Жанр: Фантастика
Сердце пармы
... так
замерзают..." - подумал Вольга. Но он не замерзал. Жар воротником сел на шею, кольцами
пополз вниз по рукам к запястьям, поехал по ребрам. Вольга оживал, даже сердце защемило. По
лицу потекла вода растаявшего в волосах льда, набухла каплями щетина. И сквозь текучие
размывы Вольга увидел княгиню. Это была его девчонка-ламия, в точности княгиня, но юная, с
сияющими глазами и горящим лицом, и алые, тугие губы шевелились, шепча вогульские
заклинания.
- Ты?.. - шепотом спросил обомлевший Вольга.
- Я, - улыбнулась ламия. - Это я. Всегда я, Вольга. Ищи меня, жди меня, я тебя
люблю...
И прекрасное лицо ламии начало застывать, как вода в ведре, превращаясь в чужое лицо
княгини.
Когда Калина и князь прибежали с охапками сухостоя, Вольга, полуголый, дрожал и
плясал на нартах, стаскивая заледеневшие кисы.
Кое-как подсушив одежду, они тронулись в путь дальше. Вольга всю дорогу бежал на
лыжах рядом с нартами, чтобы не окоченеть. Лишь затемно они добрались до загона и керку.
Всю ночь Вольга не спал. Сидел у чувала спиной к лежакам, досушивал ягу и одежду.
Спал князь, спал Калина, но не спала ламия. Она молчала и даже, кажется, не дышала, но
Вольга лопатками ощущал тепло от углей ее открытых глаз. Душа его качалась и звенела, как
колокол, подвешенный где-то в горле. И, будто бревна в пороге, бились друг о друга две фразы:
"Ищи меня теперь, Вольга, до самой смерти..." - а навстречу слова все почуявшего Калины,
сказанные украдкой от князя в сенях: "Бойся ее, сотник, трижды сильнее смерти".
А Чердынь встретила их горем. В своей келье отходил старец Дионисий, строитель и
игумен Иоанно-Богословского монастыря. Князь и Вольга сразу со двора поспешили в обитель.
Над монастырским холмом надсадно всхлипывал маленький колокол. У раскрытых ворот
громоздились лошади, олени, сани, нарты. Во дворе на истоптанном снегу собралась толпа -
все без шапок, все крестятся, и у многих на глазах слезы. Дионисий был суров, строг,
требователен, и никогда его особо не любили, а как настал его час - сотворенное им добро
позвало людей сюда, в монастырские стены. Князь шел сквозь толпу, ему кланялись, и он
кланялся.
На крыльце его встретил епископ Филофей с печальным и возвышенным лицом, будто
думой был где-то в горнем мире, но повадка его была такая ненавязчиво-хозяйская, словно бы
он сам затеял это небывалое и умиленное торжество.
В келье на лавке под лампадой лежал умирающий старик. Рядом, обратившись лицом в
угол к аналою, на коленях стоял послушник и читал Псалтырь, лежащую на невысокой
тумбе, - он ничего не видел и не слышал, кроме слов своей молитвы.
Дионисий страшно пожелтел; огромные ручищи, пальцами переплетенные на груди, на
кресте, казались вилами. Упрямо торчал вверх клин седой бороды. Филофей успел шепнуть,
что Дионисий без памяти, и тихонько вышел, прикрыв дверь. Михаил тоже опустился на
колени и поцеловал запястье старика.
- Прости, отец, - тихо сказал он.
Вольга истуканом тупо торчал за спиной князя.
Запястье дрогнуло, словно оживленное поцелуем, потом дернулась борода и еще сильнее
ввалились щеки старика - он открыл рот.
- Дождался тебя...- едва слышно прошептал Дионисий. - Ты меня прости...
Михаил молчал, склонив голову.
- За слепоту мою... прости... Твоими делами вера... в Перми держится... истинная...
Всю жизнь я... от лживой веры... к праведной... бежал, а тебя... не увидел... Прости... Ты,
князь... в силе сейчас и в славе... а Филофей... мирской чести... и власти... взалкал... Ты у
него... на пути встал... Берегись... Он тебя сгубить хочет... Знаю... Во... вогули...
Грудь старика еле поднялась, и в ней тихо заклокотало - Дионисий хотел что-то сказать,
но уже не было сил.
- Берегись...- уже беззвучно повторил он. - Благослови тебя Го... Господь наш И...
Ии... сус...
Вольга без мысли и чувства просто стоял и ждал. Князь на коленях все вслушивался и
вслушивался в дыхание Дионисия, но тот ничего больше не смог сказать. Бубнил монах.
Дионисия отпели в соборе и похоронили рядом на небольшом кладбище возле алтаря.
Князь тоже бросил горсть земли в черную, ледяную могилу, жутко зиявшую среди сугробов.
- А ведь я еще помню пустырь на этом месте, - оглядываясь, задумчиво сказал Вольге
Михаил.
Однажды, уже в мае, Вольгу вызвали из гридницы на двор: сказали, ждет его человек от
епископа. Вольга сбежал со ступенек крыльца и увидел того, кто шел за их аргишем до
Цепелских полян, а на обратном пути разговаривал с княгиней. Это лицо он забыть не мог -
узкое, по-вогульски безбородое, с широким тонкогубым ртом и умными, всегда прищуренными
глазами. Вольга взрыкнул и схватил посланца за плечо, но тот, ухмыльнувшись, легко сбил
тяжелую руку сотника.
- Ты кто таков? - яростно спросил Вольга.
- Не лапай, я тебе не ясырь, - ответил человек. - Я - Леваш, слуга владыки Филофея.
- Ты почто за нами зимой следил? - Вольга потянул меч из ножен. - Я вот тя сейчас к
князю сволоку...
- Не сволочешь, - спокойно возразил Леваш. - Иначе и я князю поведаю - о твоих
тайнах с княгиней.
На Вольгин пыл словно плеснули стужей, в лицо ударила кровь.
- Какие тайны?.. - хрипло спросил он. - Не было ничего...
- Она велела передать тебе, что завтра на закате будет ждать тебя на Стонущем озере
возле трех истуканов.
Вольга прислонился к резному столбу крылечка. Леваш не спеша шел к воротам в
проулок. Невидимый кузнец бил по наковальне в груди у Вольги, звезды разлетались в глазах.
"Она будет ждать...- повторял Вольга. - Ищи меня, теперь, Вольга, до самой смерти... Бойся
ее, сотник, трижды сильнее смерти... У трех идолов на Стонущем озере..."
В назначенный день он переправился на левый берег Колвы и погнал коня вглубь леса по
заросшей, давно не хоженой тропинке. Ни русские, ни пермяки не любили Стонущее озеро -
дутой изогнувшуюся в чаще былую старицу Колвы, уже полузатянутую болотами. Говорили,
что на дне озера лежит кость мамонта - она-то и кричит страшно в безлюдье, стонет. Этого
мамонта не взял в свой большой каюк герой Ратег, когда спасал зверей и птиц от Всемирного
потопа.
Валежник загромождал тропу, да и конь не хотел идти - фыркал, прядал ушами, мотал
мордой, упирался. Вольга соскочил с седла, намотал поводья на сук и, не обращая внимания на
обиду коня, быстро пошел один. Тропа вывела его на невысокий бугор, заросший крапивой.
Некогда здесь стоял маленький горт, а сейчас были только две ямы от керку и три гнилых
черных идола. Вольга оглядывался, ища ламию. За Чердынью, за Колвой и лесами садилось
солнце, и длинные красные лучи полого били из-за спины Вольги, качали крапиву и камыш,
превращали в кровь черную воду озера. И вдруг комаров словно сдуло в сторону. К берегу по
алой воде плыл ком темной пены. Пена вскипела и с плеском прыгнула вверх - из воды встала
подплывшая ламия.
Она беззвучно смеялась и нагая шла к Вольге, руками разводя перед животом паутину
ряски. Во вспышке боли и счастья Вольга подхватил ее и тотчас бросил в траву. Одежду словно
ветер сдирал с тела. И Вольга взял ламию так яростно и стремительно, с такой решимостью и с
таким отчаяньем, будто мечом смахнул с плеч голову.
И с того дня начались их встречи на Стонущем озере: тайные, скоротечные, ненасытные.
Вольга бросал коня на тропе - духи пармы пасли его, пока сотник сжимал в объятиях ламию.
Это была не любовь, не страсть, а какое-то бешенство, камлание плоти. Вольга не закрывал
глаз, глядел в широко раскрытые, трясинно-черные глаза ведьмы, и в самый острый миг в них
начинала мерцать серебряная рябь сумашествия. Когти ламии рвали ему спину, ламия хрипела,
а потом резко отворачивалась, стискивая Вольгу намертво, открывала рот, и над болотом несся
страшный, тоскливый вопль мамонтовой кости.
Вольга не задумывался, как ламия приходила на озеро. Здесь он даже одежды ее ни разу
не заметил. Если она из окна княжьего терема до Колвы летит нетопырем, змеей переплывает
реку, рысью бежит по урманам - ну и пусть. Ей можно все, и ему здесь тоже можно все. Там, в
Чердыни, - нельзя. Но там и невозможна была эта бесовская пляска. Словно охваченный
невидимыми обручами, Вольга ходил по острогу привычным всем сотником. Если он и
встречал княгиню, то разве ж эта недоступная, красивая и нелюдимая женщина была его дикой
возлюбленной? А потом Вольге подворачивался где-нибудь в проулке Леваш и, кланяясь, тихо
говорил: "Завтра", или: "Нынче", или: "Через день". И Вольга вечером шел к конюшне, седлал
коня и говорил, что едет на заставу - на Полюд-камень, на Искор, на Пымпал, хоть куда, лишь
бы дорога вела за Колву. И там, на Стонущем озере, его всегда уже ждала ламия - нагая,
прекрасная, вечно юная с древними глазами.
Чудские боги хранили их, и никто не дознался о свиданиях сотника и княгини. Но каленое
чердынское лето коротко, как свист стрелы, и все оно потихоньку, незаметно прокатилось
мимо. Пришли сумерки полночью, а потом и тьма, и первый утренний иней на папоротниках, и
гусиные клинья в опустевшем небе. Вольга не устал, был так же неутомим и жаден в любви, но
все же насытился. Он впитал в себя с этой любовью и силу, чтобы остановиться, переждать
зиму одному. Зимой ламия его убьет - он замерзнет в сугробе.
- И хватит покуда, душа моя...- ненастной ночью прошептал он. - Я же человек, а не
лесной дух. Я зимой не выживу.
- Будешь ли ты меня ждать на вешние воды? - держа его голову в ладонях, спрашивала
ламия.
- Всю жизнь буду, до самой смерти.
По первому льду он уехал зимовать на заставу, что, словно птица, плыла в небе на
вершине Полюдова камня.
На заставе жило самое большее по десятку человек, сменявшихся каждую неделю, и
Вольге казалось, что он почти один. Одиночество было созвучно великому молчанию мира,
распластавшегося до окоемов вокруг одинокой горы. Наравне с рядовыми ратниками Вольга
рубил дрова, обходил на лыжах силки-ловушки, топил чувал, готовил пищу, стоял в дневных
дозорах, вглядываясь в белую, опушенную ельниками ленту Вишеры, и стоял в ночных
караулах, высматривая отблески вогульских костров.
Вольга был переполнен прошедшим летом, когда каждый день казался бесконечным и
самым важным, а вот теперь чудилось, что лето промелькнуло как единый миг, но главное еще
впереди. Вольга был счастлив: впервые почти за десять лет его ничто никуда не гнало и не
манило. Печаль, что лето прошло, легла теплой росой на душу, как летний туман на
прибрежные травы. Вольга сидел на останце и глядел, как зима слой за слоем настилает на
землю снега, но сквозь все слои упорно проступает вдали, на Колвинском крутояре, крохотная
корона русской деревянной крепости.
А зима выдалась морозная и ясная, когда в полдень небо промерзало до дна прозрачной
зеленью, а в полночь просторно двигалось и колыхалось светящимися покровами позарей.
Такими ночами Вольге хорошо было лежать на топчане и слушать долгие, неспешные пересуды
товарищей у чувала. Со спокойствием постороннего Вольга удивлялся небывалым делам, что
творились в мире.
Говорили о московском государе Иване Васильевиче, или царе - так по-ромейски стали
называть его после женитьбы. Как скинули в Новгороде с колокольни вечевой колокол,
высекли плетями и вырвали ему язык. Как из рук царя полетели на пол кремлевского терема
золотые лоскутья ханской грамоты и как двинулись на татар орленые полки московитов.
Словно Богородица распростерла свой покров над Кремлем: победа сама шла к русскому царю,
как прирученный конь в стойло, гони - не уйдет. И застряло на речке Угре татарское войско,
будто телега в колдобине, ястребами закружились над ним черные тени Чингиза, Батыя и
Мамая и в безнадежной ярости упали на свои же бунчуки, разметав по степям, как солому,
татарские тумены, объятые бессмысленным ужасом.
Там, на Шелони и Волхове, на Москве-реке и на Угре, ангелы опускались с неба на
московские хоругви для того, чтобы здесь, в Перми Великой, он, Вольга, почувствовал себя
стоящим на своей земле, как былинный богатырь Полюд, о котором тоже рассказывали сказки у
чувала. Будто был он стражем родных рубежей еще в незапамятные времена. Шло на Пермь
несметное войско вогулов, и он обратился в гору, которую вогулы не смогли преодолеть,
потому что гора эта - святая, и злобе, силе нечистой на нее не подняться. А еще говорили, что
был Полюд защитником всего бедного народа, отнимал неправедные сокровища и с ними
укрылся в горе, где и заснул непробудным сном. И если придет сюда совсем несчастный
человек, то откроется перед ним гора, и будет чаша с золотом и каменьями. Но коли пришелец
окажется жадным, возьмет хоть крупинкой больше, чем надо, то гора сомкнется, и останется
человек в пещере наедине с разгневанным Полюдом. Много, говорят, в пещере костей
ненасытных искателей поживы.
И другое рассказывали о Полюде, что был у него брат Ветлан, и оба они были пермскими
богатырями. Но полюбили одну девушку-красавицу Вишеру - и стали за нее биться на мечах.
А Вишера не захотела гибели хоть кого из них и бросилась между ними. Она обратилась в реку,
а богатыри стали скалами.
Вольга посмеивался над сказками, не верил - и в то же время верил каждой из них. И его
застава стояла на вершине горы, как на вершине легенды.
Однажды Полюд даже приснился Вольге. Вольга увидел во сне знакомую заснеженную
полянку у подножия горы. На полянке горел костер, и по обе его стороны, друг напротив друга,
стояли двое: ламия, нагая и прекрасная, и русский ратник в обгоревшей одежде и порванной
кольчуге, с усталым, обросшим бородою лицом. "Полюд, отпусти его со своей горы", -
просила ламия. "Я не держу, - ответил Полюд. - Он сам не уходит. Если он тебе нужен, ты
сама поднимись к нему". "Твоя гора - святая, - с тихой злобой ответила ламия. - Мне,
ламии, на нее хода нет... Занеси меня наверх на руках, Полюд, без меча у пояса..."
Растревоженный сном, Вольга наутро спустился с горы. На поляне он увидел яму в снегу и угли
костра. Кто его жег? Когда? Ответа не было.
В тот день новые ратники принесли весть, что в Чердыни княгиня родила сына, которого
окрестили Иваном.
Время шло, и опять подкатила весна. Вершина горы, открытая солнцу и теплым ветрам,
обтаяла первой и плыла над пармой, как остров. Вольга с валунов, с высоты заставы глядел, как
темнеют леса, освобождаясь от снега, как лопается и грудами ползет по Вишере лед, как земля,
сырая и бурая, выступает из-под сугробов, и проталины расплываются вширь, как лужи, пятная
поляны и берега. Вольга ждал. "На вешние воды..." - сказала она. Вольга ждал со звериным
терпеньем, упрямо, тихо, без тоски последних холодов, без лихорадочной радости первых
оттепелей. "Она придет, она найдет меня", - думал он.
Миновала неделя, другая. Менялись дозорные. И с третьим караулом Вольга получил
весточку.
Отозвав его в сторону, Фока, десятник, передал клочок бересты, сложенный пополам и
зашитый по краю.
- Филофеев человек Леваш велел тебе тайно сунуть, - пояснил Фока. - Не бойся, я не
читал, грамоте не разумею.
"Почему Леваш?.." - удивился Вольга, но сразу сообразил: ламия тоже не умела писать,
хотя, говорят, была крещена.
"От сего дня на третий в полдень на росстани," - нацарапал на бересте Леваш.
Вольгу словно взорвало изнутри. Все поплыло в глазах, застучало сердце, кипяток
заполнил грудь и забурлил в горле. Даже мускулы рук и ног заныли, сведенные от напряжения,
будто тело стремилось броситься к ламии прямо сейчас.
Вольга согнул свою душу, как лук, и сцепил ее тетивой воли. Три дня Вольга слышал в
ушах звон этой натянутой тетивы.
На третий день он еле смог неспешным шагом дойти до леса, а дальше, заслоненный
еловыми лапами от глаз своих ратников, побежал вниз по склону, по тропе, все быстрее и
быстрее.
Он вылетел на росстань и повалился на обочину без сил. Никого не было. Торная дорога,
валясь по ухабам, уходила к Вишере; убитая тропинка ответвлялась от нее и вела на гору. Туча
комаров, звеня и сверкая на солнце, висела над развилкой.
Тиче шла к Вольге по взгривку между колеями и улыбалась, помахивая веточкой. Она
была в длинной черной рубахе, стянутой простым пояском, без платка, босая. Вольга встал. Он
обнял ламию и притиснул к себе так, словно хотел вдавить ее в себя, зарылся лицом в черные,
пахнущие смолой кудри, ладонями, грудью, всем телом ощутил под полотном рубахи тугое и
звонкое, горячее тело ламии.
- Душа моя...- шептали его губы.
- Уйдем с дороги, - шепотом ответила ламия. - Уйдем в парму...- и вдруг она
дернулась, вырываясь из его рук, и завизжала: - Ош!..
Вольга успел увидеть только ее вытаращенные в ужасе глаза, как его словно ударили
мягким бревном и отшибли в придорожные кусты. Он рванулся обратно на дорогу, ломая ветви
и раздирая кожу.
Тиче неслась прочь, а за ней гнался медведище - не бурый, а весь какой-то зеленый и
заплесневелый, точно из могилы. Он бежал, как волна - то плечи вверх, то крестец. Он нырнул
вперед еще раз и с лету сбил лапой Тиче с ног, покатил по дорожной грязи, подмял под себя.
Вольга, выдернув меч, в два прыжка настиг медведя, ухватил рукоять меча обеими
ладонями и всем своим весом вогнал клинок медведю в спину, в шерсть, под левую лопатку.
Зверь вскрикнул по-человечьи, осел набок, повернув к Вольге узкую морду, и грузно лег на
ламию. Пасть его приоткрылась, дохнув смрадом, проклокотал последний рык, будто дальний
гром, и на Тиче потекла черная, густая медвежья кровь. Вольга схватил медведя за огромную
лапу, не боясь предсмертной судороги, и перевалил его на сторону.
Тиче лежала ничком, вся в грязи, в крови, в перепутанных кольцах длинных волос.
По-волчьи завыв, Вольга подхватил Тиче, ощущая, как страшно и безвольно обвисает ее тело в
его руках, перенес на траву, положил, стал грязной ладонью стирать грязь с ее лица, а потом,
спохватившись, прижался ухом к ее груди и только тогда услышал ровный, спокойный толчок
сердца - будто молотком стукнули в ухо.
С княгиней на руках он бежал по тропе на гору - спотыкался, но не падал, задыхался, но
не останавливался. Он не мог думать, не мог перевести дух, его словно расколола пополам
трещина дикой боли.
Ратники на заставе, побросав дела, высыпали навстречу, перехватили его ношу, положили
на кафтан у костра.
- Что за баба? Откуда? Чего с ней?.. - слышал Вольга, но лишь всхлипывал и мотал
головой.
Расталкивая парней и мужиков, к Тиче пролез Фока, встал рядом на колени. В одной руке
у него был ком мокрого мха, в другой - нож.
- Держи дурня! - рявкнул Фока, и ратники ухватили за плечи и локти Вольгу
дернувшегося к Тиче при виде ножа.
Фока стер корку крови и грязи с губ Тиче, поднес к ним лезвие, подержал, затем
перевернул. Лезвие запотело.
- Дышит, жива, - сказал сам себе Фока. - Ну-ка, все прочь!..
Он начал вспарывать рубаху от горла до подола, разложил ее, обнажив тело, стал
осторожно щупать ключицы, плечи, ребра, живот своими толстыми и, казалось, неуклюжими
пальцами.
- В костях я толк знаю...- бормотал он. - Нет, сломанных нету... Синячища вон,
ссадины, а не пухнет... Может, где что и лопнуло, но без сдвига... Жить будет. Должна
очухаться. Что с ней было-то, сотник? Где ты ее нашел?
- На дороге у медведя отбил, - хрипло ответил немного опомнившийся Вольга. - Чего
она глаза-то не открывает?
Лицо Тиче было измученным, враз истончившимся, бледным. Синие тени лежали в
глазницах.
- Обморок, напугалась, - пояснил Фока. - А кто она?
- Княгиня.
Ратники даже отшатнулись.
- Э... ну-ка давайте все отсюда, - нашелся Фока, прикрывая Тиче разрезанной
рубахой. - Да-а...- он поскреб бороду, разглядывая княгиню. - Ну и дела. Я слыхал, что она
того, блаженная... Убегала из дому, говорят, не раз... Ну и вот.
- Ладно, оставь ее, - сморщившись, сказал Вольга. - Если обморок, то очнется. Иди, а
я посижу.
Ратники, оглядываясь, разошлись. Вольга сходил в избу, принес одежду, сунул под голову
Тиче, укрыл сверху. Потом умылся из бадьи и уселся рядом на полено. В голове было пусто.
Без мысли, без движения он сидел весь день. Отказался есть. Тиче в себя не приходила.
На заставе был единственный конь - старый мерин Воронок. На нем возили воду с
Вишеры. Воронка запрягли в телегу, выбросили из кузова бадью, наложили гору лапника и
сверху устроили княгиню.
- Возьми сопровожатых, - посоветовали Вольге. - Путь неблизкий, ночью поедешь.
- Не надо, - угрюмо отмахнулся Вольга.
По медному от заката склону телега съехала с горы. В сумерках миновали росстань. На
туше убитого медведя уже скакали птицы, какой-то зверек порскнул в кусты. Вольга вытащил
свой меч, обтер о шкуру, сунул в ножны.
Воронок, пугаясь и вздрагивая, робко шел по дороге, тянул телегу. Настала ночь. В
облаках над пармой летела косматая луна. Вольга снова выволок меч и положил рядом с собой.
Он услышал за спиной тихий смех и резко оглянулся, дернув вожжи. Воронок встал.
Тиче сидела в телеге - почти голая в разрезанной рубахе, словно светящаяся во тьме.
Глаза ее сияли. Волосы гривой кудрявились вокруг головы, петлями извивались по плечам, на
грудях. Тиче смеялась, и Вольге стало страшно.
Он нашарил меч, сполз с телеги и попятился.
- Так ты невредима? - хрипло спросил он.
- Конечно, - она кивнула. - Разве же Ош меня обидит? Я его сама позвала.
- Зачем?
- Я - ламия. Меня на гору Полюд не пускает. Я туда попасть могу, только если кто меня
на руках занесет, без меча у пояса. Ты занес.
Вольга молчал, потрясенный.
- Вольга, не ходи в Чердынь, - попросила Тиче и потянулась к нему; кудри посыпались
с голых плеч. - Будь со мной, люби меня всю ночь. Не ходи в Чердынь, там тебя убьют.
- Почему?..
- Там всех убьют. И князя, мужа моего, и княжичей, моих сыновей, и всех ратников, и
монахов, и мужиков, и баб - всех.
- Кто?
- Вогулы. Хакан Асыка пришел и много хонтов привел. Завтра ночью он Чердынь
возьмет.
- Не было вогулов на Вишере...
- Были. Они от заставы за лесами, за скалами прячутся. Вы их не видели. Они вашего
сполоха боятся, хотят Чердынь внезапно взять.
- Так вот зачем тебе на заставу было надо...- без голоса сказал Вольга, взмокнув от
внезапного предчувствия.
- За этим, - согласилась Тиче. - Ведь я же ламия, жена хумляльта. Твоя застава вся
спит непробудным сном. Я ратным людям твоим в котел с пищей дурман бросила. Они и
заснули. А ты не ел.
- Я вернусь... Я разбужу...- тупо произнес Вольга.
- От того сна никого не разбудишь. Под горой семь вогульских косатых богатырей
прятались. И они поднялись на гору, когда все уснули.
- Как же ты могла... любовь мою...- Вольга подавился словами.
- Я люблю тебя, я спасла тебя. Оставайся со мной, Вольга. Со мной тебя никто не тронет.
Ты воеводой русским будешь, а может - князем... А я твоей женой стану, самой лучшей
женой, сладко любить буду, жарко.
Она спрыгнула с телеги и медленно пошла к нему - протягивая руки, покачивая бедрами,
переливаясь блеском в лунном свете, как рыба.
- Не подходи! - крикнул Вольга, выставляя перед собой меч. - Не подходи!..
- Не бросай меня, - заклинала ламия. - Вогулы убьют тебя в Чердыни, вогулы убьют
тебя на заставе, ты не спрячешься от них в парме даже в самую глухую полночь... Не покидай
меня, Вольга...
Держа ламию на расстоянии острием меча, Вольга обогнул ее по обочине.
- Я тоже тебя люблю, Тиче, - с болью сказал он. - И низкий поклон тебе за твою
любовь... Но мне иначе нельзя... Я должен быть на заставе.
- Тебя убьют, если ты зажжешь сполох... Косатые богатыри близко... А ты так красив,
так молод...
- Я молод, да не мальчик... Любовь велика бывает, а жизнь больше... Ты не вздумай
меня останавливать - убью.
Он развернулся и побежал по дороге обратно...
Луна серебрила молодую траву, бревна избушки, брони лежащих людей. Их кололи
спящих, они ничего не узнали, не поняли. Вольга, смятенный, обошел мертвую заставу. Никого.
Он один. И семь косатых богатырей под горой.
Он встал на колени у погасшего, затоптанного костра, достал огниво, начал высекать
искры на сухой мох, что надергал из пазов избушки. Мох задымился, затлел. Вольга плакал. Он
ничего не видел из-за слез, из-за того, что зрачки сжались, нацеленные на крошечные угольки в
моховом комке. И вдруг Вольге показалось, что напротив него, так же на коленях, стоит и
осторожно дует на искры русский воин с усталым, обросшим бородою лицом, в обгорелой
одежде и рваной кольчуге. Вольга почувствовал на своих руках его теплое бессмертное
дыхание.
глава 31. Путь птиц
Глубокой ночью, поднятый с постели, княжич Матвей глядел на сполох с вала
Покчинского острожка. Рядом толпились, гомоня, взъерошенные, полуодетые ратники.
- Закрыть ворота! - крикнул Матвей.
Душа его тихо наполнялась ликованием. Вот он - его первый набат.
Жизнь в Покче тяготила его. Он был уверен, что рожден для подвига. И теперь его
грядущий подвиг глядел на Пермь Великую гневным огненным глазом с вершины Полюдовой
горы и словно выискивал в толпе его, княжича Матвея. Тот, кто зажег сполох, тоже совершил
подвиг. Раз костер поднялся ночью, значит, вогулы подошли к горе вплотную и незаметно.
Следовательно, тому, кто высекал искру, с горы было не сбежать, не спастись. Но такого
подвига Матвей не понимал. После подвига должна быть жизнь - для славы, для следующего
подвига. И если ее не будет, то зачем же подвиг нужен?
Ощетинившись, острог до рассвета простоял словно бы в пустоте. Вогулы не пришли.
Подождав, пока солнце осветит и дальние леса, и Колву, и избенки разросшегося в мирные
годы посада, и толпу посадских, гудящую перед запертыми воротами, Матвей велел ворота
отпереть и запускать народ за стены.
Мужики, бабы, старики, дети повалили в острожек. Они волокли узлы скарба, вели
скотину, телеги везли. Поднялись гвалт и вой, бабий визг, детский плач, ругань воротных
стражников, не пускающих скотину, коровий рев, конское ржанье, безумный собачий брех.
Народ сбился в проездной башне в кучу, с дракой прорывался внутрь и бежал по улочкам.
Матвей с башни брезгливо глядел на эту кутерьму.
- Больно уж людно...- угрюмо сказал стоявший рядом сотник Никита Бархат. -
Скотину поколоть надо было, и все барахло, кроме харча, - прочь...
Матвей молчал, словно не слышал.
- Княже, может, пару десятков ратников со всеми конями
...Поділитися у соцмережах
