Жанр: Фантастика
Сердце пармы
...растали в
землю, а другие корчевали их без пощады. Волна московитов, как через запруду, перехлестнула
через первый частокол через второй, через третий... Бой приближался к Княжьему валу, а
Вольга стоял все такой же безучастный, опустошенный, опустивший руки. Московиты хлынули
через четвертый тын и ударились о Княжий вал. Копья, мечи, шишаки, лица замелькали за
остриями бревен. Пермяки кинулись в драку с чужаками, перелезавшими заплот. И тут Вольга
увидел, что он, оказывается, потихоньку пятится, отступая от московитов. А московиты
перелетали зубцы тына, будто их кто-то швырял снизу.
Миг - и рухнул порядок противостояния. Защитники Искорки бросились кто куда, а
московиты кинулись вдогонку, заметались, рубя спины направо и налево, словно лисы в
курятнике, что мечутся в тучах перьев, как языки огня, и убивают больше, чем могут сожрать
или утащить. Вольга тоже побежал сломя голову, сам не зная, где искать укрытия. Его сбили с
ног, он покатился и увидел над собой русского ратника, уже замахнувшегося мечом.
- Вольга, с-сукин сын!.. - рявкнул московит, узнав его, и, не в силах остановить удар,
повернул меч, врезав им плашмя Вольге по уху. Голова у Вольги чуть не отлетела и зазвенела,
как колокол.
Московит вцепился Вольге в рубаху, вздернул его на ноги и прислонил к стене керку. Две
пощечины заставили Вольгу очухаться.
- Б-бархат...- пробормотал Вольга, узнав десятника шестой сотни вологжан Никиту
Бархата.
- Своим под меч не суйся, сопляк! - крикнул Бархат и побежал дальше.
Вольга ошалело глядел вокруг. Перед последними, отчаянно отбивавшимися пермяками
московиты сшибались толпами. Убегавшие пермяки были зарублены сзади и кучами валялись
на земле с копьями и топорами в спинах, с рассеченными затылками. Вольга уцелел лишь
потому, что в войске Пестрого все знали княжеского рынду, но никто в суматохе последнего
дня не заметил, что рында исчез.
Впереди, за низкими земляными крышами Искорки, поднялась высокая бело-ало-золотая
и лазоревая хоругвь Пестрого. Вольга повернул голову, отыскивая взглядом пермскую хоругвь.
Она плескалась на ветру над вышкой у Княжьего вала, а под ней, расставив ноги, стоял
пермский князь Михаил с целым снопом стрел в колчане за плечом. Широким, свободным и
страшным движением он натягивал лук и сверху бил стрелами по московитам.
И, увидев эти две хоругви - побеждающую и непобежденную, - Вольга вмиг понял, в
чем его спасение от гнева и кары Пестрого, хотя даже не успел объяснить себе все словами. Он
кинулся к вышке, забыв, что его все еще могут полоснуть сзади мечом или насадить на копье.
На вышку вверх карабкались двое ратников, и Вольга, как в вора, что лезет за яблоками,
вцепился в полу кафтана нижнего московита. Но верхний вдруг захрипел и повалился назад -
из его глазницы торчала стрела. Все трое рухнули на землю, сломав несколько ступенек. Вольга
хорьком вывернулся из-под тел и рванулся обратно. Он выскочил на помост вышки и увидел
дико нацеленную ему в лицо стрелу князя Михаила. Ни о чем не думая, Вольга схватился за лук
князя и рванул его к себе. "Только бы взять живым!.." - пронеслось в голове.
- Не стреляй! - отчаянно закричал он всем вокруг. - Это пермский князь!..
И тотчас в спину его что-то ударило с такой силой, что его швырнуло на пермяка. Вольга
обхватил Михаила, боясь расстаться с добычей, с надеждой, с жизнью, - и вдвоем, проломив
ограду, они полетели вниз.
Вольга очнулся, когда его окатили водой. Над ним с деревянным ведерком стоял
знакомый ратник Тимоха и улыбался во весь рот.
- Очнулся, витязь? - радостно спросил он, помогая Вольге сесть. Голова у Вольги
кружилась, его тошнило, ломило спину, будто на лопатке выжгли тавро, левая рука еле
шевелилась.
Вокруг была Искорка - та и не та. Меж низких керку, на их земляных крышах, на валу
грудами лежали мертвецы. Бродили, нагибаясь, измученные ратники с окровавленными по
локоть руками - собирали оружие, вытаскивали раненых, тупо кололи копьями недобитых
врагов. Трава была черная и мокрая. Что-то дымилось. В небе над Искоркой носились и
верещали птицы. Отовсюду слышались стоны, хрипенье, тихий вой изрубленных,
искромсанных людей.
- Повезло тебе! - вопил Тимоха Вольге, точно глухому, и все совал ему под нос
какую-то кривую железку. - Дядя Пахом в пермяка сулицу метнул, а рука у него, помнишь,
какая? Не будь у сулицы наконечник сломан - насквозь бы тебя пробило!..
- Где пермяк? - хрипло спросил Вольга.
- Вон лежит, живой...- Тимоха вдруг стукнул наконечником Вольге по лбу. -
Оглянись, поклонись князю!..
Вольга посмотрел назад через плечо. За его спиной стоял конь, а в седле сидел сам князь
Федор Пестрый Стародубский, глядевший на Вольгу холодно и равнодушно.
- Этого и пермяка - обоих в поруб, - негромко велел он.
Молчаливые стражники помогли Вольге подняться и дойти до землянки, где ночью
проходил совет пермских воевод. Вольга еле доплелся и в землянке сразу свалился на кучу
желтых еловых лап на берестяной подкладке. Потом стражники притащили и пермского князя,
осторожно уложив его на вторую лежанку.
- Братки, принесите попить, - попросил Вольга.
- Принесу - хмуро сказал один.
Воды Вольга не дождался - мгновенно уснул, а может, впал в забытье.
Его растолкали на закате и повели к князю. Вольга шагал, как чумовой, мотал башкой,
чтобы прийти в себя. Вокруг московиты все еще ворошили мертвецов, разыскивали своих и на
корзнах, плетеных носилках, просто на шестах уносили вниз, к скудельне. "Эй ты, как
тебя?.. - кричал один ратник другому и показывал, держа за волосы, отрубленную голову. -
Это пермская или вашего косоглазого?.. Ну так забирай себе!.."
Пестрый сидел на каменной колоде у ворот Искорки. Лицо его странно пожелтело, глаза
округлились, как у совы, - видно, и князю в эти дни пришлось несладко. Закат угрюмо горел
за Колвой, словно облил кровью Искорскую гору.
- Ну, что ты мне споешь? - спросил Пестрый.
- Дозволь сесть, ноги не держат...
- Садись, - разрешил князь.
Вольга опустился на другой камень напротив князя. Он поглядел в глаза Пестрого и вдруг
понял, что теперь уже ничуть его не боится, не уважает. Пестрый стал для него пустым местом.
- Грешен перед тобой, - сказал Вольга. Пестрый усмехнулся и кивнул. - Дурь
взыграла. Захотелось почести, славы, милости твоей... Как давеча в разведке пермского князя
увидел, так и втемяшилось: возьму его в полон сам и тебе притащу. Он без охраны, один ночью
ходил... В общем, повязали меня пермяки. Думал - конец, ан нет: только в яму посадили. Ну а
как вы на гору приступом пошли, сторожам не до меня стало, побежали к частоколам. Я
развязался и утек.
- Простенькая сказка, - заметил Пестрый.
Вольга развел руками.
- Не верю я, - рассудительно заметил князь. - Думаю, повесить тебя надо.
- Воля твоя, - Вольга уставился в землю. - Только кабы не я, не видать тебе пермского
князя живым. А мертвый он разве ж нужен Иван-то Василичу? Не за упокойником тебя Москва
послала.
- Не твоего ума дела государственные, - спокойно сказал Пестрый и задумался,
похлопывая себя по голенищу сапога собранной плетью.
- Я, Вольга, добра не помню. Больно уж это для дела обременительно, - наконец
произнес Пестрый, посмотрев на Вольгу. - Но чем-то ты мне приглянулся...- Пестрый криво
улыбнулся и пожал плечами. - Ладно, живи. Но вдругорядь помни - ждет тебя дыба и петля.
В рындах я тебя не оставлю. Ступай в тысячу Кузьмы Ратманова, и пусть он тебя к сотнику
Подберезовику простым воем поставит. У Подберезовика не пошалишь. Он из тебя дурь вместе
с душой вытряхнет.
Вольга поднялся и поклонился.
- Благодарю за милость, князь.
- Бога благодари. И язычников.
Чуть пошатываясь от слабости, Вольга побрел прочь. В душе его не было радости, не
было облегчения. "Второй раз меня Перуновы дети спасают, - думал Вольга. - Сейчас, да
еще тогда, в разведке, у пермяцкого костра... А ведь я их сгубил. Боги, что ль, ихние добрее,
или я уже иду по узкой улочке, на которую свернул, сам не ведая, когда и как?.."
Поздним вечером, сидя на стану у костра, Вольга уже отколачивал камнем лезвие пики,
доставшейся ему от какого-то убитого в бою ратника, а ночью спал в большом шалаше вместе
со своим десятком и десятником. Уже следующей ночью десяток Вольги караулил на горе
пленных пермских князей.
Их было шестеро. На ночь их загнали в землянку. Толстые бревна стен, окошки-щели и
крыша накатом с земляной засыпкой поверху. С трех сторон скальные обрывы, смертельно
опасные даже в светлой темноте севера, а в воротах на Княжьем валу караульные развели
костер. И внизу, у первого вала, обосновалась вся сотня целиком. Дверь в землянку придавили
тяжеленной каменной колодой, которую притащили втроем. Вольга сидел перед ней на
обугленном с одного конца бревне, что осталось от другой, сгоревшей землянки. Положив
возле ног пику, Вольга уперся локтями в колени, а скулами уткнулся в кулаки.
Его опять душила тоска. Что ждет его в жизни? Побудки, походы, схватки и увечья, если
не гибель, тумаки десятников и плети князя. Может, через много лет он и сам станет
десятником, а к седине поднимется до сотника. А потом - нищета одряхлевшего бывальца, у
которого только переметная сума да воспоминания. В лучшем случае быть ему сторожем и
бродить с колотушкой ночами вокруг хором какого-нибудь боярина. Ни отца с матерью, ни
братовьев. Ни жены, ни сынов, ни внуков-разбойников... Можно, конечно, там, на Руси, уйти
из дружины, осесть на землю или, что ближе, на рыбные ловы, да сладок ли на Руси удел
смерда? Эх, доля, доля, где тебя искать?..
Краем глаза Вольга условия какое-то шевеленье тьмы и тотчас же вскочил, подхватив
пику. Под яркой луной тускло светилась вытоптанная площадка городища, чернели
провалившиеся землянки, идолы, покосившаяся вышка на валу. Невдалеке горел костер,
слышались голоса. Вольга с пикой наперевес пошел вокруг своей землянки и в тени угла, в
лопухах и бурьяне различил что-то темное, сжавшееся, дернувшееся убежать.
- Ну-ка стой!.. - шепотом крикнул Вольга. Шепотом потому, что вдруг это нечисть
какая пермская? Пусть лучше бежит отсюда.
Человек в бурьяне замер.
- Встань, - велел Вольга.
Человек встал. Был он невысокий, хлипенький. Лицо закрывал колпак.
- Руки подыми.
Руки поднялись над опущенной головой. Рукава съехали вниз, и руки оказались
тоненькими и от луны белыми, как кость.
Острием пики Вольга зацепил и сдернул колпак, из-под которого посыпались длинные
черные волосы. Перед Вольгой была девчонка.
- Ты кто такая? - изумился Вольга.
- Я к мужу пробиралась...- дрожащим голосом ответила девчонка по-русски. - Он у
вас в полоне...
- У нас в полоне одни князья.
- Он князь...
Вольга окинул взглядом фигурку девушки и опустил пику. Какая-то щемящая нежность
затеплилась в его душе: вот девчонка тоже, как и он, - собака без хозяина, не знает, к чему
прижаться.
- Ладно, нечего руки маять, - сказал он. - Как ты сюда мимо караула пробралась,
коза?
- По скале залезла. Вверх не страшно, если назад не глядишь.
Вольга помолчал, перекатывая желваки.
- Люб князь-то? - со злостью и завистью спросил он.
- Не люб...- тихо ответила девчонка.
Они стояли друг напротив друга, не зная, что сказать.
- Пусти меня к князю, - тихо попросила девушка.
Вольга покачал головой.
- Нельзя. Да и зачем тебе к нему? Сгибнешь ведь.
- Я и так сгибну.
Вольга даже растерялся.
- Ты лучше добром иди отсюда, - наконец сказал он. - Давай я тебя караулу отведу...
Девчонка отпрыгнула назад, выставив перед собой руки со скрюченными, как когти,
пальцами. Вольга в первый раз увидел ее лицо - грязное, исцарапанное, с черными, яркими до
синевы глазами, горящими сквозь растрепанные волосы, - и поразился ее яростной, дикой
красоте.
- Не пойду! - прошипела она. - Если ты меня тем ратникам отдашь, я со скалы
спрыгну! Лучше заколи меня сразу!
- Да чего ты...- оторопел Вольга. - У меня и в мыслях не было... А куда ж мне тебя
девать?..
Девчонка по-звериному встряхнулась, и бешенства ее как не бывало. Она медленно
подошла к Вольге, который суеверно стиснул пику, и вдруг быстро провела пальцами по его
лицу. Словно серебряная паутина повисла в воздухе перед глазами Вольги.
- А у тебя, стражник, есть ли жена, невеста?..
- Нету, - покорно ответил Вольга.
- А знал ли ты любовь? Знал ли ты женщину?
- Нет...
Девушка обошла Вольгу вокруг, как дерево, и снова остановилась напротив.
- Отойди от меня...- охрипнув, с трудом произнес завороженный Вольга и сделал шаг
назад.
- Возьми в жены меня, русич, - прошептала девчонка, опять приближаясь и глядя в
глаза. - Возьми в жены меня... Я тебе лучшей женой буду...
- Отойди... ламия...- Вольга и сам не знал, откуда появилось это неизвестное ему
слово.
Ламия повела плечами, как в танце, и балахон, что был на ней, плавно съехал к ногам.
Дивная, бесстыдная нагота ослепила Вольгу. Здесь, в разбитом городище на вершине горы, где
чернеют развалины и страшные идолы, где еще вчера лежали мертвецы, а теперь вокруг только
парма и звезды, красота ламии была обжигающей и жуткой.
- Возьми меня, русич...- околдовывая, шептала ламия и обнимала Вольгу за шею,
прижимаясь к нему. - Я тебя жарко любить буду...
"Взять ее - и пропади все пропадом...- потрясенно подумал Вольга. - Весь мир отдать
можно за это чудо, жизнью за счастье заплатить..." Но сейчас, вблизи, Вольга увидел
колдовские глаза ламии: сама она была юной, вечно молодой, а глаза были древние,
беспощадные.
- Отойди!
Ужасаясь себе, он схватил ламию за голые плечи - опалило ладони, - оторвал от себя и
оттолкнул. Он был весь в поту.
Он мог поклясться, что у ламии не было ничего, кроме зеленой тамги, болтавшейся на
нитке между торчком стоящих грудей, - и вдруг в руке ее блеснул нож. Молча, с
нечеловеческой силой ламия ударила его под сердце, и Вольга полетел в бурьян, еще не ощутив
боли от звеньев кольчуги, которые вмялись в тело между треснувших ребер.
Ламия перепрыгнула через него и очутилась перед входом в керку. Нагнувшись, она
подняла огромную каменную колоду, подпиравшую дверь, и откинула ее в сторону.
- Ведьма-а!.. - завопил из бурьяна Вольга, чувствуя, как кровь потекла изо рта.
Вмиг вокруг костра вырос черный частокол караульщиков.
- Тревога!.. - неуверенно крикнул кто-то.
Ламия оглянулась, завизжала и белкой взмыла на крышу землянки. Промчавшись до
другого края, она спрыгнула на землю и понеслась прочь. И Вольга тут же вскочил, не чуя
сломанных ребер. Он первым бросился за ведьмой, не выпустив своей пики.
Светясь под луной, нагая ламия добежала до обрыва площадки и словно сгинула, но
Вольга, очутившийся там же через мгновение, увидел ее скачущей через валуны вниз по
крутому ущелью. Он ринулся вслед за ламией, расшибая колени о камни и растопырив руки.
Он лишь чудом не расколол голову, не свернул шею и не перебил ноги, когда выбежал прямо
на ведьму, стоящую под отвесной стеной. Пораженный, он совсем забыл о своей пике.
- Разве ж ты сможешь заколоть пикой свою любовь? - рассмеявшись, спросила ламия и
горделиво распрямилась, провела руками по грудям, по животу, по бедрам. - Запомни меня
такой... Ищи меня теперь, Вольга, до самой смерти, - прошептала она и, шагнув назад, словно
растворилась в камне.
Вольга закричал и кинулся за ней, но всем телом ударился о скалу.
Стражники не решились преследовать Вольгу и ведьму ночью по ущелью. Под скалой, в
которую ушла ведьма. Вольга просидел до рассвета. Только при свете солнца он увидел в стене
тесную расселину - по ней и ускользнула ламия. Пермяки звали расселину Узкой Улочкой.
Днем, оставив новых рынд у входа, в шалаш пролез князь Пестрый. Уселся, скрестив
ноги, и уставился на лежащего Вольгу насмешливыми глазами.
- Что ж за напасти на тебя? - спросил он. - То ты из стана к пермскому князю
убегаешь, то с тем же князем, только пленным, обратно идешь, то ведьмы какие-то этого князя
чуть на волю не выпускают под твоим присмотром... Надо было тебя сразу повесить.
Вольга молчал.
- Что было-то? Говори.
- Я ведь уже трижды рассказывал - своим, да сотнику Подберезовику, да тысяцкому
Ратманову. Тебе и так, наверное, каждое слово донесли.
- Донесли. А что было на самом деле?
- Ты, князь, везде измену ищешь... По-твоему, это после сулицы дяди Пахома я
научился каменные колоды ворочать? Коли не веришь мне, так и вели повесить. Мне, пожалуй,
в петле теперь легче будет.
Пестрый помолчал и раздосадованно сказал:
- Надоел ты мне. Не хочу я знать, чем тебя оморочили. Еще вчера не побоялся бы тебя
кату отдать. А ночью-то, видно, прокляли тебя - не желаю твое проклятье на себя принимать.
Вечером отправляю великому князю в Москву пленных пермяков, как обещал. Шлю с ними
Ратманова и караул. У меня самого еще дела здесь, с Ратмановым ехать недосуг. А ты
собирайся.
Вольга вдруг со стоном быстро повернулся, ухватил ногу князя и прижался щекой к
сапогу.
- Отпусти ты меня, князь...- умоляюще попросил он. - Не хочу в Москву. Отпусти
меня из дружины... Добром прошу, а то сбегу. Здесь хочу остаться, жить здесь...
- Как... жить? - удивился Пестрый.
- Вот так... навсегда.
ЧАСТЬ 4. 6981-6990 ГОДЫ
По великой реке плыла берестяная лодка. В лодке на корме лежал человек, подстелив под
себя порыжевшую, старую кошму и до ушей натянув потертый кожан. Он почти не греб, лишь
изредка приподнимался и коротким веслом поправлял лодку, но та через некоторое время,
успокоившись вместе с рекой, все равно задумчиво разворачивалась и шла вперед то одним
бортом, то другим. В носу лодки лежали на поленьях два тощих мешка с припасами, укрытые
рваной шкурой, и нехитрая утварь: топор, маленький медный котелок, лук с пучком стрел в
колчане, ковшик, долбленая фляга, рукавицы-голицы.
Стояла глубокая-глубокая осень. Непогода уже отбушевала, дожди сбили листья с
деревьев и кустов, скосили траву. Несколько раз, словно пробуя, землю застилал снег, но не
удерживался, сползал. Еще чего-то чуть-чуть не хватало, чтобы однажды ночью он тихо
нахлынул и накрыл и берега, и леса, и лощины. Земля ждала.
Все было неподвижно вокруг - сковано ожиданием. Оцепенели боры-беломошники;
разгладилась, серебристо затуманившись, река; остановилось небо, прозрачное и безоблачное,
отмытое до звона и блеклости; и даже солнце не светило, а только отсвечивало неживым,
слюдяным бликом. Ни ветерка, ни волны. Наклонились с бурого глиняного обрывчика
падавшие, но так и не упавшие сосны; повисли на ветвях капли; рыжие заплаты березовых
листков испятнали черные лужи по берегам - наполненные прошедшими дождями до краев,
но так и не пролившиеся в реку. Только последние, запоздалые птичьи стаи клиньями тянулись
через все небо на полудень.
Человек в берестяной лодке плыл совсем один. Река была безлюдна, словно какая-то сила
унесла или согнала всех береговых жителей. Они исчезли, но еще оставались следы: рыбацкие
колья для сетей, вбитые в дно на мелководье; упущенная и замытая в тальник жердина;
покосившийся крест на темном косогоре; искореженная половодьем затонувшая барка;
охотничья избушка с дверкой, припертой батожком; изредка - древний курган, уже
выпотрошенный скудельниками и от того медленно расползающийся по земле, как тесто; или
же черные в чернолесье, хмурые идолы на заброшенном мольбище. Но человек в берестяной
лодке не искал других людей. Ему хотелось одиночества, молчания, покоя.
Он был еще не стар, но в осунувшемся лице, на котором круто проступили скулы, в
резких морщинах, в запавших глазах было столько усталости, что казалось, будто он прожил
уже две жизни. В его темных волосах, в бороде неровно пробилась седина, точно пеплом
мазнуло голову.
Он ночевал на островах или на мысках, отгородившись от пармы костром. Медведя он не
боялся, да и волков тоже - те отожрались за лето и были пока смирные, но уж больно тоскливо
выли ночами, еще не от холода, не от беды, а только от предчувствия. Голодать не приходилось
и человеку в лодке: он вез сухари, вяленое мясо, на ночь иногда забрасывал в воду плетеную
морду или же бил стрелой в тальнике гусей, что не смогли улететь вместе со стаей. Целыми
днями молча лежал в лодке, глядел на утекающие вдаль берега, на низкое солнце. Когда
начинала угрюмо густеть вечерняя заря, останавливался, разгружался, ломал валежины,
поднимал костер. Ужинал Уже в темноте и потом расправлял на ворохе пожухлого бурьяна и
лапника кошму, ложился на одну ее половину, напялив всю одежду, что имелась, и укрывался
другой половиной. Смотрел, как угасает костер и разгораются звезды, а вместе с ними
зажигаются крохотные иголочки синего света на бурых стеблях травы, на стволах деревьев, на
его кошме - это иней тихо оплетал мир своей ледяной паутиной.
Сейчас ему думалось и вспоминалось легко - без напряжения, без боли. Раньше, до
Искорки, пока он княжил, на его плечах лежала огромная тяжесть княжения. А теперь этой
тяжести не стало. Может быть, его обостренное внимание к пермским богам, богам судьбы, и
было попыткой снять с души ощущение тяжести, не снимая самого груза?.. Насмешливая и
равнодушная судьба опередила его - сбросила груз. Ну, мол, о чем теперь запоешь? А петь не
хотелось.
Он был счастлив - может быть, впервые за все годы. Счастье это было тихим,
неподвижным, остывшим, как осенняя река, как угасший костер, как слюдяное солнце.
Из Москвы Михаил выезжал облагодетельствованный. Несет его жеребец из кремлевских
конюшен, в калите у седла прогонные деньги, на шее цепь с ярлыком, под кафтаном зашитая в
холстину грамота Ивана Васильевича, плечи тяготит подаренная соболья шуба. Сам вымыт,
отпарен, волосы и борода подстрижены. Правда, лицо бледное после подземелья, и шуба
соболья - не великого князя, а содранная с мертвого князьца Сойгата ратником Пестрого в
Покче.
С великокняжескими гонцами Михаил добрался до Вологды. Его душил ярлык, давила
тяжелая шуба, мыльным и скользким, как от крови, казалось седло. Однако в Вологде он не
решился херить подарки Ивана Васильевича. Еще прознает да обидится, чего доброго... Перед
Устюгом он снял ярлык, на постоялом дворе продал коня, в город вошел пешим.
Под крепостными вежами шумели купеческие ряды. Михаил спустился в первую
повстречавшуюся лавку, над входом в которую был приколочен колпак - драный, чтобы голь
не позарилась. В кислой вони овчин и псины по стенам висели шубы, полушубки, опашни,
пуховые подбойки, кожаны, пермяцкие яги, самоедские малицы, остяцкие парки. Хозяин
вполголоса уговаривал другого купца: "Время, Захар Кузьмич, шибко подходящее. Воевода,
как вернулся, видать, умом тронулся: пошлину вдвое срезал, покрученников своих разогнал,
одного дьяка-лихоимца на цепь посадил. Пользуйся просветом, грузи товар барками, пока
нового воеводу не прислали..."
Михайлову шубу оба купца осматривали долго и придирчиво: шуба дорогущая, князю
впору, откуда такая у никому не известного проезжего человека? Однако шубу взяли и
заплатили много.
Воевода хворал. Он никого не принимал, но для Михаила вылез из постели. Сидя в
горнице на лавках, они разглядывали друг друга. Гаврила Нелидов был рослым, видным
мужиком с окладистой бородой и крепко вылепленными скулами, только глаза сейчас были как
у побитой собаки. Расспрашивал о Москве, о великом князе. Михаил скупо отвечал. К
принесенным чарам никто не притронулся. Наконец воевода оттиснул на прогонном листе свой
перстень и встал. Михаил тоже поднялся, поклонился и вдруг услышал за спиной: "С богом,
князь. Не помни зла..." Он не оглянулся. Он зла и не помнил. Пусть его помнят пермские боги.
От Устюга с торговым обозом Михаил добрался до Вятки, сделав крюк Подобной же
оказией доехал до Кая. Его никто не узнавал. Изменился князь с тех дней, когда привозил сюда
пленного Асыку - постарел лицом, прогорел глазами, и без того неяркими, подернулся ранней
сединой, как старый камень мхом, да и одет был бедно. Это не Течик с Калпаком в золотых
бухарских халатах и малиновых сапогах, что въехали сюда на бочке браги с ордой вопящих
оборванцев и спалили баню. В Кае Михаил купил лодку, припасы, а оставшиеся деньги завязал
в платок и вечером кинул в открытое окошко церкви.
Целыми днями Михаил лежал на корме, лениво пошевеливая веслом, и смотрел на
проплывающие мимо берега. Полгода назад здесь прокатился могучий поток московитского
войска - и никаких следов. А в Перми Великой кто-то из пришельцев погиб, кто-то убежал,
кто-то потерялся, многие остались: лежали, залечивая раны, или осели на землю, или
поставлены служить в новой дружине. Втрое поредевшее войско снова прошло этой же дорогой
- и опять никаких следов. Вот теперь он, Михаил, проплывает по реке - последний осенний
листок облетевшей человеческой рощи, и река тоже не вспомнит о нем, едва он скроется за
поворотом.
В Искоре в плен к Пестрому попали все шесть князей. В лощине московиты не добили
Качаима, приволокли его в свой стан - изрубленного, истекающего кровью, но живого, еще
способного выжить и жить дальше. Из-под стволов пищалей достали Мичкина - оглушенного,
с простреленным бедром. Затоптали, поломали все кости, проломили голову, но так и не убили
Бурмота. Исура, ринувшегося в схватку на коне, сдернули с седла и повязали, не оставив и
царапины. Зыряна придавило воротами. Всех их вместе с Михаилом в Искоре запихали в одну
землянку.
В землянке они просидели несколько дней, так и не увидев своего победителя - князя
Пестрого. Он разбил пермское войско, взял пермскую твердыню, пленил пермских воевод, и
ему уже незачем было разговаривать с ними. Из врагов они превратились для него просто в
вещи, которые надо было доставить в Москву. Причем эти вещи никуда не денутся, никто на
них не позарится. Все внимание Пестрого поглотили подарки великому князю. Пестрый послал
в Москву шестнадцать сороков соболей; соболью шубу убитого Ионой покчиноского князя
Сойгата; из его же закромов - пол-тридцать поставов сукна, приданое Сойгатовых внучек; к
тому же - три брони: кольчугу Исура, прадедовский доспех Качаима, помнящий еще мечи
мурманов, и кольчугу Бурмота, с которой не стали снимать прицепленный к рукаву кистен
...Поділитися у соцмережах
