращаться - либо к пермякам, либо к
московитам - и возвращаться изменником...
Вольга так и не уснул до рассвета, изнурив себя размышлениями. А на рассвете закричали
караульные, и стан пермяков вмиг пробудился - это московиты пошли на приступ. Кругом
бегали, кричали, звенели оружием, и Вольга тоже поднялся. Он выбрался на Княжий вал и, стоя
за частоколом смотрел.
Внизу забурлила схватка. Там рубились, вопили, погибали, одни намертво в
...Поділитися у соцмережах
