Жанр: Фантастика
Сердце пармы
...- Должны, - почему-то грустно ответил мужик.
- Ладно, добрые люди, Бог в помощь, - поднимаясь, попрощался Вольга. На душе было
хорошо, словно и вправду собирался драться с московитами, отстаивая свою волю. И он вдруг
ощутил родство со всеми людьми, что собрались вокруг.
Вольга вышел к большому костру, от которого далеко разносились крики и хохот. Здесь,
видать, бражничал какой-то пермский князец с дружиной. Вольге стало интересно: каковы они,
истинные, исконные пермяки? Он бросил на траву зипун и уселся, скрестив ноги по-татарски.
Хмельной воин слева покосился на него, что-то хрипло крикнул, и по цепочке сидящих из рук в
руки поплыл для Вольги ковш с брагой. Вольга принял его, поклонился и пригубил.
Пермский князь - высокого роста, одетый в рванье поверх дорогой, искрящейся от
костра кольчуги, с золотой серьгой в ухе, беззубый и желтоглазый - что-то увлеченно
рассказывал дружинникам, почти кричал, яростно махал кулаком.
Вдруг дружинники начали оглядываться. Князь оборвал рассказ. В темноте послышалась
мягкая поступь коней, звякнули чамбуры, кто-то спрыгивал с седел. В круг света вошли трое:
высокий, гривастый русский мужик; другой немного пониже, темноволосый, с внимательными,
строгими глазами; и третий, низенький, насупленный, с круглой, как котел, головою, по локоть
без правой руки. Пришедшие поклонились. Пермский князь кивнул, дружинники загомонили.
- Ну как, князь, не страшно тебе за частоколами Искора? - насмешливо спросил
пермский князь по-русски.
- И там, Качаим, страшно, - не поддерживая веселья, ответил темноволосый и присел
на полено.
"Это, видать, и есть сам Михаил Пермский!" - понял Вольга, жадно вглядываясь в князя.
Не было в нем ничего особенного, обычное русское лицо, усталое, с тенью под глазами, с
резкой морщиной поперек лба.
- Как московиты? - спросил князь Михаил.
- Московиты? - Качаим засмеялся. - Вокруг стана своего канавы роют против нашей
конницы.
- А ты б не бражничал, а сводил лучше всадников те канавы посмотреть.
- Моим коням те канавы на полскока. Мои кони в парме выросли, жеребятами через
буреломы прыгали и сейчас вековую лесину берут.
- Неисправим ты...- Михаил покачал головой. - Велика ли сила у московитов?
Качаим сказал что-то по-пермски, и головастый коротышка, присевший рядом с
Михаилом, кратко перевел:
- Пол-три десятка сотен, и две из них конные.
- У меня людей больше, чем у московитов, - весело сказал Качаим. - А коней вдвое
больше! Не бойся, князь! Выходи из-за стен в поле, становись с нами, вместе гостей прогоним.
Мои лазутчики своими глазами видели, что московиты уже сами себе яму копают. Они свою
погибель чуют, а ты все никак осмелеть не можешь. Или в силу мою не веришь? - Качаим
глянул на свою хмельную дружину, и она разом завопила, завыла от возмущения.
Какой-то пьяненький пермячок вылез из рядов и, ласково улыбаясь, сел перед Михаилом
на корточки.
- Коча-князь поражения не знал! Он и силой, и духом могуч! Знаешь, как он княжью
тамгу добыл?
Михаил мимо пермячка смотрел на Кочу. Тот развалился, довольно оглядываясь вокруг,
важно протянул руку, в которую тотчас вложили ковш.
- Видал ли ты в Искоре на Княжьем валу каменную колоду? - рассказывал пьяненький
пермячок. - Великий подвиг Коча совершил! Был он вторым сыном у своего отца, и отец
тамгу хотел старшему отдать. А Коча закричал: "Давай испытание тягой!" Страшное то
испытание! Но старший брат не испугался. Подняли Коча с братом руки над головой, и десять
самых сильных воинов положили им на руки эту колоду. Кто первым уронит, тот и проиграл.
Держат княжичи колоду! Ноги и руки у них затряслись. Коча младше был, да упрямее. У него
лицо стало, как у мертвеца, кровь из-под ногтей потекла, а он держал. Не осилил старший брат
тяги, ослабил руки. Упала колода и голову ему на куски раздавила. Под этой колодой его и
похоронили, а Коча князем стал! Вот так!
Михаил тяжело вздохнул.
- Воля твоя, князь Качаим, - сказал он. - Не могу я себя судьей ставить. Решил в поле
биться с московитами - что ж, это твоя судьба. А я останусь за стенами Искора. Если ты не
сронишь тягу, одолеешь - великая слава тебе, сам тебе поклонюсь. Но если беда подступит -
не губи себя и людей, отступай в Искор за валы и частоколы. Я ворота открытыми держать
буду.
- Не понадобится, - уверенно сказал Качаим.
- Князь, позволь мне с отцом остаться, - негромко, не поднимая глаз, попросил
большеголовый однорукий пермяк.
- Нет! - Качаим поднял ладонь над головой. - Я тебе велел быть с ним - не перечь
мне!
Большеголовый молча поник.
- Я тебе, Коча, не данник, а потому по сердцу скажу, - вдруг произнес гривастый
мужик, пришедший с князем Михаилом. - Не одолеть тебе московита. Чем больше пыжишься,
тем больше навоняешь.
Князь Коча, выкатив глаза, сорвал с себя лисью шапку, швырнул ее в костер и показал
мужику увесистый кулачище.
- Завтра после боя, Калын, приходи ко мне на кулаках биться! Хоть один зуб домой
принесешь - я тебе сто соболей плачу!
Дружина и гривастый захохотали - каждый над своим. Князь Михаил тем временем
наклонился к молодому, но уже совсем поседевшему пермяку, который лежал на шкуре рядом с
Вольгой и не смеялся вместе со всеми.
- Мичкин, пошли ко мне на гору, - негромко позвал князь. - Здесь ты сгибнешь зря, а
со мной ты сможешь отомстить...
Рука пермяка, державшая глиняную чашку, сжалась. Чашка разломилась, брага пролилась.
- Вот жизнь моя, - бросая обломки, сказал Мичкин. - Я не хочу мстить. Я хочу
умереть. Только нет мне смерти, боги меня отвергли. Потому что сам я выжил, а жену и сына
защитить не сумел.
Где-то позади опять послышались шум, разноголосый гомон, звон, вопли, бубенцы.
Дружинники Качаима повернули головы. Гривастый мужик, которого Коча вызвал на кулачный
бой, тихонько произнес на ухо князю:
- Пойдем, Миш, отсюда. Шаман мухоморовку заварил. Они сейчас пить будут.
- Почто такую дрянь глотать?
- Так у них еще от мурманов-берсерков ведется. Мухоморовка в бою слепит и бесит.
Пойдем, нечего на такую пакость смотреть, - мужик вдруг взглянул на Вольгу: - И ты,
парень, коли православный, лучше уходи. Хорошего мало будет.
На небе чуть светало. Тихая просинь очертила мрачную громаду Искорской горы в
зубчатом воротнике елей. Вольга остановился у другого костра, почти догоревшего. Здесь
никого уже не было - люди, закутавшись кто во что, спали поодаль. Вольга поворошил угли,
подбросил дров и кинул на траву зипун, тоже лег. "Успею еще к Пестрому, - подумал он. - В
кои веки волей подышать..."
Он лежал на боку, подперев рукой голову, шевелил в костре веткой, глядел на звезды,
зернью дрожавшие над миром, и ему казалось, что он, как в отрочестве, лежит у костра рядом с
дядькой Серегой, а за спиной громоздятся возы с рыбой, бродят во тьме стреноженные кони, и
покой в мире, покой в душе...
Проснулся Вольга от пинка и вскочил, ничего не соображая. "Идут! Идут! Московиты
идут!.." - кричали повсюду. "А я?!.. - ударило Вольгу в виски. - Я же там должен быть!.."
Мимо бежали люди с мечами, дубинами, вилами, копьями, косами - это пермяки ополчались
на пришельцев. Вольга кинулся куда-то в сторону, словно одним рывком мог очутиться среди
своих. Но в толпе его чуть не сшибли с ног, кто-то съездил по уху, сбив шапку. Толпа увлекала
Вольгу с собой, и он тоже побежал, топча брошенную одежду и погасшие кострища.
Его вынесло на гребень холма, и он увидел своих. Мглистый рассвет тускло озарил
землю, перелески, реку. Посеребренные ночным заморозком травы блестели на склонах.
Широкая, лохматая, зеленая борозда съезжала в лог - это, сбивая росу, визжа и улюлюкая,
промчалась пермская конница вдогонку за убегающими московитами.
"Бегут?.." - не поверил, останавливаясь, Вольга. Ратники Пестрого теперь бегут?.. Рука
стиснула топорище оскорда. Вольга наклонился, вырвал пук клевера и вытер лицо, словно
снимал порчу.
Несколько сотен русских ратников молча и размеренно бежали со склона в низину, где
рядами стояло войско, готовое к бою. Тусклые брони виднелись сквозь прорези кафтанов,
червленые щиты остриями врылись в дерн. Издалека Вольга увидел лица стоявших - серые,
утомленные, равнодушные. Конная лава пермяков, рассыпаясь по скату, нагоняла бегущих.
Пьяные, непроспавшиеся всадники дико вопили, рвались с седел, горячили коней, вертели
над головами мечи, подбрасывали копья. Пешие ополченцы, разгоняясь под уклон, ордой
катились вслед коннице. Пермские дружины наваливались сверху на московитов, как грозовые
тучи. Московиты стояли. Вольга упал на колени, словно мог схорониться в короткой траве. Он
отстал почти от всех и оказался среди мертвецки пьяных и помятых в суматохе, что валялись по
стану и по гребню холма. Он остался у врага! - и ужас этого преступления ключевым холодом
окатил его душу.
Бежавшие московиты проскользнули сквозь стоявших, как вода сквозь сито, а стоявшие за
десяток шагов до первых всадников вдруг подхватили щиты и тоже отшатнулись назад,
открывая многозубые полосы врытого ночью частокола. Но теперь пермяки уже не могли
остановиться. Кони и люди со всего размаха нарвались на тын, и на его черте вмиг, словно
волна, начал расти вал из лошадей и людей. Конский крик, человеческие вопли выхлестнулись
к небу. Кони протыкали кольями шеи, рвали бока, ломали ноги, пробивали груди, вспарывали
животы. Они валились целыми косматыми кучами, а люди вылетали из седел и падали на
острия, как снопы на вилы. Страшная груда ног, хвостов, грив, человеческих голов, рук,
сломанных копий шевелилась, росла и обтекала кровью, как туша, которую свежуют и тут же
рубят.
А сзади налетали все новые и новые конники, и их подпирала толпа бежавших
ополченцев, с разбега ползших на живую гору по плечам, головам, лицам, дрожащим
лошадиным животам. Их было слишком много, они мешали друг другу, падали, валили своих,
топтали, давили. И вдруг в этом живом и кровавом тесте, как ножи, блеснули брони
московитов.
Они шагали по мертвым и по живым редкой цепью. В левой руке, наискосок прикрывая
себя до колен, они держали каплевидные червленые щиты, а в правой руке - длинные мечи.
Они шагали мерно и страшно, как косари, и широко рубили слева направо и справа налево -
на каждый мах.
Вольга видел, как от их мечей, будто звезды репейника, разлетаются срубленные руки и
головы пермяков. Опущенные медные личины шеломов огненно пылали, а прорези глазниц
рассекали взглядом, как лезвием. Московиты двигались, будто какие-то железные птицы
смерти со щитами-крыльями: прозрачно-алая кровь бежала по булату мечей и брызгами
срывалась с крыжей, кровь была на медных личинах, по локоть в крови были кольчужные руки,
по колено в крови - ноги, за которыми волоклись приставшие или зацепившиеся за подошвы
потроха.
Пермяки рванулись обратно, сбиваясь в кучу на дне лощины, кинулись в разные стороны.
Московиты прыгали на них сверху, словно рыси. Среди алых щитов еще вертелись, отбиваясь,
несколько уцелевших всадников - Вольга узнал князя Качаима, точно горящего от
покрывавшей его крови, точно дымящегося от пара. Другой пермяк - молодой и уже седой,
которого князь Михаил называл Мичкином, - погнал толпу ополченцев вправо, к реке, в обход
вала из мертвецов. Но там, где лощина загибалась, на склоне, будто из-под земли вдруг
поднялся ряд русских лучников, прятавшихся в канаве. В лощине зарябило от стрел, и Вольга
издалека услышал их шелестящий, осиный, каленый и пернатый свист.
Пермяки падали и вставали, укрывались кожаными щитами и все равно бежали вперед.
Тогда склон будто лопнул, подбросив солнце, как катящийся бондарный обруч на кочке, и
что-то лопнуло в голове у Вольги. Пермяки повалились, вскочили, и опять ударили пищали.
Ополченцы - потерявшиеся и оглушенные - поползли по траве прямо под ноги бегущих
навстречу московитов.
С другого краю смятенные пермяки метнулись налево, к далекому Искору, отчаянно
черневшему на скале своими бесполезными частоколами. Но им наперерез летела русская
конница - так, как умели только русские, когда конь стелется над землей, а всадник прямо, как
полено, торчит в седле, слева под мышкой зажав копье, а правой рукой держа на отлете меч.
В клин русской конницы вонзился крохотный отряд пермских всадников под началом
страшного воина, волосы которого были заплетены в две косы, а на голове растопырил рога
олений череп. Этот воин рубился сразу двумя клинками, а конь его танцевал, шел боком,
клонился, словно лодка, наискось вынося хозяина из схватки. Строй русской конницы
смешался, и в просветах между лошадьми замелькали светловолосые головы убегающих к
Искорке пермяков. Вольга встрепенулся и кинулся туда же. Кол и дыба - вот что ждет его у
своих.
Скорая битва вращалась, как водоворот, затягивая в жерло всех, кто оказался на ее пути,
но выбрасывая наружу тех, кто задевал ее только с краю. Вольга проскочил мимо русских
конников, перекатился на спине под копьем, получил голомянем по темени и вырвался в чистое
поле, полого поднимавшееся к Искорской горе. Он бежал в Искорку во весь дух - бросив
оскорд, сорвав зипун.
Солнце палило в затылок, в спину. Вдали кричали добиваемые московитами пермяки.
Гора качалась в глазах, вздох разламывал грудь. Ворота Искорки стояли открытыми. Все
искорцы высыпали на валы глядеть, как с ратного поля бегут уцелевшие воины Качаимова
ополчения.
глава 23. Княжий вал
Острог сгорел больше чем наполовину - три башни и четыре прясла стен, осадные
дворы, гридница, лабазы, часовня, княжий дом... Остался только юго-восточный угол с
несколькими лабазами. Землю и валы усыпал пепел. Грудами выше человека лежали головни и
кроваво тлели в глубине. Все дымилось; черным снегом реяла зола. Обугленные бревна косо
торчали к небу, словно подземные пермские боги в негодовании воздели изломанные, кривые
ручищи. В белом тумане рассвета потрясенно затихли вокруг острога и монастырь, и городище,
и слободки, и сама Колва.
Но даже в пожарище Чердынь оставалась грозной и страшной, точно ее не воры
подожгли, а сама она вспыхнула и пожрала себя. Утром Михаил поднялся на уцелевшую
Спасскую башню, встал на обходе, что навис над воротами, которые теперь вели из пустоты в
пустоту. Пепелище родного города лежало под ногами князя. Он уже видел подобное пепелище
- в Усть-Выме. Но тогда оно еще не было столь родным и вызывало только страх.
Вокруг башни, прямо в пепле, спали на земле люди: чердынские дружинники, ополченцы
из слободок, ратники пермских князей, беглецы, татары - все, кто пришел сюда защищать
город. Ночью, едва ударили в набат, они кинулись спасать острог. Крючьями раскатывали
строения, выворачивали из земли колья, волочили припасы, топтали головни, обжигались,
кричали, падали, ругались. А князь молча стоял в стороне. Он чувствовал, как тяжелеет его
душа. Подобное чувство он испытал давным-давно, в горнице у отца в Усть-Выме, когда
смотрел на лик Сорни-Най. И сейчас, на Спасской башне, над родным пепелищем и спящими
людьми, князь понял, что это была за тяжесть. Душа тяжелела судьбою.
Как-то давно Калина рассказывал Михаилу песню шамана Отши о душах пермяков.
Каждый человек, говорил Отша, рождается с пятью душами, и каждая душа - птица. На
четвертом, высшем небе перми обитает душа-судьба, душа-лебедь. Лебедь-птица священная.
Приходит время, и он примыкает к стае, клином летящей под светилами, а приходит другое
время, и он покидает стаю, ищет себе пару и живет с лебедушкой. Если же лебедушка гибнет,
то и лебедь складывает крылья и камнем падает вниз с высоты.
Вот это и случилось с князем, когда он полюбил свою Тиче, а ее душу унесла за синие
леса жестокая Таньварпеква. Их три сестры на свете: ведьма, зовущая зло; ведьма, хранящая
зло; ведьма, радующаяся злу, - Сопра, Таньварпеква и Ема. А лебедь Михаила, оставшись без
лебедушки, искал ее за вогульскими горами и туманами, но так и не нашел, только напрасно
разорил Пелым. Тогда, когда в Кае князь отпускал Асыку душа-лебедь его уже падала грудью
на еловые пики. И Михаил остался без лебедя.
Отша учил, пересказывал Калина, что человеку не уйти от судьбы. Если кто теряет своего
лебедя, то среди судеб на четвертом небе будет жить другая его душа-птица: душа-сокол, что
роднится с богами; душа-филин, что роднится с духами; душа-ворон, что роднится с предками;
или та душа, что живет среди людей, которая у каждого человека выглядит своей птицей.
Когда-то Ветлан потерял своего лебедя вместе с Бисеркой, отданной Полюду, и к судьбам
поднялась его страшная душа-ворон, погнав охотника в мансийскую тьму за тамгой Золотой
Бабы. Когда-то Полюд потерял своего лебедя вместе с той же Бисеркой, не забывшей Ветлана,
и на четвертое небо взмыла его отважная душа-сокол, сделав человека равновеликим богам и
поставив его в одиночку на вершину горы, что преградила древнему злу путь на родную
Чердынь. И вот теперь князь Михаил не сберег лебедя, и к звездам взлетела его
душа-филин-одинокая, печальная, полуночная птица, птица мудрости и памяти, птица с
глазами, что видят во тьме и слепнут на солнце. Сейчас в его судьбе сумерки, когда одинаково
плохо видят и его темноперая, ночная душа-филин, и ясноглазый московский кречет.
Вечером Михаил собрал совет: что делать дальше? Исур звал выйти на Русский вож и
встретить Пестрого на дороге из Чердыни в Бондюг, но его не поддержали: вряд ли в чистом
поле пермяки одолеют. Калина и Зырян предлагали перейти в какое-нибудь городище, но в
какое? Покчинский князь Сойгат умолял не трогать его вотчины. Близлежащая крепостишка
Крымкор была совсем крошечной. В Пянтеге, наверное, уже стояли московиты.
Калина предложил Редикор - крепкий город, но редикорский князь Кейга приходился
зятем премудрому Пемдану Пянтежскому, а Пемдан не хотел битвы. Гнездо Иньвенских
крепостей - Кудымкар, Дойкар, Майкор - и лента прикамских крепостей - Пыскор, Канкор,
Мечкор - уже были отрезаны московитами. "Да хоть в Акчим уйдем!.." - разгорячившись,
крикнул Зырян. Но Акчим притулился на окраине пермской земли; перекрыв Вишеру,
московиты его попросту бы закупорили, не пропуская подкреплений; да и в случае поражения
куда бежать? К вогулам за Камень? Наконец тугодум Бурмот, раскачавшись, бросил: "Князь,
надо в Искор".
И как-то сразу всем стало ясно, что иного выхода и быть не может. Куда ж еще, кроме
Искора? Неукротимый Качаим Искорский, отец Бурмота, все одно будет драться с
московитами. А Искор, наверное, первая крепость в Перми, о нее и варяги зубы ломали. Стоит
на высокой горе, не окружишь. Значит, просочится подлога, когда начнется осада. Хоть Искор
тоже почти окраина пермских земель, но все же за ним еще Колва, свободная от московитов, а
это - Ныроб, Тулпан, Дий, куда князь отослал жену и детей. И если уж совсем станет худо,
можно уйти по древней дороге ушкуйников через Чусовское озеро и Бухонин волок в Пермь
Старую, которая коли не защитит, так укроет.
К ночи князь приказал начать сборы. На рассвете войско вразброд вышло из Чердыни по
Ныробскому тракту. Люди уходили мрачные, ожесточенные. Князь в последний раз оглянулся
на три уцелевшие башенки острога, которые, словно сестры, печально чернели в розовой заре
за пепелищем.
Качаим встретил Михаила надменно.
- Если ты хочешь, можешь спрятаться в крепости, - заявил он. - Мне она не нужна.
Сидя за стенами, битвы не выиграешь. Я буду встречать московитов здесь.
- Тебе не устоять против них, - возразил Михаил. - Только людей зря погубишь.
- За свою землю не гибнут зря. Ты трус. Но тебе не напялить на меня свой страх, как
дырявую ягу. Ты был хорошим князем, пока не было войны. Брось свою ламию и женись на
Пемдане, который тоже думает, что словом может отразить меч. Когда прогоню московитов, я
больше не буду платить тебе ясак.
Свистнув и тем выразив свое презрение, Качаим поехал прочь.
- Ну, старый кочет!.. - с восхищением хмыкнул вслед Калина.
Лицо Бурмота сморщилось. Ему было стыдно перед отцом за князя Михаила.
Исур и Мичкин остались в поле. Зырян долго колебался, но все-таки повернул в
городище. С Михаилом в ворота пустого Искора вошло меньше половины тех людей, что
вышло из Чердыни. Михаил угрюмо молчал.
Искор и вправду был крепостью неприступной. Гора, на которой он стоял, с трех сторон
обрывалась в леса скалистыми кручами. Единственный доступный подъем на вершину
преграждали высокие валы с частоколами. Их колья были тесаны из огромных свилеватых
бревен. На двух нижних валах снаружи они исклеваны стрелами и посечены, изнутри подперты
валунными насыпями, на которых могли стоять лучники. Расстояние между валами - шагов
двадцать. Ворота поставлены так, что если враг прорвется через одни, до других ему придется
бежать вдоль всей стены под стрелами и копьями верхнего заплота. Последний вал,
называемый Княжьим, поверху подковой охватывал темя горы. Здесь у ворот раскорячилась
сторожевая вышка. Крепкие, прочно врытые керку накрыты толстыми бревенчатыми накатами,
на которых уже наросли шапки мха и травы, а стены их обложены камнями.
В скальных кручах тыла - два прохода вниз, в леса. Широкое ущелье, перегороженное
пряслом ворот, издавно звалось Большой Улицей. Был и тайный путь: узенькое, едва
протиснешься, неприметное ущельице, заслоненное утесом, - Узкая Улочка.
Михаил с Калиной внимательно осмотрели городище. Повсюду торчали старые, дикого
вида идолы разных воинских богов. Многих из них Михаил и не знал. Здесь были Чоба -
плясун смерти, Йолькирь и Мигирь - боги черных и белых боевых коней, Парасанк - князь
небесных воинов великанов капаев, Кильдак-пожиратель трупов, Пэрана - бог боли,
дева-воительница Сула.
- Натыкали богов-меченосцев, - хмыкнул Калина, - а Охранителей ни одного нет.
Качаим - задиристый, как и все искорцы, - поклонялся тем богам, которые вели в бой.
Отсиживаться за стенами было противно его духу. Поэтому Искор, хоть и грозный, порядком
обветшал, и повсюду чуялся дух запустения. Серые бревна частокола понизу обметала зеленая
гниль, а валунные насыпи замшели. Ворота покосились. Камень, который когда-то на спор
поднимал Коча, врос в землю. В керку захламлено, пахнет плесенью и висит паутина. Вода в
бочках протухла. Само городище заросло травой.
Чтобы люди не расслаблялись бездельем, Михаил велел чистить и чинить городище. А
внизу, на поле, дразня и искушая, несколько дней подряд в таборе Кочи кипел пир, горели
костры, булькала в пузырях брага, жарилось мясо; пели, плясали, кричали и хвастались, звеня
мечами и кольчугами.
На четвертый день после прихода Михаила появились московиты. Не приближаясь к
Искору, они заняли перелесок и встали станом. Удалые молодцы Качаима тотчас отправились
их дразнить. Московиты не отвечали. Воины Кочи вернулись словно бы уже с победой, и
веселье разгорелось с новой силой. В сравнении с беспорядочным, пьяным, шумным станом
пермяков русский стан был особенно хмур. Упрямая, тихая работа московитов в перелеске
казалась мышиной возней.
Еще через три дня лазутчики донесли, что прибыл сам князь Пестрый. Михаил понял, что
наутро надо ждать боя. Ночью он поехал к Качаиму, и Качаим пренебрежительно отмахнулся
от него.
На рассвете Михаила разбудил Бурмот.
- Московиты пошли, - сказал он.
Городище уже проснулось. Люди бежали на валы к частоколам, на ходу опоясываясь и
одергивая кольчуги. Михаил и Бурмот направились к вышке. На дозорной площадке уже стояли
Калина и Зырян, вглядываясь в туман над лощинами. Ветер с Колвы потихоньку разволакивал
мглу над полем боя.
Михаил видел, как ринулась вперед, вслед коннице, рать Качаима, и, как все, думал, что
сейчас уже она сомнет, растопчет редкие цепочки московитов, темневшие вдоль склона. А
потом рать, как волна на запруду, напоролась на колья. Князю захотелось закрыть глаза уйти -
пусть потом кто-нибудь скажет ему о гибели ополчения. А в лощине закипела сеча; красные
муравьи с искорками в лапках поползли по черным грудам мертвецов. Рука Бурмота сжалась на
рукояти.
- Ведь не соберутся же строем, ироды! Врассыпную кинутся!.. - крикнул Калина и с
досады ударил кулаком по жердине, ограждающей площадку вышки.
Пермяки кинулись врассыпную. Михаил увидел, что кто-то там сумел собрать небольшой
отряд и повел его к реке, - и вдруг что-то странно и страшно треснуло, гулко раскатилось над
землей. Другая часть пермяков кинулась к городищу. Пока они еще бежали по лощине, на валах
Искора поднялся крик. Ратники Михаила орали, махая копьями с надетыми на острия шапками,
руками показывали за лесок, откуда наперерез бегущим скакала русская конница. Но бегущие
не могли услышать искорцев, и московиты, смяв передних, отсекли остальных от горы.
Никто не смог понять откуда, но откуда-то вдруг по гребню холма понеслись на
московитов пермские всадники. Михаил узнал уланов Исура, кое-кого из конницы Качаима и,
совсем неожиданно, вогульских вершников на маленьких косматых лошаденках. Два конных
отряда сшиблись, перемешиваясь, и сквозь рубку, как рыбы сквозь бредень, потекли из
страшной лощины уцелевшие ополченцы, побежали по просторному зеленому полю к
частоколам Искора.
- Откройте ворота!.. - закричал с вышки Михаил.
Ворота давно уже отволокли, но прежде чем беглецы достигли склона Искорской горы,
навстречу им вниз помчались ратники Михаила. Битва заканчивалась: вспугнутыми птицами
взлетали вопли тех, кто не сдался и погибал с мечом; ужами расползались по траве стоны тех,
кого московиты добивали лежачими. Остатки Исуровой конницы уносились к далекому клину
березняка, а московиты поворачивали коней на Искор. Забежавшие в поле ратники Михаила
останавливались, ошарашенно глядя на врага, поворачивались и еще быстрее бежали обратно.
Михаил почувствовал, что кулаки его все еще сжаты, будто он держит меч, а горло
перехвачено судорогой, но душа уже обвисла в теле. Он провел взглядом по лицам Калины,
Зыряна, Бурмота, опустил глаза и полез с вышки.
Он встал на Княжьем валу у ворот и глядел, как мимо его людей, будто нарочно
выстроившихся вдоль проходов, идут уцелевшие ополченцы Кочи - хрипло дыша открытыми
ртами, вытаращив глаза и ничего не видя, с лицами, облепленными мокрыми волосами. Они
изнуренно опира
...Поділитися у соцмережах
