Жанр: Фантастика
Сердце пармы
...: я, Асыка и Айчейль, девчонка, которую Асыке в жены
прочили. Стефан в Перми в силе был: уже обжился, роды некоторые покрестил; слава о нем
гремела. Но, как и многие, кто не рос в Перми сызмальства, а пришел извне, возжелал он
Золотую Бабу заполучить.
Про это дело, как мне рассказывали, у него еще в лавре с Сергием речь была. Может, ради
Зарини Сергий и послал сюда Стефана. Говорят, будто бы Сергий благословил его на этот
подвиг и дал ему серебряный чудотворный крест, заговоренный и освященный в водах
Иордана. И вот в то лето Стефан из-своего Троицкого монастыря на Печоре поплыл в одиночку
куда-то к остякам, у которых на гибидее и стояла тогда Сорни-Най. О намерении Стефана
всякий знал, но по пермским законам нельзя было чинить ему препятствий до тех пор, пока он
Зариню не увидит. Никто не мог и помочь, даже руки подать права не имел.
И вот мы втроем играли на берегу и увидели, как в Мамыльский порог заплывает плотик с
русским мужиком. Завертело его в валах, ударило, понесло, разбило на бревна. Мужик в воде
очутился. Орет, руками машет, захлебывается. Утонул бы, да вцепился в какой-то валун.
Вылезти не может - вода его сносит, а вытащить его, помочь ему никому нельзя. Народ стоит
и смотрит. Так он и сгиб бы у всех на глазах. А я же мал был, глуп, да и кто мне тогда чего
объяснял?..
Я с шестом в руках по камням пробрался и протянул мужику жердину. Он за нее
схватился и выполз из воды. Да, видно, в Мамыльском пороге изрядно страху натерпелся и
решил отказаться от своей мысли Золотую Бабу одолеть. Но от обета так просто не отрешишься
- надо его кому-то передать. Стефан, не мудрствуя лукаво, мне и передал, коли я
единственный ему руку протянул. Надел на меня свой чудотворный крест и взял с меня зарок.
А я-то, дурак, тогда еще радовался. И вот уж сколько лет с тех пор прошло, и, кроме Асыки да
Айчейль, никого не осталось, а я еще живу. Все еще висит на мне обещание. Не доделал я
Стефанова дела, а потому нет мне ни смерти, ни покоя... Калина замолк, раздумывая.
- Ну, а медяшка-то при чем? - напомнил Матвей.
- А, это... Это детская дурь, которая в большую взрослую беду переросла... Там же, на
Мамыльском пороге, мы с Асыкой друг другу в дружбе поклялись и перед расставанием
поменялись. Я ему Стефанов крест отдал, а он мне - свою тамгу. Зря он это сделал.
У вогульских князей бывает две тамги: большая у князя, малая у княжича, у наследника. И
малая даже важнее большой. Если ее потерять, то большую тамгу княжичу уже не дадут
шаманы, и князем ему уже не стать. А когда князь-отец докняжит и помрет, весь род его
истребят. Закон такой. Отец Асыки, кан Керос, как узнал о нашем обмене, так чуть не убил
сына, отрекся от него. Но и Асыка не лыком был шит. Он Кероса-отца попросту зарезал и сам
взял себе большую княжескую тамгу. Но для потомков своих малой тамги у него все равно не
было!
Коли такое дело, я б, конечно, тамгу ему отдал... Но кончилась тогда промеж нас дружба
- развела нас по разным берегам красавица Айчейль. И вот тогда-то пошел Асыка к шаманам
Сорни-Най и отдал Золотой Бабе крест, заговоренный против нее, а в обмен получил
бессмертие до той поры, пока не вернет себе тамгу. Сделал это все он для того, чтобы у него с
Айчейль дети были князьями, и никто ни детей его, ни жену не тронул. Так и стал он
хумляльтом - человеком призванным, который не может умереть, пока не доделает своего
дела. А чтобы всю жизнь бесконечную любовью жены наслаждаться, он Айчейль тоже отдал
Сорни-Най, и она стала ламией, и в ламию еще в Усть-Выме обратила твою мать... Теперь сам
понимаешь, почему за тамгу Асыка чего хочешь отдаст, не только девчонку-ясырку. Сын-то
Юмшан у Асыки старше твоего отца. Пора ему княжить. Да и хумляльту с ламией жизнь уже
осточертела...
- На его месте я бы не стал от бессмертия отказываться, - хмыкнул Матвей. - Да и на
твоем месте за тамгу чегонь-то подороже потребовал, чем Машка.
- Ничего ты, княжич, в жизни не понимаешь. Асыка нажился уже выше горла. Ему покоя
хочется. Он человек гордый и умный. Пройдет время, и русский князь из Чердыни покорит
Югру насовсем. Может, этим князем будешь ты. И манси исчезнут с земли, как Чудь
Белоглазая. Думаешь, гордому Асыке хочется это увидеть? Поэтому он спешит умереть. За
тамгу Асыка любую цену заплатит.
Ибыр встретил их висельниками. На большой березе над Сылвой раскачивались тела двух
женщин-воровок. Дальше начиналась просторная луговина, вся загроможденная татарскими и
башкирскими юртами, вогульскими шалашами, пермяцкими и остяцкими чумами, балаганами
черемисов и мордвы.
В отличие от Афкуля Ибыр не был крепостью: в сплошном море жилищ едва-едва
выделялись несколько врытых в землю домов да спица минарета, обнесенные тыном. Вдоль
берега протянулись несколько торговых рядов, где прямо на траве, на бересте или на кошмах
были разложены и навалены товары. Издалека доносился гул человеческих голосов: крики
зазывал, ссоры торгующихся, плач детей. Десятки разномастных лодок болтались на приколе у
мелководья; лошади и олени под присмотром пастушат паслись на опушках; по стану
дымились костры; топталась толпа меж рядов; сновали торговцы дровами; татарские всадники
с камчами зорко следили за порядком.
Людьми торговали на острове посреди Сылвы.
- На тамгу Асыки у татар мы ничего не купим, - говорил Калина, правя к острову. -
На что татарам тамга? Нужно делать двойной обмен, через вогулов... Я пойду, а ты сиди в
лодке.
Калина заволок пыж носом на берег и пошагал к торгу.
Невольников продавали в основном татары и башкиры. Калине не хотелось подходить
туда, где, привязанные к столбам, стояли русские рабы, а купцы сидели, скрестив ноги. Он
свернул в сторону от татарского стана.
Вогулы, остяки, черемисы продавали детей и младенцев, чужеродных вдов, стариков,
знающих ремесла. Бывало, кое-кто продавал сам себя: плату отдавал детям и уходил в рабство.
Калина знал, что такова жизнь, и ничего здесь не изменить, и все же ему было тяжело, душно,
совестно.
Он подошел к вогулу, продававшему трехлетнюю девочку.
- Зачем отдаешь? - хмуро спросил он по-вогульски.
- Девок много, - задумчиво ответил вогул. - Зачем мне много девок? Мне топоры
нужны.
- Не знаешь, продавали или нет русских из Афкуля?
- Почто не знаю? Знаю. Давно стою. Никому девок не нужно. Всем нужны топоры... А
русских вчера последних продали.
- Кому? Куда? - вскинулся Калина.
- По-разному... Всех не запомнишь. Многих кондинец Пылай купил, во сколько, -
вогул показал растопыренные пальцы.
- А была ли среди них девчонка лет четырнадцати, Машей зовут?
- Этого не знаю. Спроси у Пылая, он еще не уехал. Вон там стоит, за кустами.
Калина побежал к лодке.
- Малость припоздали, - сказал он Матвею, торопливо спихивая лодку на воду. -
Многих один вогул купил, может, и твоя у него... Сейчас все выведаем.
Пылай сидел у костра и курил, а за его спиной работники навьючивали потки на оленей.
Невольников вокруг, кажется, не было.
- Салия, Пылай, - сказал Калина, присаживаясь. - Ты ли купил русских ясырей из
Афкуля?
- Я, - спокойно кивнул кондинец.
- Была ли среди них девчонка лет четырнадцати, Машей зовут?
- С поротым задом?
- Она, - мрачно кивнул Матвей.
- Была. Купил ее.
- И где же сейчас твои ясыри?
- Еще вчера с аргишем пешими отправил, - пояснил вогул. - Догоню. У меня быстрые
олени.
- Послушай, Пылай, - подступился Калина. - Продай мне эту девчонку. Гляди, что
плачу, - Калина выволок из-под рубахи тамгу.
Пылай даже открыл рот, увидев ее.
- Это очень высокая цена, - уважительно сказал он. - Девчонка того не стоит. Кан
Асыка даст за тамгу целый гурт - нет, три гурта!
- Забирай тамгу себе, а девчонка - наша.
Матвей уже ликовал. Кондинец задумчиво пососал тростину, выпустил облако дыма.
- Нет, - сказал он. - Меня мой кан за рабами посылал, а не за тамгой. Я рабов и
приведу. Кану рабы нужны, а не тамга.
- Так ведь ты на эту тамгу вдвое больше рабов купишь, чем уже есть! - убеждал
Калина.
- Я уже купил, сколько нужно, - ответил вогул.
- Ну как ты не понимаешь!.. - Калина начал горячиться. - Тамга ведь дороже!
Прибытка больше! Ты не десять, а двадцать рабов купишь!
- Зачем мне дважды делать одну и ту же работу?
Калина растерялся, не зная, чем прошибить этого тугодума.
- Нет, ты меня не понял, Пылай, - начал растолковывать он. - Я отдам тебе тамгу, за
которую ты купишь три гурта оленей. А ты за это отдашь мне девчонку...
- Я понял тебя, роччиз. Но зачем мне тамга, даже такая ценная? Меня ведь послали за
рабами. Когда я иду рыбачить, мне нужен крючок, а не полоз от нарты. Когда я иду на охоту,
мне нужна собака, а не ведро.
- И я понял тебя...- сдался Калина. - Но послушай... Нам очень нужна эта девчонка!
- Она твоя дочь?
- Нет.
- Его невеста? - вогул указал на Матвея.
- Тоже нет.
- Тогда она вам не нужна.
- Не тебе судить! - крикнул Матвей.
- Он, - Калина тоже указал на Матвея, - он обещал ее выкупить. Это его долг.
- Долги надо отдавать, - согласился кондинец. - Но боги судьбы мудрее даже памов,
не только нас, простых людей. Иногда они заставляют человека сделать долги, которые он
отдает всю жизнь, но так и не может отдать. Эти долги держат человека в жизни, не дают
умереть, ведь человек умирает, когда отдает все долги. Пусть мальчик не отдаст своего долга.
Ты ведь поймешь меня как мужчина мужчину. Неотданный долг сделает мужчиной и этого
мальчика.
- Не учи меня! - злобно закричал Матвей, вскакивая.
- Ты меня обидел во второй раз, - с сожалением сказал вогул. - Я больше не хочу с
вами разговаривать.
Пылай поднялся и пошел к оленям. Калина хотел пойти за ним, но работники Пылая
заслонили собой хозяина.
Калина и Матвей растерянно смотрели, как уходят олени вогулов.
- Надо нагнать их в лесу и отбить Машку! - сипло сказал Матвей, еле сдерживая
жгучие слезы ненависти.
- Не справимся, - тихо ответил Калина и, помолчав, добавил: - Пропала твоя Машка.
Матвей вдруг побежал к реке, сел в лодку и повернулся спиной.
- Поплыли домой! - заорал он так, что и вдалеке люди оглянулись.
Калина подошел к лодке, яростно столкнул ее на глубину и прыгнул на свое место.
- Греби живей!
- Не ори! - заорал и Калина. - Я тебе не возчик, князь ты драный!
Он зачерпнул веслом воды и плеснул в Матвея. Тот сидел согнувшись, спрятав лицо в
коленях, - плакал от бессилья.
глава 29. Чердынь - русская застава
Михаил возвращался - и возвращался, князем.
Башня сгоревшего острога для жилья не годилась, и Михаил вместе с Аннушкой
поселился до следующей весны в монастыре. Настоятель Дионисий сам предложил ему жить у
себя, а не христарадничать по домам.
Михаил крепко переменился со времен похода московитов. Он понял, что княжить надо
иначе. Но как? Можно было страхом дружины... Да маловата была дружина, и не хотел он
стать своему народу Батыем. Можно было сплотить Пермь, найдя ей общего врага. А кого
сделать врагом? Москва сильнее. Новгород теперь почти московитский. Татары далеко...
Оставался третий путь: новое, последнее крещение, от которого пермяки уже насовсем бы
сделались русскими. О крещении надо говорить с попами. Михаил поначалу хотел обсудить,
свой замысел с Дионисием.
Он долго присматривался к игумену, и старик начал ему нравиться: строгий, твердый,
честный. Но как-то раз Михаил увидел, что молодой послушник о чем-то просит Дионисия, а
старик, насупив брови, сердито кричит в ответ: "О чем думаешь, греховодник! До конца света
семнадцать лет осталось! О спасении думай, вот чего!" И Михаил не стал вызывать Дионисия
на разговор, раз старик решил, что мир в преддверии Страшного суда.
Оставался Филофей. Епископ вернулся из Усть-Выма в марте. Он выслушал Михаила,
понимающе кивая головой.
- Согласен с тобой, князь, - сказал он. - Да и дело это Богу и Москве угодное. Но
скажи, кто тебя надоумил пойти ко мне? Сын?
- При чем здесь Матвей? - удивился Михаил.
Филофей успокоился и рассказал князю все, что он с Матвеем тогда еще удумал.
- Хитер ты, владыка, - удивился Михаил..
- Так ведь Пермь - не первая страна, которую к Христовой церкви приобщают...-
скромно сказал епископ, опустив глаза.
- Значит, что ж мне теперь, надо князей на совет созывать?
- Погоди немного. Для начала нужно еще Дионисия уломать, чтобы попов дал.
Через несколько дней инок позвал князя в келью к игумену. Дионисий, завесив глаза
бровями, сидел у своего стола, заваленного пергаментами, положив на грамоты руку. Филофей
торчал на скамье напротив, поставив меж острых коленей резной Стефанов посох. Рядом с
кипой свитков в руках притулился его служка - дьячок Леваш из Усть-Выма. Михаил
поклонился и сел на лавку в стороне, как чужой.
- Я, епископ Филофей, божьей милостью и волей митрополита шестой епископ
Пермский, созвал вас, набольших людей княжества Пермь Великая, на совет, как нам вместе
довершить дело пермских владык - Стефана равноапостольного, Исаакия, Герасима,
Питирима и Ионы, - торжественно огласил Филофей. - Изложи, княже.
Михаил, чувствуя себя неловко, коротко пересказал Дионисию то, о чем они с Филофеем
давеча говорили.
- Каково же, отец, мнение твое? - спросил Филофей.
Дионисий качнулся, словно пробудился, и зыркнул на епископа блеснувшими под
кустами бровей глазами.
- Не дело то, - веско сказал он.
- Как же не дело? - удивился Филофей. - Паствы прибудет, храмов...
- Паствы, храмов, причта - да, а верующих - нет.
- Объяснись, - строго велел Филофей.
Дионисий вдруг возвысил голос так, что свитки посыпались у Леваша из рук.
- Я-то, дурак старый, думал, что после прохвоста Ионы к нам благонравный владыка
прибудет! Поверил грамоткам твоим из Ферапонтовой обители! Позор на мои седины! Еще на
Руси увидел я, что церковь - невеста Христова - в вавилонскую блудницу превращается! От
того окаянства бежал сюда, в глухомань, - а скверна и сюда добралась! Мирские дела
непотребные именем церкви вершить - грех! Вслед за Стефаном вашим лжеапостольским и
сюда, в чащобы пермские, поп с мошной приполз!
- Ты что ж, подвиг Стефанов отрицаешь?
- Отрицаю! Не верю ему! И право на то имею, потому как никто его еще не
канонизировал, слава богу!
- Канонизируют, - будто с угрозой, предупредил Филофей.
- С тобой - да! - разозлился Дионисий. - Все о тебе знаю, владыка! Ты Стефана на
хоругвь подымаешь, потому как тебе то выгодно! Ты его в месяцесловы включил, ты по нему
греку Пахомию Логофету заказал службу с акафистом и житием! А своей славы у Стефана нет!
- А Епифанов труд? - опешил Филофей.
- Что - Епифаново житие?.. Епифан со Стефаном бок о бок в Ростове, в Григория
Богослова обители в Затворе блох кормил!
- Ну, ты, отче, крут...- протянул Филофей, приходя в себя. - Мои труды скромные ты,
конечно, отрицать вправе, но как отрицать святость Стефанову, явленную через чудеса?
- Какие чудеса?
- Да многие... По дальности обители твоей и глухомани, ты, небось, и не знал о них,
хотя должен был бы знать... Ведь еще Прокопий Устюжский рождение Стефана предсказал. И
здесь Стефан премного Богом отмечен был. Когда язычники его убить хотели - ослепли же
они от его молитвы! И когда в ладье на Вычегде на него бес в ризах напал, утопить хотел, от
молитвы закипела ж вода, и сварился бес! Стефан - чудотворец, в том сомненья нету! Он в
Бондюг по Каме на камне приплыл - поди, взгляни, тот камень по сей день на берегу лежит. И
с Сергием по дороге в лавру он за девять верст говорил! Икона его письма - образ Николая
Чудотворца, что написана им в честь его первого прихода в Усть-Вым в Николин день, -
чудотворна! А вспомни образ Святой Троицы с зырянской надписью, что Стефан оставил в
храме в Вожме, когда в последний раз в Москву уходил? Трижды новгородцы сей образ крали и
к себе увозили, и трижды он обратно сам возвращался!
- Ты меня бесами вареными не убедишь! Шаманы и кудесники тоже чудеса творят! Не
верю я в чудотворность сына причетника из Успенской церкви Устюга и зырянской девки
Машки! Не верю в чудотворность епископа, что чертову дюжину лет епископствовал! Все
чудеса Стефана им самим и его присными придуманы! Кто свидетель? Когда Стефан с памом
спорил и предлагал в огонь войти и подо льдом проплыть - почему не вошел и не проплыл?
Только словеса плесть хитер был да ловок дурачить! Не святой он!
- Святостью Господь не только за чудеса облекает! Вспомни Александра Невского -
тот чудес не творил! По делам чин!
- По каким делам-то? Что от него осталось? Ты мощи его видел?
- Мощи его, в храме Спаса на Бору в Кремле, не вскрывались еще, но вот дела его по сей
день землю украшают! Храмы Усть-Вымские - Благовещенский, Никольский, Архангельский!
И монастыри его - Троицкий на Печоре, Михаила Архангела в Яренске, Спасский близ
Усть-Сысолы - мало?
- Мало! Храмы, монастыри - того для святости мало!
- А грамота зырянская, азбука? Как Кирилл и Мефодий...
- Азбука! - перебил Дионисий. - Переписал двадцать четыре пермских паса на
греческий лад, вот тебе и азбука! "А-бур-гаи-дои... пеи-реи-сии-таи..." Кто ее знает-то теперь,
эту азбуку? Кто ей пользуется? Разве что ты, когда грамотку подмахиваешь: "Пилопий"! Да и
ты ее только год назад вызубрил!
Михаил, отстранясь, смотрел, как спорят Дионисий и Филофей. Епископ нервно
постукивал об пол посохом, на котором тихо брякали костяные втулки с резьбой на тему
Стефанова жития - труд Стефанова ученика, второго пермского епископа Исаакия. Дионисий
же весь подался вперед, в запале тыча во владыку пальцем и тряся бородой. Леваш,
насмешливо улыбаясь, устало прислонился к бревенчатой стене кельи.
- Святой! - гремел Дионисий. - Кто вокруг него был, с кем он хороводился? Сопляком
еще он постриг принял от руки игумена и пресвитера старца Максима! Воспитывал его
митрополит Московский Алексий! Через пять лет после пострига дьяконом ставил епископ
Арсений! В священнический чин его благословил епископ Коломенский Герасим! В путь на
Пермь, помимо Сергия, направлял митрополит Пимен, он же его и епископом сделал! Новгород
усовещать он с Алексием-архиепископом ездил! В прошлый век в девяносто восьмом году
тверского епископа Евфимия он смещал вместе с епископами Михаилом Смоленским и
Даниилом Звенигородским, с греческими митрополитами Матфеем и Накандром, с московским
митрополитом Киприаном, с которым и сдружился тогда! Год спустя на соборе перед всеми
русскими епископами покрасовался! Знался с Сергием, а с Епифанием Премудрым вместе
иночествовал! Сам Дмитрий Донской ему потворствовал! Экие великие заступники! С
такими-то и Навуходоносора святым объявить можно!
- Что ж, в чем-то ты и прав, отче, - от греха подальше сдался Филофей. - Но ведь
зазря такие большие люди с ним бы не якшались. Значит, важное княжеское дело он делал. Не
зря ж ему Донской и охранную грамоту выдал, и деньги, и дружину с ним до Котласа -
Пыраса - послал! Ведь Стефан Пермь Вычегодскую Старую от Новгорода оторвал и Москве
отдал! От него, от Стефана, мы - пермские епископы - имеем права московских наместников
и в том лишь перед великим князем, а не перед митрополитом ответ держим! Мы ведь и своим
судом судить властны, и с торговых людей пошлины брать! В том вся заслуга Стефана! Он
здесь, в Перми, себя не только святителем оказал, но и государевым мужем! Он Новгород от
Перми отвадил и в голодуху хлеб зырянам из Вологды и Устюга возил! А управление вотчиной
- это тоже вид божьего служения!
- Мало того!
- Мало-помалу - много наберется.
- Для Стефана-нет! Он церковное имя опорочил! Он с мирским делом сюда под
пастырской личиной проник! Хотела Москва пермские земли у Новгорода оттягать, да боялась
в открытую: Мамай шел! Вот она и заслала сюда Стефана воду мутить! Он начал кашу варить, а
ты ее доварил, когда Ивана Васильевича на Пермь натравил! Сто годов, почитай, здесь правда
крещения попиралась епископами! Все они не церковные, а княжьи ставленники были!
Покрестят ради пустого слова, а веры нет! Пермяк с крестом на капище ходит, с крестом требы
языческие справляет! Не Христову веру, а лицемерие Стефан сюда принес! Мишка-идольник во
сто раз к вере пристальнее, чем Стефан! Не крестить пермяков надо, а христианить! Твои же
замыслы о погостах, о ясаке - то же Стефаново лицемерие! Грешен я, что звал тебя! Каюсь!
Совсем в Перми веру извратят крестоносцы! Не стать пермякам христианами с такими
пастырями! Не быть Перми единой с Русью!
- Ну, то промысел божий да государев, - разозлился и Филофей. - А от тебя мне
только попы в новые приходы нужны. Хулу свою оставь.
- Как я тебе попов дам? - Дионисий выхватил из кучи грамот на столе одну, свалив
половину оставшихся на пол. - Накось, почитай и вспомни "Чины избранья и поставленья".
Попа надо ставить того, кого причт из себя изберет и о том выборную челобитную напишет, где
укажет условия найма, сроки и поручительства соседей вкупе с духовником, да еще и оговорка
на изгнание! Только уж после этого архиерей, которого у нас тоже нет, попа испытывать будет
и утверждать на место! А какая челобитная от пермяков, коли они неграмотны и язычны, да и
поп им нужен, как собаке мельница!
- Ты, отче, давай за буквы не цепляйся. Мне лишь человек нужен, живой человек, а все
остальное, челобитные всякие, я на себя беру. Дружина за всех напишет. Знай заноси в
Святительские книги. Я тебе и архиереем буду, и папой римским, коли надо.
- Тьфу! - яростно плюнул Дионисий.
Михаил опустил голову. Он понимал, что правы оба. Но Филофей свою правду вертел
туда-сюда, как барышник на ярмарке, а Дионисий своей правдой не поступался. Князь
почувствовал, как холодное, жесткое, непримиримое дыхание старика раздувает в нем,
согревая, негаснушую искорку Полюда.
Через несколько дней Михаил разослал тиунов, созывая в Покчу пермских князей. Теперь
их было только семеро.
Михаил оглядывал съехавшихся князей. Из семерых он знал трех: Кейгу Редикорского,
зятя Пемдана, который теперь объединил Редикорские и Пянтежские вотчины, янидорского
Керчега и крещеного Колога Пыскорского. Однако по рассказам тиунов и ясачных сборщиков
Михаил неплохо представлял себе и остальных князьцов, молодых. Михаил молчал и
размышлял: как же ему навязать князьцам свою волю? Князьцы ждали.
- Я собрал вас, князья, чтобы говорить о новом порядке княжения, - начал наконец
Михаил. - Знаю, Федор Пестрый уже объявил вам об увеличении ясака...
- Не по силам нам такой ясак, - тотчас сказал Юксей Урольский. - Мы его дать не
сможем.
- Мне на бедность свою не ссылайтесь, - осадил Михаил. - В вашу худобу я не верю.
У тебя, Юксей, пять жен, и каждая толще священной гляденовской ели. А у тебя, Колог из
Пыскора, походный чум из ковров Коканда, одного Коканда, потому что Бухара и Ургенч,
Хорезм и Самарканд, Мерв и Отрар тебе не угодили, видишь ли! Все я знаю о вас. В твоем роду
медведей, Кудым-Боег, все лыжи и полозья нарт подбиты песцами. А твой бобровый род, Елог
из Майкора, у татар, что из Афкуля уходили, купил много рабов, а каждый раб стоит столько
же, сколько годовой ясак целого рода... Вижу, Кейга, ты плакать собрался? Не поверю. Тебе от
Пемдана какое наследство досталось, а? Вместе посчитаем, или лучше ясак дашь? И у тебя,
Керчег, добра не перемерять. Есть ли еще на Колве охотники с костяными стрелами? Нету -
все с железными. Ты же, Неган Акчимский, на разорение от вогулов не кивай. Вогулы уж
сколько лет в набеги не ходили, а торг ихний весь через тебя идет. К тому ж, какую дань ты
собираешь с тех, кто мимо тебя на поклонение к Пеле или Ялпынгам идет? Нет, вы не нищие.
Это я по сравнению с вами нищий. Соберете новый ясак, не обеднеете... Но я не о том говорить
хотел.
- А о чем же еще? - смело усмехнулся Кудым-Боег. - Чего еще у нас отнять хочешь?
- Вы знаете, что я в Москве побывал... Вашей милостью туда попал. Вышли бы вы в
поле с московитом биться, как Коча, так и не было бы у нас сегодняшнего разговора. Но
сделанного не воротишь... О многом мне пришлось в том пути подумать. Многое и увидел... Я
прошу вас, хотя бы на сегодня забудьте свои обиды на Москву. Хакан Московский Иван хочет,
чтобы все народы этих земель слились воедино, чтобы вся земля стала Русью, а все народы
стали русскими... И думаю я, что надо нам этой дорогой добром идти.
- Зачем?
Это был самый трудный вопрос. Им, пермякам, зачем это?
- Вместе, едины, мы будем великим народом. Никакой враг нам не будет страшен.
- А мы до сих пор и так сами справлялись со всеми врагами, - напрямик сказал
Кудым-Боег.
- А Москва?
Пермяки пораженно переглянулись.
- Я был в Москве и вот что понял: либо с ней, либо против нее. Поверьте мне: таких
войск, как у Пестрого, Москва может послать сотню. Нам надо с Москвой родниться, чтобы
вновь не пришли ее полки.
- Чего же, кроме ясака, для этого требуется?
- Крещение.
Колог презрительно свистнул.
- И все? Что ж, покрестимся. Креститься не трудно. Я знаю.
- Нет, Колог. Креститься трудно. Нужно креститься по-настоящему. Нужно оставить
родительских богов. Это обидно, и горько, и страшно. Нужно поверить в Христа, понять его и
жить по его законам. Нужно блюсти их, даже если видишь рядом обман и неправду. Даже если
другим ложь будет выгодна, а тебе твоя вера убыточна. Даже если над тобой будут смеяться
или начнут тебя презирать. Далеко не все русские могут это. Но вы должны суметь, потому что
будете первыми.
- Но зачем? - упорствовал Боег. - Мы можем поставить нового идола - или что там у
вас? Божий дом, христову чамью... Можем приносить Христу жертвы, сколько требуется, но не
уважать его. Я многих наших богов не уважаю, но боюсь их или просто привык их кормить, как
отец и дед. Зачем нам любить нового бога по-настоящему? Зачем гнать старых богов?
- Христос идолов не терпит. А любить его... Я мог бы объяснить, чему он учил, но вам
не понять его замысла... Вы можете его только почитать, но почитать искренне. Пермь и
Москва стали единой землей, а пермяки и московиты станут единым народом. Нам этого не
увидеть, но это увидят наши дети. Они войдут в большой русский народ как равные, и нам
должно быть стыдно, если они войдут с ложью. Ведь вы не пускаете на совет рода воров. Мы
- еще пермяки, но дети наш
...Поділитися у соцмережах
