Жанр: Фантастика
Охотник за смертью
...ы - прирожденный
маг, ты можешь стать чародейкой, и у тебя есть все, что требуется для
заклинаний. Есть твоя собственная Сила, она называется цуу, и пользоваться ею
куда удобнее, чем заимствованной, хотя бы потому, что не приходится каждый раз
перебирать каталоги Сущностей, выискивая нужные тебе характеристики. Некоторые,
особо могущественные чародеи, только цуу, бывало, и обходились, - он снова
посмотрел на Альгирдаса и улыбнулся. - К счастью для нас с тобой, Марина, эти
чародеи давно предпочли теорию практике. Нормальные же люди, черпая могущество в
себе, не пренебрегают все же той самой, третьей точкой опоры. И падают гораздо
реже.
- Пфф, - по-кошачьи донеслось со стороны Хельга.
- Но эта точка, - невозмутимо говорил Орнольф, - не эмоциональное состояние
чародея. Эмоции нужны лишь для того, чтобы выпустить воображение из устоявшихся
рамок. А опираться нужно на поддержку своего покровителя. Я помню, было время,
когда покровителями выбирали богов. Потом боги стали демонами, и по
недоразумению в покровители чародеев попали христианские ангелы и разные мелкие
духи. Со временем имена и образы тех, к кому взывали во время плетения чар,
превратились в полную бессмыслицу, а там и чародеи повывелись. Но если выбрать
правильно, если чувствовать за собой реально существующую силу, ты получишь не
только опору, но и помощь, в случае необходимости. Взывать, кстати, можно, к
кому угодно. Хоть к любимому актеру, хоть к фикусу в кадке, при условии, что ты
питаешь к нему сильные чувства. Лучше любовь, но и ненависть тоже подойдет.
Маришка моментально перебрала в памяти все комнатные цветы, в изобилии
разводимые матушкой, и ненавидимые всеми остальными членами семьи. Потом
переключилась на музыкантов. С музыки съехала в кино. Задумалась о политике...
Глава МЧС, ей-богу, показался подходящей фигурой. В конце концов, ИПЭ -
структура МЧС: на кого и молиться, как не на собственного министра?
- И кто твой покровитель? - на ответ Маришка не рассчитывала - дело-то, по сути,
довольно интимное, но нужно же было отвлечься от министра. Невозможно ведь даже
представить, как это она будет проводить ритуал, мысленно обращаясь за
поддержкой к легендарному генерал-полковнику.
- А разве это не очевидно? - удивился Орнольф. - Мой могущественный покровитель
сейчас прожжет глазами дырку в книге. Хельг, ты действительно читаешь "Библию
юниксоида" или просто держишь ее вверх ногами?
- Кто-о?! - Маришка уставилась на Альгирдаса. - Правда, что ли?
- А я знаю? - тот захлопнул толстенную книгу. - Если рыжий на меня и молится,
мне-то он об этом не докладывает.
Не стоило его злить. Это Маришка уже знала. Но тут не удержалась от вопроса,
причем вполне искреннего, нисколько не имея в виду глупо пошутить или сказать
гадость:
- Орнольф, ты поэтому сказал, что фикус тоже сойдет?
Издав странный звук, Альгирдас выронил справочник. В огромных глазах его
изумление мешалось с сомнением. Он перевел беспомощный взгляд с Маришки на
Орнольфа и тихо, жалобно спросил:
- Я все правильно понял?
Орнольф, сжав губы, сверлил взглядом пол, стараясь дышать глубоко и ровно. Он
силился заговорить, но что-то мешало ему выдавить хотя бы слово.
- Рыжий... - неуверенно позвал Альгирдас.
И это стало последней каплей.
Маришка впервые увидела, как Орнольф смеется. Хохочет. Плачет от смеха.
Громыхает, как сходящая с гор лавина.
Ой, мамочки! Ей захотелось спрятаться, чтобы волна заразительного, огненнорыжего
веселья не смела ее вместе со стеной.
- Никогда еще... - великан задохнулся и замотал головой, силясь справиться с
приступами смеха, - никто... не сравнивал Хельга с фикусом... Эйни...
- Заткнись!
- Никто и никогда еще не терял голову от любви к фикусам. Я же говорил тебе, она
привыкнет.
- Заткнись! Тин асву!* [[28 - Ослиная задница]]
Нерешительно, опасаясь привлечь к себе лишнее внимание, Маришка покосилась на
Альгирдаса. Он уже злится? Орнольф успеет, если что, остановить...
Паук свернулся в своем кресле, кусая нижнюю губу и изо всех сил обхватив руками
колени. Поймав взгляд Маришки, он слабо застонал и ткнулся в колени лбом,
вздрагивая от смеха.
- Рыжий... сделай что-нибудь... с этим. Я же... злой. Я...
- Страшный! - грохотал Орнольф. - Свирепый и беспощадный! Ты непременно сотрешь
нахалку в порошок. Непременно. Только попозже, да?
- У-у-у... Ненавижу!
- Моя мама, - пробормотала Маришка, не зная, что сказать и как его утешить, -
моя мама вполне способна потерять голову из-за фикуса.
Альгирдас всхлипнул и исчез. Вместе с креслом.
Адаптационный период закончился.
В охоте на Очкарика Маришка, как ей и было обещано с самого начала, выступила в
качестве приманки.
Она поняла, насколько важными были те две недели, когда Альгирдас готовил ее к
первому выходу "на сцену". Поняла и разглядела, что пряталось за
снисходительными шуточками Орнольфа, за беспомощной злобой Паука, за декорациями
дурацких ситуаций, в которых он оказывался так часто. Развенчание идеала
произошло стремительно и неотвратимо прямо у нее на глазах. И это тоже не было
игрой. Это было одной из граней их жизни - гранью, которую Маришке разрешили
увидеть и понять, в меру малого ее разумения.
Ее научили защищаться. От Альгирдаса. От Паука. И только потом позволили его
увидеть.
Больше не было места дурашливости, злым и язвительным замечаниям, шутовским
выходкам. Этот парень, этот Паук, серьезный и внимательный, казался старше, чем
выглядел, и терпеливо, - так же терпеливо, как Орнольф, - объяснял Маришке, что
она должна делать.
И ничуть не сердился, когда у нее получалось с первого раза. И когда не
получалось с десятого, не сердился тоже.
За то время, пока Маришка привыкала, пока Орнольф учил ее сосуществовать с ними,
Альгирдас проделал всю подготовительную часть работы. Как он это сделал, когда
успел - он не рассказывал. Но теперь Маришка часами просиживала между двух
зеркал, глядя, как ее отражение сменяется все новыми и новыми лицами.
Девчонка. Школьница. Выпускной одиннадцатый класс. Несколько минут глядя на
каждую из них, Маришка вслушивалась в их мысли, узнавала о проблемах, пыталась
всей душой понять их переживания - такие детские, нелепые, порой, раздражающие.
Она не знала, где взял их всех Альгирдас. Знала лишь, что эти девочки существуют
в реальности, ходят в школу, учатся - кто лучше, кто хуже, - и почти все,
разумеется, прогуливают уроки. Ну а кто, скажите, в одиннадцатом классе,
посещает все без исключения занятия?
Паук хотел, чтобы она хоть на несколько секунд становилась каждой из этих
девочек. Входила в образ, как актриса, или хотя бы пыталась это сделать. Но
поначалу было страшно тяжело. Маришка была безудержной фантазеркой, играть
умела, но только и исключительно свое, в собственной голове рожденное. А девочки
эти, обычные школьницы, они были ей настолько неинтересны и непонятны, что
отождествить себя хотя бы с одной из них казалось невозможным.
Тем более что в глубине души Маришке совсем не хотелось возвращаться в школу,
пусть даже в воображении. Давно забытое ощущение зависимости, тягостной и
неподъемной зависимости от всех - учителей, завучей, родителей, вообще
взрослых, - вспоминалось раньше, чем приходило на ум что-нибудь хорошее. Эти
бедные девочки, потенциальные жертвы Очкарика, таскали на себе колодки, которые
Маришка с радостью сбросила два года назад. И снова совать шею в ярмо - увольте!
Даже ради спасения невинных жизней.
Разумеется, она никогда бы не сказала этого вслух. Она, в общем, даже думала
иначе. И чтобы спасти этих девчонок, - ну, или ради того, чтобы поймать
Очкарика, - готова была на многое. Просто... не получалось. Никак. Ладно еще хоть
Альгирдас, тасовавший образы в зеркалах, не торопил ее и не упрекал, и даже
почти ничего не советовал.
Пока однажды, поглядев в веселые глаза худенькой блондинки, Маришка вдруг не
улыбнулась ей в ответ. Девчонка только что вдрызг разругалась с директором, но
была по этому поводу абсолютно и полностью счастлива. Школа ее не беспокоила.
Гнев родителей не беспокоил. Оценки - вообще не трогали. На все это были свои
причины, но в них Маришка не вникала, а просто обрадовалась, потому что веселые
бубенцы в душе незнакомой пока блондинки вызванивали такой знакомый гимн
безбашенности!
И тут же - она даже вздрогнула от неожиданности - как будто холодные руки легли
на плечи, и холодом объяло сердце, и Альгирдас, искоса взглянув на нее,
улыбнулся:
- Не бойся.
На миг, короче вдоха, он оказался рядом, очень близко - ближе, чем воздух, чем
собственная кожа... как будто Маришку окружила его душа, прохладный ветер,
гаснущая искра улыбки.
Наваждение прошло раньше, чем Маришка успела прислушаться к себе. Мгновенно
сменилось печалью и глубоким, темным одиночеством. Тем более тяжким, что оно
оказалось привычным - страшное, безысходное одиночество любого человека от
рождения до смерти.
Невольно съежившись, она потянулась рукой к Альгирдасу, больше всего на свете
желая прикоснуться к нему, снова оказаться в центре холодного вихря его души. Но
Паук мягко отстранился, качнул головой:
- Продолжай, Маринка, дальше будет легче.
Он знал, о чем говорил.
Это была странная работа, и чувства странные. Образ за образом оставляли оттиски
в памяти Маришки, смешивались с ее чувствами. И всякий раз, как сживалась она с
очередной картинкой в зеркале, холодный ласковый ветер окружал ее все ощутимей,
бился в сердце, наполнял легкие, проникал в нее. В тело, в мысли, в душу.
Холодный, он согревал, был теплее солнца и нежнее шепота, и очень скоро сама
мысль о том, что это может закончиться вызывала приступ неподдельного, смертного
ужаса.
- Молодец, девочка...
Слова им были не нужны, Маришка уже и так знала, что она должна делать дальше,
чего ждет от нее Альгирдас, и как поступит он сам. Но его похвала и его голос,
волшебный, певучий голос, добавили в прозрачный холод каплю яркого тепла. И это
было прекрасно!
Пока не началась лепка образа.
Кто придумал слова, Маришка не могла бы сказать. Может быть, она перевела в них
свои ощущения. Может быть, приняла название Альгирдаса. Да, пожалуй. Сама бы она
назвала это иначе: прокрустовым ложем, или еще как-нибудь. Как-нибудь так, чтоб
ясно было, что же делал с ней Паук, что делали они вдвоем... Не с ней. Друг с
другом. С теми бесчисленными слепками чужих душ, что комком разноцветной мастики
упали им в руки. Горячие... Раскаленные! И если бы не холод - искристый,
пронизанный солнцем холод вокруг, Маришка сгорела бы, когда мастика превратилась
в кипящую лаву.
Из множества образов нужно было слепить один - один, который включал бы в себя
все и был при этом живым, естественным, настоящим, как созданная богом душа.
Альгирдас делал это. Горел в живом пламени, усмирял его, заставлял покориться,
вылиться в готовую форму, в сосуд, которым и была Маришка. Ей нужно было просто
ждать, терпеть, сжав зубы, пока лился в нее жидкий огонь, пока кровь вскипала, а
легкие покрывались раскаленной шершавой коркой. Просто ждать. Просто потерпеть
немного. Пауку стократ труднее, чем ей - и больнее, и хуже. Да. Это и есть
настоящая магия. Чары... Орнольф называет это чарами. Вера - тиски, воля - тигель
в тисках, и образы льются в него расплавленным золотом.
Обжигают. Господи, нет больше сил терпеть! Невозможно больше терпеть!!! И к Богу
взывать бессмысленно... К Богу - бессмысленно.
Третья точка опоры в основании чар - Покровитель. Не только поддержка, но и
помощь. Ну, так помоги же, помоги, если можешь!
Маришка уверена была, что взывает к божеству. Имени его она не знала, даже не
представляла, что это может быть за бог, и бог ли он вообще. Меньше всего
задумывалась об этом, когда по жилам ее растекался раскаленный металл. Но
прозрачно-бесцветные глаза она запомнила. Огромные, страшные белесые глаза
совсем рядом, так близко, что ресницы щекочут кожу. И запомнила, как холодные
пальцы тисками сжали ее ладони. Сразу стало легче. Намного легче. Уже не больно
- можно дышать. И она даже смогла заплакать.
"Девочка, - почти неслышно шептал Паук, прижимая ее к себе, - хорошая, смелая
девочка, сильная. Ты справилась. Ты молодец, Маринка! Теперь тебе нужно
отдохнуть. Хочешь остаться здесь и отдохнуть?"
Где это "здесь"? Она не знала. Но там было хорошо, спокойно, безопасно. И там
она не была одна. Альгирдас был рядом, близко-близко, он был с ней.
- Хочу, - пробормотала Маришка.
Словами сказать не получилось - губы не слушались, и голоса не было. Но
Альгирдас понял и без слов.
"Отдыхай", - улыбнулся он.
И Маришка растаяла в его улыбке, как тает на губах маленькая снежинка.
Единственное, что успокаивало - уверенность в том, что Эйни никогда не поставил
бы под угрозу жизнь этой девочки, или любого другого смертного. В этом смысле он
был осторожен, даже, пожалуй, нерешителен настолько, насколько понятие
"нерешительность" вообще применимо к Пауку Гвинн Брэйрэ. Впрочем, Орнольф совсем
не был уверен в том, что безопасность Марины означает безопасность Хельга. На
это он мог только надеяться.
Идея принадлежала Пауку. Реализацию он тоже взял на себя и был убежден в том,
что все пройдет как надо. Но ведь это же Эйни! Он всегда убежден в своей
правоте, он иначе просто не умеет. А потом, когда жизнь в очередной раз
доказывает, что и Паук может ошибаться, он разводит руками и говорит:
- Да, рыжий, надо было тебя послушаться.
Это если он вообще может шевелиться и говорить. А то ведь по-разному бывает.
Времена изменились, люди изменились, изменились чудовища, и они с Хельгом тоже
менялись. Наверное, к лучшему. Однако Молот Данов и Паук по-прежнему были
смертельным тандемом. Каждый из них убивал по-своему, и нечасто бывало так,
чтобы Орнольф вообще ничем не мог помочь. Только стоять в стороне и смотреть,
как Паук готовится к очередной охоте.
Первый этап прошел достаточно легко. Настолько легко, что Орнольфу неловко было,
когда Хельг благодарил его за помощь. На основании статистики создать модель
идеальной жертвы Очкарика - это трудно назвать весомым вкладом в общее дело.
Если бы не врожденное недоверие Паука к компьютерам, а заодно и к математике, он
вполне мог бы все сделать сам.
Непонятно, правда, можно ли говорить о врожденном недоверии к компьютерам,
учитывая, что Паук родился больше чем за тысячу лет до создания первой ЭВМ?
Ну а потом, пока Орнольф помогал Марине привыкнуть к ним, привыкнуть к Хельгу,
последний проделал неподъемную работу. За две недели пропустил через свои сети
бесчисленное множество шестнадцатилетних девчонок... - впрочем, спроси у него, и
он точно скажет, сколько их было. А еще скажет, что он нисколько не против и
дальше заниматься тем же самым. И что шестнадцать лет - лучший возраст для
женщины. Он все еще мыслит мерками тех далеких времен, когда таких девчонок
действительно считали взрослыми.
Он все еще помнит свою Эльне.
И ему совсем не доставляет удовольствия возиться со смертными, ни одна из
которых, конечно же, не стоит и мизинца его маленькой Ланьки. Погибшей тысячу
лет назад. Из-за него. Из-за Хельга. И попробуй докажи ему, что винить себя не в
чем и незачем.
Орнольф не смог бы сказать, сколько Паука оставалось в башенке на Меже, пока тот
раскидывал свои сети в тварном мире. Оставалось, однако, достаточно, чтобы
делать то, что получалось у Хельга лучше всего на свете: изводить, выводить из
себя, доводить до белого каления - он мастер был во всем этом. Мог давать уроки.
Правда, вряд ли нашел бы таких же талантливых учеников. Хельг уникален. И отнюдь
не только из-за своей паутины.
Рассветов и закатов на Меже не случалось. Так повелось со времен последней войны
благих и неблагих фейри, когда победитель навсегда изгнал с небес Межи огненные
краски. Это он хорошо сделал. Орнольф любил когда-то смотреть, как солнце пишет
кровью на облаках, но это было давно - еще в те времена, когда Хельг не сходил с
ума при виде алого солнца. Однако за прошедшие дни Орнольф не раз пожалел о том,
что не увидит на небе хотя бы завалящий рассвет или плохонький закат. Потому что
без них Паук от работы не отрывался и в себя не приходил, только притворялся
живым и дееспособным.
Он сам великолепно - как всегда, впрочем, - испортил отношения с русскими
охотниками, которые могли бы проделать за него предварительную работу. И теперь
скорее вывернулся бы наизнанку, чем обратился к ним за помощью. Хотя бы через
Орнольфа. Даже зная, что никто не потребует от него извинений.
Ну, что сказать - это Хельг. Его не назовешь образцом сдержанности.
И ведь в конце концов он же справился. За две недели нашел все, что искал. И
главное, отыскал Марину - идеальную форму для отливки нужного образа. Нашел тело
и душу, в которые мог войти почти без сопротивления. Не то, чтобы паутине кто-то
мог противиться, но Марина сама была образом. Не рожденная, но сотворенная, она
могла выдержать задуманное Хельгом без вреда для себя.
Для себя - да. Однако Орнольф чуть не поседел за те минуты, пока Паук формировал
новую личность из великого множества оттисков. Хельг не хотел повредить девочке,
он не мог ей повредить. И за себя, конечно, не боялся. Еще бы! Он не знает, что
это такое - страх за себя. И все же поделиться с малышкой силой - это было
чересчур даже для всемогущего и непобедимого Паука. Даже для самоуверенного и
нахального Паука, лишенного инстинкта самосохранения. Он слишком долго был
богом, он привык отвечать на призыв, привык помогать - помог и в этот раз.
А ведь Марина звала не его. Не у него просила поддержки. Испугавшись,
разуверившись в себе, она обратилась к своему создателю, к тому, кого лучше не
вспоминать даже в мыслях... И не хочется думать о том, что было бы, услышь он свое
творение. Что было бы, вообрази он, будто ей грозит опасность.
- Но услышал-то я, - возразил Альгирдас. - И ответил я. И в любом случае, рыжий,
он не мог вмешаться, потому что мы уже знаем, что он не вмешивался. Этого не
было, значит, этого не будет. То есть... этого не будет, значит, не будет.
В смысле... ох, рыжий, у меня голова болит объяснять. Ты же и так все понимаешь.
- Голова у тебя болит, потому что надорвался, - без всякого сочувствия сообщил
Орнольф, - переоценил себя. Как обычно.
- Как обычно, - покорно согласился Альгирдас.
Такая его покладистость настораживала Орнольфа еще в те времена, когда они
учились в Ниэв Эйд.
- Понимаю я далеко не все, - он положил пальцы на виски Хельга. Поморщился -
болело действительно сильно. - Птица-синица, у тебя пульса нет.
- Кошмар, - тут же отреагировал Альгирдас, - мы теряем меня... Как ты меня
назвал?!
Что ж, вот это было намного лучше. С Эйни случается: он забывает о том, что
сердце должно биться, и о том, что температура тела должна быть выше комнатной.
Нечасто, но бывает, что Паука не отличить от обычного покойника. То есть, если
бы существовали покойники такие красивые и с таким скверным нравом, Паука от них
было бы не отличить. Но вот он взъярился и - пожалуйста, почти как живой.
Вообще, конечно, шутка так себе. Эйни за это "почти" убить может, если не
вовремя брякнуть. Болезненная тема, он ведь так и не знает, жив он или все-таки
мертв. И никто не знает. Вроде бы, умер еще тогда, в кургане. Вроде бы, умер сто
лет назад, в старом замке. Вроде бы, шесть десятилетий был бесплотным духом. Но
ведь живехонек!
Вроде бы...
- Чего ты не понимаешь? - как всегда ласковые прикосновения Орнольфа действовали
успокаивающе. На то, чтобы рыкнуть грозно сил еще хватало, однако лень было даже
пошевелиться. Пусть его... Тем более голова болеть почти перестала, а с болью
уходила и злость. - Я же говорил тебе, что Змей существует вне времени. Он не
делает разницы между прошлым и будущим, а я из-за этого путаюсь в словах.
- Да боги с ним, со Змеем. Я не понимаю, где и как ты раскидываешь свою паутину.
Эти области недоступны никому из людей, смертных или бессмертных - все равно.
Разве возможно улавливать в тенета человеческие души, не будучи демоном или
богом? Однако ты умудряешься делать это. А я даже представить не могу, что
именно ты творишь. Где сейчас эта девочка?
- Маринка? Или та, которую мы с ней создали?
- Обе, - вздохнул Орнольф. - Любимый мой, может мне тебя убить, пока ты не
заигрался?
- Я давно заигрался, - взгляд сияющих светло-желтых глаз был прозрачен и чист, -
не убивай меня, рыжий. Ты без меня пропадешь. Маринка там, - Альгирдас возвел
глаза горе, имея в виду верхний этаж башни. В маленькой комнатке наверху он
проводил ритуал, и там же, на кушетке, они оставили заснувшую девушку. - А еще
она здесь, - тонкие пальцы с накрашенными ногтями коснулись виска. Альгирдас
нашел ладонь Орнольфа, прижался к ней лицом. - Девочка во мне, она спит и не
проснется, пока я ей не позволю. Ей сейчас хорошо... Так же, как мне бывает хорошо
с тобой.
Неодолимой магии полон был его голос, полон нежности и любви, а в кротости его
слышался вызов. Но прежде, чем Орнольф поддался этой магии, Альгирдас добавил с
усмешкой:
- И даже лучше. Потому что я ей слова худого не говорю... Бумаги для школы готовы?
- Готовы, - датчанин удержался от желания отвесить подзатыльник бедовой
головушке. - Марина в тебе. Ты, я так понимаю, наоборот - в ней. В ее теле, под
прикрытием псевдоличности, и в таком виде собираешься работать в тварном мире?
Бедный Очкарик...
Сочтя последние слова комплиментом, Альгирдас самодовольно ухмыльнулся.
Наутро Орнольф проснулся даже раньше, чем обычно. Нужно было проследить, чтобы
Хельг устроился достаточно удобно. Нужно было попросить маленький гарнизон башни
охранять его. И нужно было вернуться в тварный мир прежде, чем доберется туда
Паук в своем новом теле. Оставлять его один на один с чудовищем Орнольф не
собирался, а значит, следовало прийти в выбранную школу пораньше, чтобы не
наткнуться потом на сигнальные нити паутины.
Хельг сидел, скрестив ноги, рядом с пустой кушеткой в комнате для ритуалов. Он
уже застыл, сложенные на коленях руки истончились так, что кожа обтянула каждую
косточку, а глаза на белом лице были прозрачными, как чистая вода. В чистоте
этой страшно чернели зрачки, но к такому зрелищу Орнольф привык. Он только снял
с Паука зачарованную серьгу. Когда Эйни впадает в подобный транс, его
смертельная красота слегка смягчается, и можно полюбоваться на него без вреда
для психики.
- Ты такой милый, Орнольф! - прокомментировал от дверей язвительный девичий
голос. - Я тебя тоже люблю. Закрой ему глаза, а? Жуть какая...
Она стояла, сунув руки в карманы узких брючек, покачивалась с пятки на носок и
улыбалась незнакомой - не Марининой и не Паучьей - улыбкой. Девчонка как
девчонка - лет пятнадцати, может быть, чуть старше. Значит, Хельг успел уже
побывать у фей и вытребовал соответствующие чары. Девятнадцатилетней Марине, при
всей ее юной свежести, дать шестнадцать лет было никак невозможно.
- Всех остальных девушек ты по-прежнему держишь на привязи? - Орнольф положил
серьгу на стол рядом с зеркалом. - Или воплощение отнимает столько сил?
- Всех держу, - девчонка посерьезнела, - нет никакой гарантии, что чудище
вылезет именно на меня. Рыжий, отойди от трупа. Мне начинает казаться, что он
тебе нужнее, чем я.
- Ты же знаешь, что нет. Но это красивый труп. Что теперь?
- Теперь я прячусь поглубже, и на сцену выходит образ. Слушай, меня все время,
пока я этим занимаюсь, бесит мысль о том, что я вот так же мог найти Сенаса,
когда он прятался в смертных. Скажи что-нибудь утешительное, а?
- Запросто, - Орнольф пожал плечами: - ты не мог научиться делать это, пока не
стал призраком. А призраком ты стал именно потому, что не мог вычислить Сенаса.
- Что бы я без тебя делал? Поцелуешь меня на прощанье?
Усмехнувшись, датчанин встал на колени рядом с телом Паука и поцеловал ледяные
губы.
Девчонка фыркнула, отступила на шаг. Исчезла.
Да уж, для Хельга переходы с Межи в тварный мир и обратно - дело привычное.
Глупо было надеяться опередить его. Теперь и в школу лучше не соваться. Заметит
- взбесится. А кому это надо?
Сколько прошло времени? Сколько дней или недель? Альгирдас не смог бы ответить с
ходу: для него, привязанного паутиной к нескольким часовым поясам, к смертным
существам, живущим каждое в своем ритме, время не шло и не текло, и вообще вело
себя ненормально.
Альгирдас ждал.
Ничего больше делать было нельзя. Только ждать и наблюдать. В теле Маринки, под
слоями искусственной души, распятый на собственной паутине, он даже думать
опасался, чтобы не нарушить маскировку. Единственное, против чего был бессилен,
так это против непреходящего изумления: чем занимаются нынешние люди! На что
тратят жизнь! И как тратят - это ж посмотришь на них и спасать не хочется.
Зато он понял, почему они в свои годы до сих пор считаются детьми. И в очередной
раз убедился, что Орнольф прав, всеми силами ограждая его от контактов со
смертными. Он регулярно в этом убеждался, начиная со времен истребления Гвинн
Брэйрэ. И уже столько раз успел пожалеть о том, чего наговорил господину
Корневу, что порой готов был, когда все закончится, пойти и извиниться. Люди
делают нужную работу. Опасную, между прочим. И не боятся ведь. Себя не жалеют.
Других - тоже не очень. С Орнольфом этот Корнев вел себя вежливо. И вообще, не
надо было туда идти...
Сейчас Альгирдас все равно никак не мог исправить ситуацию и от этого только
злился все больше. А проклятое чудище все не показывалось, как будто чуяло чтото...
Нет, ничего оно почуять не могло. Во-первых, потому что было голодно -
последнюю жертву буквально из горла вынули, - а голод не располагает к
осторожности, во-вторых, потому что было придуманным. И те, в чьих фантазиях оно
обитало, о том, что их страхам может что-то угрожать, не задумывались.
На то и страхи, чтобы ничего не бояться.
Это потом Альгирдас узнал, что прошло всего два дня. На третий, ближе к полудню,
по времени того часового пояса, где он пребывал физически, Очкарик встретил одну
из опутанных паутиной девушек.
Она заметила его издалека - у окна, в конце длинного, пустого ко
...Поділитися у соцмережах
