Жанр: Фантастика
Дева и змей
...ться, кто как может, и начнут подвигать смертных на новые и новые
преступления, и не будет над ними никого, кто смог бы остановить их и утолить их голод.
Когда великое Зло уходит, зло малое начинает плодиться, как черви в трупе. Ты понимаешь
меня, Мико? - в голосе князя проглянули вдруг печаль и давно забытая нежность. - Ты
помнишь, кому служил твой дед?
- Дьяволу.
- Нашему создателю. Видит Бог, я хотел спасти твою душу, я и сейчас хочу этого,
пусть даже ценой гибели всего сущего, будь оно проклято, но я - всего лишь смертный...
Решать тебе.
- Я должен продать душу дьяволу? - Михаил не поверил. Отец не мог предложить ему
такое, отец, чтящий Господа, пекущийся о своей душе и о душе своего сына, отец... его отец.
Нет.
- Нет, - сказал он вслух.
- Значит, так тому и быть, - кажется, князь вздохнул с облегчением. - Не старайся
более испытывать о множестве погибающих ... или как там было? Ты наверняка знаешь.
- Ибо они, получив свободу, презрели Всевышнего, пренебрегли закон Его и оставили
пути Его .
А если не презрели? Это же... смертные ведь ничего не знают и не виноваты в том, что
дед погиб и весь мир погибнет.
- Поезжай к мачехе, - распорядился отец, - она возвращается к себе на родину, ты
будешь сопровождать ее.
- Принцесса уезжает?
- А ты все еще зовешь ее принцессой? - хмыкнул князь. - Да, уезжает, но еще не знает
об этом. Ты отвезешь ей мой приказ. И возьми с собой Санкрист. Кто-то должен хранить
его.
Солнце оказалось звездой и фейри. Свет, белый, как самый белый снег в яркий ясный
день, тепло, как на самом жарком пляже в яркий ясный день, и покой, самый безмятежный
покой, какой только возможен среди безбрежных снегов или на пустынном раскаленном пляже.
- Но мы ведь не можем быть на звезде, - не поверила Элис, - на Солнце. Там же
непрерывная термоядерная реакция, если я ничего не путаю. И вообще...
- Термоядерная реакция, - вкусно повторило Солнце. Оно было бесполым - не
мужчина и не женщина, а облик, отдаленно напоминающий человеческий только сбивал с
толку. - Что это значит, госпожа?
- Я не понимаю, - вздохнула Элис, - я опять ничего не понимаю.
- Но это же просто, - улыбнулся Невилл, - на Земле эту звезду называют Солнцем,
само себя оно зовет Бео , и оно больше, чем одна звезда. Оно - все звезды, чей свет влечет к
себе планеты.
- А все другие звезды - это Мийлте Деир, Тысячи Слез, - добавило Солнце.
- Невилл, - пробормотала Элис, - оно больше, чем ты?
- Зло больше, чем все звезды мира, - Солнце улыбнулось, склонившись перед принцем
в почтительно-насмешливом поклоне. - Можно использовать меня во зло, но я не могу
использовать зло, чтобы стать сильнее.
- Бео тоже из сумеречных народов.
- Да, и вот что, Крылатый, госпожа уже передала тебе нашу просьбу?
- Просьбу? - Невилл устало потер руками лицо. - Не сейчас, хорошо? Сейчас мне
нужен тихий темный уголок, чтобы выспаться.
- Вижу. А чем плох твой дом на Земле?
- Кошка у меня там, - непонятно ответил принц. - Госпожу я поручаю тебе, не
отпускай ее к людям и отвечай, пожалуйста, на все вопросы внятно и доступно.
- Ты можешь отдохнуть и у меня.
- Тихий и темный уголок, - повторил Невилл. - Если что, ищите меня в Ифэрэнн .
Элис, - он взял ее руку, - я сделал, как ты хотела: никто ничего не помнит.
Коснувшись губами ее ладони, принц отступил на шаг и исчез.
- Как он это сделал? - Элис, помня о том, что теперь на вопросы отвечает Бео,
требовательно взглянула на фейри. - Когда успел?
- Как он сделал, чтобы кто-то о чем-то забыл? - ну надо же, теперь перед Элис стояла
женщина, блондинка с диковатыми глазами и кожей цвета лютиков. Довольно страшненькая,
надо сказать, уродливей, пожалуй, чем, даже Садовница. - Ты спрашиваешь об этом, госпожа,
или о том, как он может попасть в Ифэрэнн?
Немедля зародившееся подозрение в том, что Солнце - одна из упомянутых дриадами
"царственных повелительниц" пришлось подавить. До времени. Неудобно же спрашивать
хозяйку напрямую: а тебя, милая, Крылатый не "одаривал ли любовью" в числе многих прочих?
- Я могу принять вид мужчины, если хочешь, - Бео неверно истолковала взгляд
Элис, - но ты ведь оттуда, где быть в мужском обществе считается неправильным.
- Да нет, все в порядке, - хотя, конечно, Элис предпочла бы, чтоб Солнце осталось
бесполым, и не слишком походило на человека.
- Он скоро вернется, - заверила Бео, - там, где он сейчас, время течет по-своему, и
оттуда нельзя вернуться в любое "когда", иначе ты даже не заметила бы, что он уходил. Зато я
там быть не могу, и там нет места Сияющей-в-Небесах, и есть много крови и боли, и там
Крылатый быстро восстановит силы. Менять память не всегда легко, многое зависит от того,
насколько дороги воспоминания, и даже лонмхи Полуночи, те, что следят за каждым смертным,
не могут всегда направлять их мысли и чувства по нужному пути. Порой им не хватает для
этого сил, ведь Владыка Темных Путей убит, источник иссяк и мир накренился. Поэтому, когда
случается нужда, Крылатый отдает слугам свою собственную силу. Он знакомил нас и отдавал
приказы лонмхи, разве ты не увидела, что он был и здесь, и на Земле одновременно? Крылатый
способен на такое, - Бео улыбнулась, - он могущественнее, чем полагает.
- Подожди, - Элис подняла руки, - давай-ка еще раз, если не возражаешь. К каждому
смерт... к каждому человеку, - последнее слово она выделила для себя, вот уж чего не
хотелось, так это заразиться от фейри пренебрежением к людям, - к каждому человеку
приставлен слуга Крылатого...
- Лонмхи, а не слуга.
- Хорошо, пусть так. И эти лонмхи могут влиять на мысли и чувства, менять память, что
еще они могут?
- На что хватит сил, - Бео пожала плечами, - лонмхи Полуночи заставляют смертных
вредить себе и друг другу. Делать зло. Прости, если я плохо объясняю, но это только мой свет
повсюду, с каждым живым или мертвым созданием, не прячущимся от солнечных лучей,
только свет, а я - здесь. И очень редко смотрю вокруг. Спроси у Крылатого. Правда, он тоже
не знает, что такое Зло, но сможет объяснить тебе, чем заняты его лонмхи. Хоть он и просил
меня отвечать на все твои вопросы, но, знаешь, госпожа, мой свет убивает большинство его
слуг и рабов, поэтому я, увы, немногое могу рассказать о них.
- А о себе? - тут же зацепилась Элис. - Если ты убиваешь его гиолли, - она
похвалила себя за то, что вспомнила это слово, - он же должен... ну, я не знаю, как у вас
принято. Мстить, что ли?
Бео склонила голову, улыбаясь так удивленно и доброжелательно, как, наверное,
улыбаются нянечки в школах для детей-инвалидов:
- Крылатый должен мне мстить? Он способен уничтожить меня, но, тайарна, сколько
живых созданий останутся тогда без света и тепла?! Владыке Темных Путей пристала бы такая
месть: погасить все солнца и забрать себе все уходящие жизни, но не Крылатому, нет! Он...
другой. Даже когда Сияющая-в-Небесах вливает в мой свет частицу своего, когда мои лучи
выпивают у Эйтлиайна все силы и могут отнять саму жизнь, даже тогда он просто уходит. Он
не такой, как все фейри, ты знаешь, его душу отдали когда-то Белому богу, и, наверное, потому
принц так могуществен и так милосерден, и... нет, - Бео рассмеялась, покачивая головой. -
Но, знаешь, госпожа, если для тебя это важно, то принц бывает ужасен, когда вершит суд над
воинами и племенами Полудня. Он считает, что им не место в Тварном мире, и жестоко карает
тех, кто нарушает его волю. Великолепные казни, пытки, утонченная жестокость - Крылатый
знает в этом толк. Только я не понимаю, зачем тебе надо, чтобы он был таким? Скажи, это тело
- единственное у тебя?
- У вас тут интересные представления о милосердии, - Элис из вежливости выдавила в
ответ на улыбку Бео кривоватую ухмылочку. - Какое тело? Мое? Да, конечно единственное.
- Значит, ты можешь говорить только словами и мыслями, а видишь лишь то, на что
смотрят глаза?
- Тонкое наблюдение. Да, все так. А почему ты спросила?
- Не только Крылатый хочет знать, кто ты и откуда. Если ты тяготеешь к жестокости...
- Да, нет, - Элис отмахнулась, - разве у вас тут жестокость? Вы бы на людей
посмотрели. Просто хотелось знать, как Тьма уживается со Светом.
- С солнцем, госпожа, с солнцем. Со Светом Тьма не уживется никогда. Я же говорила
тебе, свет Сияющей лишает Крылатого сил и может даже убить. Всюду, где есть рассветы и
закаты, ему нужно быть осторожным, потому что в эти часы мои лучи смертельны не только
для его подданных. И поэтому мы не можем быть вместе, - Бео простодушно развела
руками, - только очень недолго.
"Я знала, - напомнила себе Элис, - знала с самого начала, как только "оно" стало "ею".
Ладно, зато с Сияющей у них точно ничего не было".
Курт третий день почти безвылазно проводил в саду, за столом, читая и конспектируя
записи Лихтенштейна. Конспектируя, разумеется, в памяти: чем меньше бумажек, тем
спокойнее.
Элис третий день жила в Берлине. Думать о ней хотелось все время, и велик был соблазн
поселиться в гостинице рядом с телефоном, чтобы каждые десять минут звонить и справляться,
как дела у госпожи Ластхоп. Курт гнал от себя экстремистские идеи. Единственное, что он
позволил себе, это позвонить Вильгельму. Тот, хоть и семейный человек, а к заезжей гостье
проявил интерес настолько неприкрытый, что обратиться за помощью к нему было равносильно
оказанию услуги.
Капитан фон Нарбэ просьбу воспринял с некоторым удивлением, однако встретиться с
Элис согласился без колебаний. Курт и сам мог бы наведаться в отель, но с непривычной для
себя робостью подумал, что, уезжая из Ауфбе, Элис, может быть, хотела уехать и от него. А
если так, лучше пока не навязывать ей свое общество. Черт его знает, что подтолкнуло ее
бросить все и сбежать в Берлин?
Вильгельм отзвонился вечером, в условленное время, весело доложил, что фройляйн
Ластхоп чувствует себя замечательно, настроение у нее отличное, она много гуляет, причем -
одна, даже, насколько может судить он, Вильгельм, без охраны. Но, с другой стороны, что он,
Вильгельм, понимает в охране, он же пилот, а не бодигард, или как это правильно
по-американски?
Нет, поговорить с Элис хоть сколько-нибудь долго, к сожалению, не получилось. Она
сама ничуть не возражала, даже предложила составить ей компанию на прогулке, просила
показать Берлин, о котором не знают туристы...
Курт сдержался и не стал рычать в трубку. В конце концов, Вильгельм не виноват, Курт
сам его попросил. Но показать Элис Берлин, любой, какой ей только захочется, он мог бы не
хуже капитана фон Нарбэ.
- Словом, - подытожил Вильгельм, - если бы не дела государственной важности, мы с
фройляйн Ластхоп, возможно, звонили бы Вам сейчас вместе. А если Элис и сбежала, то не от
вас, Курт, за это я ручаюсь. Она сожалела, что не может вам позвонить. А я, разумеется, не стал
говорить, что сегодня в девятнадцать ноль-ноль вы будете сидеть у телефона и ждать звонка из
Берлина.
- Спасибо, - с чувством произнес Курт.
- Пожалуйста. Как продвигается изучение каббалы?
- Тяжело.
- Я так и знал. Всего доброго, Курт.
"Элис сбежала не от вас..." А от кого же? И почему?
Но если при посещении ее пустого дома, Курт недобрым словом поминал Драхена, то уже
на следующий день он засомневался. Мать сказала, что это Змей взял Элис и увел, просто взял
и увел, а она ушла с ним. Матери Курт верил, но увел Драхен Элис потому, что задумал
недоброе, или - наоборот, потому что из каких-то неведомых Курту соображений решил, что
так для нее будет лучше, вот на этот вопрос ответа не было.
Во многих знаниях многие печали. Не о воплощенном Зле читал Курт в тетрадях
Лихтенштейна. Словно между строчек, отмахиваясь против воли от печальных рассуждений
рабби, разворачивал он, как свиток, историю молодого княжича - рыцарский роман, где
поровну было благородства и жестокости, наивности и свирепой нечеловеческой мудрости,
мужества, отчаянного, самозабвенного, и спокойной готовности к самопожертвованию.
Христианин или слуга сатаны - для рабби Исаака, за спиной у Змея проводившего
исторические изыскания, эти понятия были почти равнозначными. Для Курта же, сила, носящая
имя Драхен, естественно и легко становилась человеком. Ну, пусть не совсем человеком, тем
больше сочувствия вызывал Крылатый Змей. Нет, не жалости - куда уж его жалеть, тут себя
жалеть впору, что по соседству жить довелось - а сочувствия, иначе говоря, сопереживания.
Уж во всяком случае, в одном Драхен был на голову выше Курта Гюнхельда: он когда-то не
отказался от власти, без колебаний отдав свободу и душу за сомнительную честь встать во
главе разнообразной и злобной нечисти. Просто потому, что без него было бы хуже.
Это, пожалуй, было самым главным в исследовании рабби Исаака. Курт знал, как,
впрочем, знали и все курсанты академии, что в кругах специалистов до сих пор не выработано
четкой позиции по вопросам персонификации стихий и Сил. С одной стороны, глупо отрицать:
предки знали, что делали, наделяя разнообразных богов личностью и яркими особенностями
характера. С другой - где они, эти боги? Что сталось с ними, после того, как мир доверился
трем основным современным религиям? И еще немаловажный момент, о котором, правда, не
принято было говорить вслух даже в своей компании: персонификация таких понятий, как
Добро или Зло, слишком близка была к персонификации, собственно, Бога. Которого, как бы, и
нет. Если могут быть личностями непостижимые и противоречивые движения человеческой
души, почему не быть личностью Творцу? Точнее, почему бы Ему не быть?
А в десятке толстых тетрадей подробно, со сносками в тех местах, где достоверность
полученной информации вызывала у достойного рабби сомнения, и деликатность не позволяла
прямо спросить уточнений у Змея, прослеживался обратный путь. Не Сила становилась
личностью, под влиянием суеверий поддаваясь формирующему воздействию коллективного
сознания, а человек, живой и настоящий, становился Силой. И отчаянно удерживал себя от
распада, и очень близко видел грань, за которой он станет всем, перестав быть собой.
Совсем другое дело. Совсем другая точка зрения. И перспективы, соответственно, другие.
Спорили об этом много. До хрипоты ругались, порой ссорились, отстаивая свою точку
зрения. Смешно, конечно, но даже в этот Новый год, в общаге, встретив праздник и распив под
бой курантов шампанское, уже через полчаса сцепились: что, все-таки, лучше, пользоваться
стандартными формулами, подвигая стихии на заранее известные действия, или работать с
личностью при помощи психологии и доброй воли.
Разумеется, спорили теоретически. Но даже теория, когда дело касается материй тонких,
оборачивается практикой совершенно неожиданно. Особенно, если в новогоднюю ночь беса
поминать.
О чем, собственно, и поставил в известность явившийся на спор, нет, не бес, конечно -
оперотряд из старшекурсников. Уж лучше бы бес, честное слово. Такие имена в разговоре
зацепили, что аукнулось всему общежитию, а в микрорайоне свет погас. На следующий же день
всю компанию вызвали в ректорат, - и ведь выходной был, а не поленилась дисциплинарная
комиссия всем составом собраться.
- Уж от вас, Гюнхельд, я подобного слабоумия никак не ожидал, - подвел итог ректор.
Раздали всем наряды по уборке лабораторий и отпустили.
Возвращаясь же к теме, Курт в спорах придерживался первой позиции, то есть считал, что
полагаться на добрую волю стихий или нечисти в высшей степени неразумно. Вся человеческая
история учит, что разного рода жертвоприношения и прочие попытки договориться или
умилостивить тех, кто стоит за, казалось бы, естественными, природными явлениями - меры
временные. В лучшем случае, их хватает на несколько лет, чаще же подкреплять договора
жертвами приходится каждый сезон, если не ежедневно. Драхен не лгал, когда говорил, что
фейри - если использовать вместо привычных по академии терминов его определение -
враждебны людям по самой своей природе. И как бы ни был умен человек, фейри, пусть
стократ менее разумные, намного хитрее, изворотливее. А хитрость и коварство, к сожалению,
часто берут верх над разумом.
Даже вода и огонь, без которых немыслимо существование человечества, двуличны и
жестоки. И персонифицируя их, можно прийти к выводам крайне неутешительным.
Огонь - тепло и свет, стихия, по преданиям сошедшая к людям прямо с небес, делит
свою власть с могущественной и такой же вольной водой. По воде, следуя за реками,
переплывая моря, человечество заселило землю. Огонь помог людям стать людьми и прочно
закрепиться на отвоеванных у дикой природы территориях.
А зачем? Следуя логике Драхена (а он знает, о чем говорит) затем лишь, чтобы
приобрести как можно больше возможностей для вредоносного воздействия. И вода и огонь -
это не только и не столько помощники. Вода и огонь - страшные враги человека. Хуже их
только матушка-земля - она, родная, любящая и любимая...
На первом месте по числу жертв - землетрясения. За ними - наводнения и пожары. Они
прекрасно сговариваются между собой, такие разные, вроде бы враждебные друг другу стихии.
И, конечно, не обходится без ветра, всегда готового дымом закрыть небо, задушить пеплом,
раздуть огонь, взметнуть до небес океанские волны.
Да и с солнцем, чего уж там, тоже не все хорошо.
Если увериться в том, что все стихии обладают разумом и волей, можно до такого
додуматься, что останется, следуя примеру рабби Лихтенштейна, поднять руки и сказать: я
сдаюсь.
После чего отправляться на поиски черного петуха для пристойного жертвоприношения.
Хотя, конечно, фейри предпочитают человеческие жертвы.
Нет уж! Нельзя ждать милостей от природы, тем более нельзя ждать милостей от природы
одушевленной, разумной и ненавидящей. Никаких договоров - только разумное и рачительное
использование стихий, их рабский труд на благо человечества, и ни малейших поблажек.
Такова была официальная политика организаций, занимавшихся вопросами
сверхъестественного в царской России, и их преемники в России Советской, а позже - в
Советском Союзе придерживались тех же взглядов. До тех пор, во всяком случае, пока
сторонники олицетворения не докажут со всей убедительностью преимущества своей позиции.
Считалось, что развенчивая мифы и делая сказку былью, стихии и стихийные существа
можно подчинить так называемым законам природы, загнать в математически выверенные,
безупречные формулы и пользоваться ими, как пользуются школьники таблицей Пифагора.
Когда-то стихии подчинились суевериям и обрели волю и разум, а с некоторых пор воли и
разума их начали лишать. С переменным успехом. Хотя судить об успехе в деле, на которое
требуются не века, а тысячелетия, не может пока никто.
Еще считалось, что окончательно приведя в покорность стихии, люди естественным
образом избавятся от нечисти. Это соображение доказывало уже то, что в просвещенных
местностях, в городах, суеверия, умершие еще в прошлом веке, так и не возродились. А то, что
пришло им на смену - бытовой фольклор, которым, конечно, тоже занимались, - не шло ни в
какое сравнение со страхами прежних времен.
Поговаривали, правда, что все до поры до времени. И что придется еще наплакаться,
когда все темное и злое, что есть в городах, что поселяется среди больших скоплений людей,
чем дышат заводы и фабрики - вся грязь и весь страх, эмоции, несбывшиеся надежды,
смертельные разочарования и уголовные преступления, - все это обретет такие формы, что
горько пожалеют нынешние борцы со Злом о невинно развоплощенных полевых, леших и
прочих банниках.
Посещение Вотерсдорфа заставило Курта вспомнить о мрачных предсказаниях. Фейри,
встретившиеся ему по соседству с плохим домом, были воплощены городскими суевериями.
Никакого отношения к существам стихийным, даже самым злым и опасным из них, эти
создания не имели.
И все же по временам, когда в каждой луже жил водяной, в каждом колке - лешак, а в
каждом дворе не продохнуть было от нечисти, пусть тоскуют поэты. Пусть ищут русалок
весной в березовых рощах, бормоча о красоте и веселье зеленоволосых дев. Не дай бог им,
правда, найти искомое. Но о том, чтобы поэты не нашли русалок, а русалки не отыскали поэтов
заботятся люди, знающие и о тех, и о других больше, чем они о себе сами.
И в любом случае лучше следить за дамбой, вовремя обновляя и укрепляя ее, чем
уговаривать водяного.
Рассуждения довольно примитивные, поскольку разного рода нечисть - именно нечисть,
духи, к каковым относились и водяные, и лешие и русалки, - во-первых, все же разумны, а
во-вторых, от них мало что зависит, когда в дело вступают стихии. Но когда Курту указали на
это в одном из первых еще споров на животрепещущую тему, он резонно ответил, что работать
со стихиями доведется в лучшем случае одному-двум выпускникам со всего курса. Задачей же
остальных будет охрана правопорядка, использование, либо безжалостное истребление как раз
таки нечистых духов, и не завидует он, Курт, тем спецам, которых подкупят детская красота
русалки или кажущаяся разумность лешего.
А вообще, достаточно один раз увидеть фонтан крови и внутренностей, вырывающийся
из-под воды, куда только что, вслед за симпатичной девчонкой нырнул ни в чем не повинный
парень, и ни малейшей жалости к русалкам в душе не остается.
Если что-то превращает свадебный поезд в волчью стаю, не пытайся вникнуть в причины,
побудившие к этому поступку. Какими бы ни были они, люди важнее. Начнешь вникать,
вполне можешь прийти к мысли, что по-своему прав бес, учинивший злодейство. Сам, не желая
того, позволишь ему воплотиться, хотя бы только в мысли - этого достаточно, ведь мысли-то
твои собственные. Из стечения обстоятельств бес превратится в разумную и опасную тварь, но
это будет не то воплощение, которому учиться еще и учиться, и которое делает уязвимым
бесплотную нежить. Если бы так! Став из ничего чем-то, в первую очередь бес станет тобой. И
ты сделаешь первый шажок на пути к служению не людям, а тому, что глубоко им враждебно.
Да-а. Он тогда, помнится, произнес целую речь. Хотя, не сказать, чтобы очень впечатлил
оппонента. Твердо зная, что ему самому судьба уходить после выпуска дальше и выше, чтобы
заняться, в конечном итоге, работой именно со стихиями, Курт завидовал тем, кому предстояло
жить на передовой. И злился, и не понимал, как могут люди романтизировать или, того хуже,
одушевлять то, что бездушно и, дай ему волю, беспощадно.
А сейчас, имея на руках весьма подробное описание обратного процесса, а в полутора
километрах на запад - живое доказательство того, что описание не только подробно, но и
правдиво, Курт, отвлекаясь от чтения, невольно задумывался над перспективами. Если Силой
смог стать христианин - не важно, фейри или человек, главное, что христианин, - то
персонификация, по крайней мере, стихий становилась не вредной, а наоборот, весьма
полезной, ведь на их место можно поставить хороших и правильных ребят.
К созданию методики нужно привлечь обоих Лихтенштейнов, а потом найти
добровольцев, провести практические испытания... сколько проблем будет решено, если
удастся передать управление в руки людей бескорыстных и воспитанных в правильных
идеалах. Но самое главное - хочется верить, что не самое сложное - это привлечь к работе
самого Змея. И здесь опять не обойтись без Элис.
Элис... м-да. Это ведь еще одна проблема, свойства деликатного, и, как любые
деликатные проблемы, очень противная.
- У меня такое чувство, как будто я виделась с Вильгельмом, - сообщила Элис, - с фон
Нарбэ, пилотом принца Георга. Я рассказывала о нем.
- А чувства, что ты каждый день разговариваешь по телефону с отцом, у тебя не
возникало? - полюбопытствовал Невилл.
Элис прислушалась к себе. Как вспомнить то, чего не было?
- Возникло, - признала она, - вот сейчас. Я как будто бы живу в "Adlon Kempinski",
как ты и сказал.
- Без всяких "будто бы". Ты там живешь. Ты, при желании, можешь жить еще в
нескольких местах. А если попробовать, вполне может статься, что ты вездесуща.
- Что-о?! Как Бог?
- М-м, нет, не совсем, - Невилл подумал. - Он-то вездесущ, а мы... полилокальны.
Есть такой богословский термин. Скажем, мне нельзя одновременно находиться здесь и в
Лаэре. А Бео, та в Срединный мир вообще попасть не может. А пока Сияющая-в-Небесах имела
возможность бывать в Тварном мире, для меня закрыт был путь туда, где она находилась.
- И что нужно от тебя Солнцу?
- Прости?
- Ты сказал, что даешь им всем то, чего им не хватает. Чего не хватает Солнцу?
- Света во тьме, - Невилл усмехнулся, - веры в то, что солнце обязательно взойдет,
как бы ни пугала ночь. Я в нее верю. Но, риалта, подобно царственным повелительницам, Бео
- не "она", и не "он". У дорэхэйт нет пола, они вообще не знают, что это такое, и могут лишь
подражать смертным...
- Весьма успешно.
Невилл кашлянул и после паузы осторожно поинтересовался:
- В какое время и куда ты хочешь вернуться, сиогэй?
- В Ауфбе, в мой дом. Дней через пять... Невилл, а ты можешь вернуть меня в ту же
минуту, когда мы ушли?
- И даже раньше.
- Как?
- Через Лаэр, по реке времени, в любое "когда". Но в том времени люди еще помнят о
смерти Розенберга.
- А вернуть меня... чтобы ничего не случилось? Чтобы он вообще не умер?
- И что ты сделаешь, Элис? Скажешь, что у него больное сердце и поэтому не стоит
травить себя наркотиками? Предупредишь, что нужно быть сдержаннее в любовных связях?
Сообщишь, что он умрет в самое ближайшее время, что ты знаешь это, потому что уже
пережила его смерть?
- Почему я на тебя не сержусь?
- Потому что я прав. Потому что рвутся связи с прежней жизнью, и он остался там, а ты
уходишь тем дальше, чем шире распахивается горизонт. От всего уходишь, риалта: от семьи, от
друзей, даже от отца, которого так любишь, от правил и законов, от болезней и страхов, от себя.
К себе настоящей. Знаешь, немного людей могут похвастаться тем, что знают каковы они в
действительности.
- И любой мог бы, как ты говоришь, уйти?
- Да. Каждый по своей дороге. И я не знаю, стал бы мир от этого хуже или наоборот, но
таков замысел моего Создателя. Не все и не всегда выходит у Него так, как хотелось бы.
Впрочем, нет, Элис, нет, с
...Поділитися у соцмережах
