Жанр: Фантастика
Охотник за смертью
...ридора.
И сначала конечно просто не поняла, что видит не обычного мальчишку из младших
классов, а страшную сказку. Тем более что в ее возрасте в сказки уже не верят.
А когда подошла ближе, когда разглядела жуткие глаза за вросшими в плоть
стеклами "очков", инстинкт самосохранения дал сбой, вступив в конфликт со
здравым смыслом.
Чудовищ не бывает - в шестнадцать лет это считается установленным фактом. Тем
более не встретишь чудовище среди бела дня, когда кругом, за тонкими дверями, за
стенами классов полно людей, слышны голоса учителей, а на улице шумят машины.
К тому же глупо бежать от ребенка. Даже если он... если у него глаза... и эти
стекла...
Дальше девушка додумать не успела. Она перестала быть собой. А Паук, успевший
освоиться в теле Маринки, в этой девочке чувствовал себя вполне комфортно, и уж
он-то, конечно, вообще ни о чем не думал.
Они поймали друг друга одновременно. Очкарик - школьницу, Паук - Очкарика. Но
тот и не заметил невесомой, липкой сети. Он тянул к себе девчонку, ее дух и ее
тело. И не догадался о подмене, пока Паук не обрубил цепкие когти. Девочка
грохнулась на пол в коридоре, чтобы спустя несколько секунд завопить благим
матом. А Паук, вцепившись в Очкарика, ухнул вместе с ним в темноту.
То, что было потом... Сказать, что Альгирдас смаковал каждый миг этого боя -
значит не сказать ничего. Как давно не было у него такого противника! Тварь,
которую нельзя уничтожить, потому что нельзя уничтожить то, чего нет. Полная
боли и ужаса пустота. И десятки, сотни, тысячи теней - осколки образов, на
которые распалось чудовище. Оно... они, несуществующие, пытались сожрать Паука.
Забрать его жизнь. Но даже то, чего не существует, не способно взять то, чего
нет. Призраки пытались отнять жизнь у мертвеца, более призрачного, чем они сами.
Где-то рядом, но невозможно далеко, заснула прямо на уроке девочка, чья душа
была создана из множества других, слеплена, сложена, как складывают мозаику.
И когда Очкарик, оставив бессмысленно атаковать пустоту, начал развоплощаться,
эта искусственная душа взорвалась, разлетевшись в Нигде, как только что
разлетелось чудовище. И так же, как оно было в каждом из собственных образов, в
каждом из кусочков мозаики был Паук.
Паук Гвинн Брэйрэ. Охотник.
Он гнал свою добычу по фантасмагорической бездне, по жутким тайникам детских
фантазий, по Зазеркалью смерти, по черной, кровавой Стране Чудес. Он, человек,
но в большей степени фейри, чем самые безумные из них, только смеялся, над
попытками жертвы, найти убежище в изнанке Невер-невер-Лэнда. Бедное чудище,
обреченное существовать в фантазиях смертных, разве знало оно, что такое
настоящее безумие, что такое настоящий страх, настоящая смерть - безумие, страх
и смерть бессмертных.
И Паук поймал его - тысячи Пауков, поймали тысячу чудовищ, тысячей коконов
свернулись нити паутины.
Под крышей сторожевой башни Альгирдас вздохнул и открыл глаза, дивные глаза
цвета густеющей, темной крови. Он улыбался. И Орнольф отвернулся, чтобы не
видеть этой улыбки.
Паук ел. Он поймал добычу и теперь поедал ее со свойственной паукам жестокой
неторопливостью.
Орнольф даже наедине с собой не назвал бы любимого нелюдем. Но все же... все же
каждый раз, когда приходилось ему видеть, что делает с жертвами его Эйни, его
черноголовая злая птаха, датчанин спрашивал себя: не лучше ли было подарить ему
смерть тысячу лет назад? Настоящую, окончательную смерть, о которой Хельг так
просил тогда.
Маришке, надо сказать, стоило некоторого усилия, осознать, где она находится и
что происходит. Не так это просто, как кажется: проснуться от школьного звонка,
увидеть вокруг целую толпу одноклассников, неожиданно знакомых, хотя, вроде бы,
никогда в жизни не приходилось с ними встречаться, и вспомнить, кто эти детишки,
и почему она здесь.
Складывая книги и тетрадки, Маришка оценивала ситуацию. То, как на нее смотрели,
как с ней разговаривали, тот факт, наконец, что за одной партой с ней сидел
симпатичный и хорошо одетый парень - все говорило о том, что образ они с
Альгирдасом создали удачный. Уж конечно популярность лучше, чем положение
отщепенца. Особенно в школе. Угу... только есть очень хочется. А впереди еще три
урока. И главное, дальше-то что?
А дальше был школьный коридор, залитая светом рекреация, и красивый, вызывающеяркий,
рыжеволосый великан, на которого, позабыв дышать, глазели все девчонки и
случившиеся поблизости учительницы.
- Привет! - пророкотал Орнольф, подходя к Маришке и забирая у нее сумку с
учебниками. - Пойдем.
Маришка взглянула на них с Орнольфом сквозь призму уходящих шестнадцати лет и
несказанно загордилась. Собой. Взглядами со всех сторон. Тихим шепотом за
спиной.
Впрочем, она и в свои девятнадцать с большим удовольствием прогулялась бы под
ручку с таким потрясающим парнем, и немало радости доставили бы ей косые взгляды
завистниц.
А вот представить себя под руку с Альгирдасом почему-то не получилось. Хотя
Маришка попробовала. Да. Но тут воображение отказывало.
- Голодная? - поинтересовался Орнольф.
- Ужас! - призналась Маришка. - Слона бы съела.
- Ну, слон - не лучший вариант.
Он забрал в раздевалке ее дубленку, помог одеться. А Маришка только головой
изумленно встряхивала - никак не могла совместить в одной реальности Орнольфа:
рыжего, большого, красивого, волшебного, - и обычную школу: грязный пол, никогда
не мытые окна, гардеробщицу в спортивном костюме, глазевшую на датчанина с
нескрываемым изумлением и почти детским восторгом. Наверное, войди в школьные
двери настоящий африканский лев, он и то смотрелся бы здесь более естественно.
- Что-то я недодумал, - пробормотал Орнольф, машинально поправляя Маришке
воротник.
Она почувствовала себя маленькой. Пятилетней. Как будто старший брат помогает ей
одеться, чтобы отвести в детсад. И вдруг, неожиданно для себя, разревелась,
уткнувшись лицом ему в грудь.
- Маленькая, - Орнольф нисколько не растерялся, не удивился, просто обнял ее и
погладил по голове. - Маринка, девочка моя хорошая...
Заливаясь слезами, чувствуя себя так, как будто в слезы превратилась даже ее
душа, Маришка только сильнее вцепилась пальцами в мягкую кожу его куртки. Ей
хотелось, чтобы ее утешали, чтобы о ней заботились, чтобы... волшебство осталось
навсегда. Она боялась открыть глаза и снова увидеть грязь и людей, и этот
ужасный спортивный костюм на тетке в раздевалке, и мертвый свет люминесцентных
ламп, и заплеванные зеркала...
Она хотела снова стать маленькой.
А Орнольф взял ее на руки и унес.
Он, наверное, был единственным в мире мужчиной, не теряющимся при виде
неожиданных женских слез.
- Тебе только кажется, что ты снова осталась одна, - сказал он позже, в машине,
когда Маришка перестала плакать и только всхлипывала и сморкалась иногда. - Если
прислушаешься к ощущениям, ты почувствуешь ниточку, паутинку у своего сердца. Мы
оба теперь связаны с тобой, - Орнольф достал платок, и стер с ее лица остатки
слез. - Что с твоим братом?
- Он военный, - тихо ответила Маришка, - мы даже не знаем, где он служит.
Столько секретов... мама с папой вообще ничего не знают ни про Сашку, ни про меня.
Мы их обманываем, обманываем - и так всю жизнь. Они думают, что я - обычная
студентка... так ругались, когда я сказала, что перевожусь в ИПЭ. Как же, стоило
поступать в университет, чтобы закончить не пойми что. Орнольф, зачем я вам?
- Помимо того, что ты прирожденный маг?
- Да. Я же не одна такая...
- Такая - одна, - серьезно ответил Орнольф.
Машина бесшумно тронулась с места, выруливая со стоянки у школы.
- У тебя очень необычная судьба, - мягко продолжил датчанин, - и тебе многое
предстоит сделать. Хельг объяснит лучше, чем я, он во всем этом живет, а мне
ближе смерт... люди.
- Не надо про Хельга, - попросила Маришка, съеживаясь в кресле.
Почему-то напоминание об Альгирдасе - о Пауке - вызвало в памяти образ холодной
серебряной статуи. Неживой. Равнодушной. Слишком красивой, чтобы быть настоящей.
Слишком красивой, чтобы иметь сердце. Сейчас, рядом с Орнольфом, спокойным и
заботливым, понимающим даже то, что не было сказано, невозможно оказалось
подумать о холодном, безжизненном серебре.
- Он такой же человек, как ты или я, - серо-зеленые глаза смотрели с
сочувствием, - в это трудно поверить, но это правда.
- Сколько тебе лет? - вырвалось вдруг у Маришки.
- Тысяча сто тридцать четыре.
Это было сказано спокойно, легко, так говорят "тридцать" или "сорок". Даже
"сорок пять" уже произносят с другой интонацией. Это было сказано спокойно и
легко, но свалилось на Маришку как тяжелая пуховая перина. Стало нечем дышать и
от тяжести понимания, понимания того, что это - правда, зазвенело в ушах, как
перед обмороком.
- А-а... - она потерла руками виски, поморгала, несколько раз глубоко вздохнув.
Вроде бы стало легче. Орнольф смотрел вперед, на дорогу, где почему-то не было
ни одной машины. - А Альгирдасу? - вяло спросила Маришка.
Датчанин покосился на нее и улыбнулся незнакомой, какой-то печальной улыбкой:
- Двадцать, - ответил он тихо, - Хельгу навсегда двадцать.
Дальше ехали молча. Город был незнакомый, но почти сразу Маришка припомнила, что
так и есть - она не дома, и вообще не на Урале. А Орнольф очень скоро вырулил на
бездорожье и понесся, как по ровному, там, где не то, что на легковушке - на
танке не проедешь. Как в рекламе, честное слово! Ну, в той, где парень везет
девушку из Москвы в Питер чуть не за полчаса. Не в том смысле, что он ее везет
по буеракам и через лес, а в том, что тоже быстро.
И еще Маришку наконец-то накормили. В каком-то поселке, невесть откуда взявшемся
среди пустынной, заснеженной равнины. Людей там почти не было, зато был
ресторан... ну, или как сказать? Трактир? Да, пожалуй, последнее определение
вернее.
- Так и пойдешь? - поинтересовался Орнольф, когда Маришка, подпрыгивая от
нетерпения, завозилась, расстегивая ремень безопасности. И повернул зеркальце
заднего вида.
Зареванная физиономия с опухшими глазами-щелочками определенно не подходила для
выхода на люди. Пусть даже и в забытой богом деревне. И хотя Маришка успела уже
до деталей понять смысл выражения: "кишка кишке бьет по башке", ей пришлось
запомнить еще один урок "быстрого" волшебства. Впрочем, это было даже интересно.
Как обычно, с Орнольфом.
- Дай волю воображению, - посоветовал он, рассеянно наматывая на палец длинную
рыжую прядь. Маришка невольно загляделась, как неяркое солнце играет с огненными
волосами. - Дай волю желанию, - мурлыкнул Орнольф, - улыбнись и вложи в улыбку
капельку тэриен... Это так же как вкладывать цуу в жест. Воображение, желание,
вера... Мм? - и он сам улыбнулся так, что воображение и желание даже не стали
спрашивать Маришкиного согласия на то, чтобы освободиться.
Она, правда, не зря называла себя практикующей ведьмой и успела направить поток
силы в нужное русло. Улыбнулась и почувствовала, как лицо преображается. И не
только лицо. Из машины Маришка выплыла королевой. Осанка, походка, взгляд...
Магия, блин! А может, не в магии дело? Олег... он всегда говорил ей:
- Просто выпрямись и подними голову, смотри на всех сверху вниз, остальное
приложится.
Тьфу ты! Не говорил он такого. Но мог бы сказать, если бы Маришка его не
придумала.
А навстречу им с Орнольфом вышел сам владелец, "хозяин" - с датчанином
поздоровался за руку, Маришке поклонился. И забегали вокруг, засуетились,
потащили блюда одно за другим, одно другого вкуснее, причем о большинстве из них
приходилось раньше только слышать или читать.
- Слона будешь? - с усмешкой поинтересовался Орнольф.
- Иди ты!
- Как хочешь. Но вообще-то, для друзей Паука здесь не то, что слона - игуанодона
приготовят.
- Он так популярен?
- Игуанодон? Не очень. Хранить эту гору мяса негде, а спрос невелик...
- Паук! - резче, чем хотела, уточнила Маришка.
- А-а. Разумеется. Звезда первой величины. Он, видишь ли, даже для фейри уже
ненормально красивый парень, а этот народец тяготеет ко всему красивому. Ты же
не об этом хотела спросить?
- Об этом тоже.
- Ну-ну, - Орнольф потягивал сок.
- Он ведь убил Очкарика, да?
- Убил, - кивнул датчанин. - И съел. Ты еще и поэтому такая голодная - ваша с
Хельгом связь окончательно разорвалась, как раз когда он... проголодался. Сильно.
Ладно, дальше можешь не спрашивать, - рыжий усмехнулся, - говорить за едой,
вообще, моветон. Дальше я сам расскажу. Во-первых, Очкарика больше нет, и те
люди, чья фантазия позволяла ему быть, начисто о нем забыли. Во-вторых, если
вдруг заведется в чьих-то головушках мысль еще о каком-нибудь чудище, вместе с
этой мыслью заведется и уверенность в том, что на всякое чудище есть герой. Где
одно, там и другое - теперь только так.
- Спайдермен? - пробубнила Маришка с набитым ртом.
- Спайдербой... Да нет, скорее уж, Баффи Истребительница Вампиров, - сообщил
Орнольф, демонстрируя познания в неожиданных для Маришки областях. - Вы ведь
вдвоем охотились на Очкарика, и Хельг вплоть до последней секунды пребывал в
женском теле, сначала - твоем, потом той девочки, - рыжая голова неопределенно
качнулась, словно "та девочка" сидела здесь же, в зале. - Без тебя все было бы
куда сложнее.
- Я все равно так ничего и не поняла.
- Поймешь еще. Не спеши, ты с нами надолго.
Орнольф призадумался, как будто прислушался к себе, взгляд стал рассеянным.
Минуту спустя он медленно кивнул.
- Хельг говорит, что тебе следует появиться в институте и доложить о проделанной
работе. Пусть тебе оформят бессрочную командировку. Нам предстоит большое
путешествие, понадобится множество документов и будет проще, если их оформлением
займется твое начальство. Если они не пожелают, я, конечно, сделаю все сам, но
Хельг настаивает на добровольном сотрудничестве. На добровольном сотрудничестве
института с нами, - Орнольф криво усмехнулся. - Он такой милый, когда решает
побыть лояльным к людям. Что ты рассказывала о нас?
Маришка чуть не подавилась.
Потом подумала, что никогда и не надеялась скрыть свою шпионскую деятельность, и
пожала плечами:
- Все рассказывала. Меня спрашивали, я отвечала. Интересовались в основном твоей
магией.
- Чародейством, - поправил Орнольф, - твоим, в том числе.
- Ну... да. А еще: куда я исчезаю каждый день. Но чародейством больше. Даже
диктофон зачаровали - то, что ты объясняешь, записывать. Только все равно ничего
не получилось.
- Это я знаю, - кивнул датчанин, - Хельг новую магию увидел и очень
заинтересовался. Расплел заклинание раньше, чем я его за руку поймал. Он вообще
любопытен сверх всякой меры. Ладно, значит, твои командиры знают, что ты уходила
в преддверие Лаэра? Волшебной страны, - перевел он в ответ на красноречивый
Маришкин взгляд. - Лаэр - середина, центр, основа...
- Вообще-то, мне казалось, что я ухожу в астрал в физическом теле, - вежливо
сообщила Маришка.
- Ага, - странным тоном произнес Орнольф. - Ясно. Понятно. Астрал. Ну... а что?
Тоже вариант.
ГЛАВА 4
Представления Хельга о добровольном сотрудничестве со смертными как всегда были
довольно расплывчатыми. "Они не должны мешать нам, а мы - им". Чем-чем, а
сотрудничеством такое положение дел можно назвать в последнюю очередь. Орнольф,
впрочем, уже привык правильно толковать распоряжения Паука. Тот, в конце концов,
обычно знал, что делал. Точнее, знал, чего хочет, оставляя реализацию на
усмотрение датчанина. И конечно Хельг был прав, утверждая, что для блага Марины,
лучше будет сохранить добрые отношения с российскими охотниками. И был не прав,
когда полагал себя виноватым в том, что отношения эти стали несколько
напряженными. Не понимает Паук и никогда не поймет, что нынешние смертные - из
тех, кто хоть сколько-то причастен к тайнам - не держат на него зла. Потому что
не считают человеком.
Разве можно обидеться на дождь, на грозу, на наводнение?
Разве можно обидеться на Паука Гвинн Брэйрэ?
Отвратительно! Но в конце концов Хельг сам когда-то позволил людям возвести себя
в ранг божества. И людей тех давно нет, и памяти о них не осталось, а прежнее
отношение сохранилось, и тут уж ничего не поделаешь.
Паук хандрил.
Пока Орнольф следил за тем, чтобы Марину никто не обидел, чтобы никто ее не
обманул, не задурил девочке голову больше, чем можно позволить, Хельг предавался
одному из самых мрачных своих пороков: сидел в одной из гостиных Воратинклис, с
ногами забившись в кресло, и тупо смотрел в окно.
Не потому, что отключился, разбросав над миром безразмерную паутину - хотя без
паутины, конечно, не обошлось, - а потому что трусил отчаянно.
- Я побоюсь немножко, - почти просительно сказал он Орнольфу, - а потом все
сделаю.
Ну, как ему отказать?
Бояться-то Хельг боялся, однако свою часть работы выполнял не хуже, чем всегда.
Вычислял места предполагаемых прорывов. Собирал бесчисленные слухи, бродящие
среди фейри. Делал все, чтобы они с Орнольфом - и, естественно, его охотники -
оставались хоть на полшага впереди потерявших всякий страх монстров. А также
присматривал за змеевым сыном, безуспешно пытаясь предугадать его действия.
Таких серьезных дел, как то: , что планировалось в Поташках, пока не
предполагалось. И слава богам, потому что стоит вспомнить, как позорно упустили
целую стаю инфернальных созданий, чтобы пропало всякое желание затевать еще одну
большую охоту. Ну, ладно... нет большого позора в том, чтобы поддаться эмоциям и
спасти нескольких смертных ценой проваленной операции. Для Хельга - нет.
А Орнольфу впредь наука: крепче надо держать Паука за лапы, когда он рвется
донкихотствовать.
Удержишь его, как же!
В таком ракурсе мысль о том, что вот прямо сейчас Хельг, съежившись от страха,
тихий-тихий, сидит дома, даже как-то грела. По крайней мере в таком состоянии он
не натворит ничего... непоправимого.
Ага! Если не считать его последней стычки по дороге в Поместье. В одиночку
против пятерки демонов. Мальчик пытается лечить раненое самолюбие - это вполне
понятно, но почему за счет нервных клеток Орнольфа?! И главное, каким образом
убийство демонов поможет ему адаптироваться среди людей?
Но конечно логику Паук оставляет на откуп Молоту Данов.
Он боится жить среди смертных. Боится мира, о котором ничего не знает; людей,
которых представляет себе только по книгам; техники, с которой почти не
приходилось сталкиваться. Непостижимой для него паутины правил, документов,
обязательств, запретов и моральных норм. Доброе дело, ничего не скажешь, пленить
в Волшебной стране беззаботного и гордого фейри и вышвырнуть, как есть, на улицы
мегаполиса.
Сколько он там протянет? Две минуты? Пять? Может быть, четверть часа?
На этом месте размышлений Орнольф обычно обрывал себя и сам себе делал выговор.
Потому что, во-первых, кое-что о мире людей Хельг все-таки знал. В чем-то
разбирался получше самого Орнольфа: машину, например, водил как бог и даже,
кажется, получал удовольствие от процесса. Во-вторых, не настолько уж он был
беспомощен. Просто Орнольф так свыкся со своей ролью опекуна, что перестал
разделять мнимые и реальные слабости Паука Гвинн Брэйрэ. И вообще, если уж на то
пошло, начинать следует с того, что они не виделись уже целый месяц. Просто - не
виделись. Это, не говоря о том, что предыдущий месяц тоже не располагал к
общению. Хельг был далеко, был очень занят, а та часть его души, которая
оставалась в теле, она частью и была. Тень. Эхо. Не человек - заводная кукла,
запрограммированная на выполнение ряда действий, создающих видимость живого,
разумного существа.
Казалось бы, велик ли срок в восемь недель для тех, у кого впереди вечность? Но
вкусить вечности им еще не довелось. А за полсотни лет, прошедших с того дня,
как Орнольф отыскал Паука в замке в Карпатах, они не успели даже привыкнуть к
тому, что снова вместе. Да что там - привыкнуть, если одна мысль о том, что
столетия одиночества остались в прошлом, заставляла глупо и счастливо улыбаться.
Случалось, что Орнольф просыпался и обнаруживал Хельга в своей спальне. Тот
всегда сидел в одном и том же кресле, не двигался и смотрел не мигая. А встретив
взгляд датчанина, тихо вздыхал:
- Я тут подумал, а вдруг тебя нет... пришел проверить.
Смешно сказать, но за все эти годы, за полстолетия, они ни разу не расставались
дольше, чем на несколько часов. Потому что Орнольф тоже боялся. Это Хельг
никогда не скажет: "мне было страшно", он говорит: "я подумал, а вдруг..." Орнольф
боялся и признаваться в этом не считал зазорным. И после его "мне страшно"
следовало то же самое: "а вдруг тебя нет".
Что ж, мысли, может быть, и не самые достойные - такие мысли пристали скорее
женщинам, нежели мужчинам и бойцам, - однако нужно мириться с ними. Этот страх,
холодные всплески воспоминаний, леденящее "а вдруг" - суть неизбежная плата.
Орнольф платит за предательство и за то, что не считал себя предателем. А Хельг
- за гордость, переросшую в гордыню.
И теперь уже восемь недель не кажутся смешным сроком. Право же, этот срок ровно
на семь недель и шесть дней длиннее, чем хотелось бы.
Отсюда и беспокойство обо всем, вообще обо всем, что может случиться с
неугомонным Пауком. А между тем по здравому размышлению становится ясно, что не
грозит ему ничего страшнее легких недоразумений с полицией. И то, что Хельг
позволяет опекать себя - удобная иллюзия, полностью устраивающая их обоих.
Практика же показала, что с большинством своих проблем Паук способен справиться
самостоятельно. А когда не способен - вспоминает о праве сильного и опять-таки
справляется.
М-да. Только в тварный мир он предпочел бы все-таки не ходить.
Однако деваться некуда. Хельгу нужна Марина, нужен ее создатель, нужно
поддерживать с девочкой постоянный контакт, для чего желательно быть с ней
рядом. А смертной не место на Меже. Даже если она очень необычная смертная.
Люди, повадившиеся забредать на границу Волшебной страны, не живут долго.
В лучшем случае они умирают, в худшем - сходят с ума. Вот и получается, что раз
уж Марине нельзя уйти к Пауку, Пауку следует уйти к Марине.
"...я побоюсь немножко, а потом все сделаю..."
Он сделает. В этом Орнольф не сомневался. Но сама мысль о том, что Хельг, его
бесстрашный и раздражающе гордый Хельг, признается в том, что боится, заставляла
усомниться в правильности их затеи.
А выправление необходимых бумаг для Маринки, как выяснилось, могло растянуться
чуть не на полгода. Непонятно, почему так долго, но вникать еще и в это Орнольф
не собирался. Скрепя сердце, он прибегнул где к чарам, где - к принуждению, а
где к подкупу, чтобы как можно скорее завершить бесчисленные бюрократические
процедуры. В итоге все решилось за месяц. Орнольф немедленно связался с Хельгом,
чтобы доложить о готовности, а заодно со всей возможной мягкостью и
настойчивостью вывести Паука из хандры, а Хельг ответил весело и нагло. Как
всегда. Как будто не прятался неделю от всего неволшебного мира.
- У Олега Змеевича бо-ольшие проблемы, - сообщил он, закуривая, - больше, чем у
меня. А вообще-то, знаешь, рыжий, смертные куда забавней демонов. Скучно нам с
тобой не будет.
И от многообещающей паучьей ухмылки у Орнольфа заныло под ложечкой.
Маришка об этом заявлении Альгирдаса не знала. А если бы знала, - подписалась
под последней частью, не задумываясь. Для нее со сдачи сразу двух сессий
началась новая жизнь. Снова. Второй раз за полгода. И определенно это была еще
одна ступенька вверх. Хотя когда ей предложили учиться в ИПЭ, казалось, что
ничего более фантастического просто не может случиться.
Сейчас же в ее сумочке лежал новенький загранпаспорт и визы на длительное
проживание во всех странах мира... о многих из них, надо сказать, Маришка даже не
слышала никогда. А сама она походкой королевы шествовала через просторный зал
аэропорта под руку с парнем, на которого оглядывались все без исключения.
Женщины смотрели с восхищением, мужчины - с легкой завистью, а он и внимания ни
на кого не обращал. Ну, и Маришка тоже. Не обращала. Однако все подмечала:
каждый взгляд, каждый вздох, чуть ли не каждую мысль - благо, понять, о чем
думают люди, глядя на Орнольфа было не так уж трудно.
А когда-то ей казалось, что слова насчет того, что при чьем-то появлении
наступает мертвая тишина - поэтическое преувеличение.
Как же! Сейчас они с Орнольфом оказались именно в такой ситуации, и Маришка
наслаждалась всеобщим вниманием. Пусть даже ей его почти и не досталось - все
пришлось на долю рыжего датчанина, такого красивого, стильного, такого...
нездешнего, что казалось, даже Альгирдас потерялся бы рядом с ним.
Но это, конечно, только казалось.
Орнольф был красивым и стильным, Паук - прекрасным и безупречным. Орнольф был
нездешним, Паук - потусторонним, Орнольф... он был. Вот под пальцами рукав его
куртки, а если протянуть руку, можно дотронуться до волос, собранных в рыжий как
у лисицы хвост, и еще Маришка знает, что на ладонях его жесткие мозоли.
А Паук - Паука не было. Только образ, игра света и тени, узоры мороза на стекле,
солнечный зайчик, снежинка на горячей ладони. Нечто неощутимое, неуловимое,
невозможное.
Жаль, конечно.
Но никто ведь не сказал, что чудеса закончились, правда?
Чудеса и впрямь не закончились. Они продолжились в виде личного самолета,
обставленного так, как, наверное, обставляются гостиные в пресловутых "лучших
домах". Не то, чтобы у Маришки был большой опыт по части этих самых гостиных,
она просто не представляла, что бы такое нафантазировать, чего не хватает в
салоне. Там обнаружилась даже серебряная посуда, тисненая кожа на стенах и
креслах и мебель с инкрустациями. Коренная уральская жительница во всяких там
яшмах-агатах и прочих змеевиках не разбиралась совершенно, зато опознала
слоновую кость. Даже успела погордиться собой, прежде чем Орнольф сообщил, что,
вообще-то, это не кость, а обработанные перья какой-то там волшебной птицы. То
есть Орнольф-то сказал, какой именно, но Маришка все равно не взялась бы
повторить. Прежде чем такое выговаривать, следовало научиться завязывать языком
вишневые черешки.
Орнольф, когда она эту мысль озвучила, похмыкал и сообщил, что
...Поділитися у соцмережах
