Жанр: Фантастика
Дева и змей
...я в хороводе, хлопали
в ладоши, подбадривая танцоров. А серые волосы, развиваясь по ветру, сливаясь с туманом
одежд, то и дело вспыхивали золотом - всеми оттенками золотого. Это было так красиво:
блики света на волосах, на острых, сверкающих ногтях, иногда даже в воздухе, легкими
мазками пятная темное небо, проносились золотые сполохи.
- Их называют дочерями Луны, - говорил Невилл, - но это неправда. Ее настоящие
дети живут недолго, лишь несколько часов, так же, как и настоящие дети Солнца. А лунные
девы сродни мэйдин киоллон - певцам зари. Не свет, но обещание света. Вы наверняка видели
их, перед самым восходом, когда солнца еще нет, но все вокруг уже изменилось, замерло в
ожидании, потому что мэйдин киоллон уже вскинули к губам огненные фанфары и через миг
протрубят привет своему сияющему господину.
- Но это всего лишь несколько мгновений.
- Да, но каких важных! Что может быть торжественней и значимей рассвета? А кроме
того, - Невилл хмыкнул, - для большинства моих подданных солнечный свет опасен, для
иных же - просто смертелен, и только певцы зари могут вовремя подать сигнал опасности. На
Земле можно, конечно, полагаться на петушиное пение, но тем из обитателей тьмы, кто
предпочитает города, и здесь не на кого рассчитывать, кроме как на мэйдин киоллон. Сами-то
они, конечно, вовсе не считают, что трубят тревогу, и, однако, поскольку порождения ночи
многим им обязаны, с трубадурами у нас давно установилось что-то вроде... негласного союза.
Они даже спасли когда-то моего деда.
- Вашего... У вас есть дедушка?!
- Был. Это долгая история, да и вообще, говорил-то я о баун...
Призрачный силуэт взметнулся из-за спины Невилла, стеклянный, хрупкий голосок
прозвенел:
- Ах, что это? Что вижу я? Принц желает остаться не узнанным! Из укрытия, как
смертный, наблюдает он наши танцы! Сестры! Сестры! Взгляните, здесь Сын Дракона!
И тотчас же деревья и травы, и сама земля - все ожило. Пляска лунных лучей,
серебряные бубенчики, неяркие опаловые блики. Взгляды, улыбки, тихий шелест одежд. И
звонкие веселые голоса:
- Танец, принц! Только один танец. Мы молим смиреннейше, вольные дочери неба,
смотри, припадаем к ногам твоим, словно лонмхи. Танец, принц!
Они и в самом деле опускались на колени, окружили, тонкие руки обнимали со всех
сторон, шагнуть было некуда, не опасаясь наступить на какую-нибудь из призрачных дев.
Они смеялись.
Элис слегка испугалась, а Невилл, не особо удивленный, покачал черноволосой головой:
- Не в эту ночь, баун. Нет. Ваши рыцари бледны и прекрасны, руки их нежны, а поступь
легка - танцуйте с ними, дочери неба! Лунный свет мягок, ночь безветренна и музыка
печальна - это ваша ночь и ваш танец. Оставьте мне любоваться вами издали.
- Ночь безветренна, Эйтлиайн, - прозвучал низкий и сильный женский голос, и
девушка - рыжеволосая, высокая и стройная - вышла из-под деревьев, остановившись
поодаль от своих коленопреклоненных подруг, - ночь безветренна, и тоска гложет сердце в
эти тихие ночи. Здравствуй, принц!
И Элис, держащаяся за руку Невилла, почувствовала, как спутник ее вздрогнул, как
напряглись мускулы под плотным шелком рубашки, как глубоко вздохнул он, словно перед
прыжком в ледяной омут.
- Здравствуй, Дьерра, - сказал он совсем другим тоном, чем разговаривал с лунными
призраками, - я рад приветствовать тебя, царственная, пламенеющая ярко.
- Что мой огонь без твоих крыльев, Эйтлиайн? Я так давно не была здесь, так давно не
была с тобой, я задыхаюсь, я не могу взлететь. Прикажешь ли и мне на коленях молить о
танце? - глаза ее - черные, как у Невилла, - обратились к Элис. - Всего один танец! Не
бойтесь, маленькая госпожа. Вы поймете, когда увидите. Поймете, почему Крылатый не в силах
отказать мне.
- А я не в силах? - улыбнулся Невилл.
- Конечно, - Дьерра, гордо выпрямившись, шагнула к нему. Из-под ее босых ног
взлетели, словно маленькие крылья, языки яркого пламени.
Элис поняла главное: руку, крепкую и надежную нужно отпустить. И отойти. К деревьям,
к баун, разлетевшимся в стороны, подобно бликам зеркального шара. Она так и сделала. Без
страха, но с легкой обидой.
- Один танец, - шепотом, похожим на гудение пламени, повторила Дьерра.
И Невилл склонил перед ней голову. А когда выпрямился, за плечами его развернулись
крылья. Крылья, прекрасные как небо, и сияющие, как звезды.
Они стояли друг против друга. Женщина, в одеждах из пламени, с волосами, струящимися
по плечам, как тяжелая лава. Мужчина, обнаженный по пояс, крылатый, сияла на широкой
груди алмазная пектораль. Свет, как жидкое серебро, стекал с переливающегося оперения,
каплями падал на траву и листья, снежинками замерзал в воздухе.
Один лишь миг стояли они так.
А потом крылья шевельнулись, и вспыхнул огонь.
Это был танец. Господи боже, что это был за танец! Элис плакала от восторга, не замечая
слез. Плакала от мучительной тоски, такой сладкой, словно что-то в душе расправляло крылья,
стремясь в небо, стремясь в танец - такой же, другой, прекрасный, страшный, стремительный.
Как музыка треск пылающих деревьев, грохот камней, разметанных взрывом вулкана, бешеный
звон набата, крики и вой людей, сжигаемых заживо. Горела земля, трава стала огнем, стонали
под ветром деревья, хороводом неслись друг за другом тучи пепла и пыли, и молнии встали от
земли к небесам слепящей глаза голубой и белой сетью.
Два танцора, двое, забывших себя, ангелы или демоны - не люди, лишь похожие на
людей. Влюбленные. Ненавидящие. Соперники и партнеры. Ветер и пламя, могучие крылья,
огненная буря. Дьерра то льнула к Невиллу, гибкая и тонкая, вспыхивали волосы, оттененные
блистающим шелком распахнутых крыльев, то рыжим смерчем кружила вокруг, лишь самыми
кончиками пальцев касаясь его рук. Невилл... нет, Эйтлиайн - Крылатый - вел танец, вел
пламенную свою партнершу, позволял приблизиться и вновь отталкивал, удерживал от
падения, заставлял огненный смерч гнуться и трепетать, взлетать, отрываться от земли. В
какой-то миг крылья его полыхнули алым, стали огнем - чистым и жарким пламенем. И
Дьерра оказалась рядом, вплотную, черные глаза ее горели, яркие губы раскрылись для
поцелуя. Сейчас...
Невилл лишь улыбнулся.
И снова сжигающий смерч пронесся над огненной землей, раскручиваясь, отдаляясь,
доверившись сильным рукам ветра. Но - ах! - пальцы разжались, распахнулись алые крылья,
и сполох пламени, огненная дева, не удержавшись на земле, взлетела в пронизанное молниями
небо. Вскрикнула она или рассмеялась торжествующе - этого Элис сказать не могла.
Огонь погас.
По мановению мягко сияющих крыльев рассеялись тучи, и снова бледный свет баун
смешался со светом, льющимся с длинных перьев. Крылья гасли, тускнели, таяли.
- Вы хотели станцевать с фейри, госпожа моя, - сказал Невилл, перевязывая волосы
лентой, - вы все еще этого хотите?
- Да, - Элис почти не услышала своего голоса, так зашумела в ушах бросившаяся в
лицо кровь, - с вами.
Он видел в темноте, он рассмеялся, разглядев, как она покраснела. Глаза вспыхнули на
мгновение белым нелюдским огнем:
- Танец, моя леди. В нем нет места страху. Это свобода, пусть недолгая, но настоящая.
И, поклонившись, протянул ей руку. Когти на пальцах сверкали, словно осыпанные
алмазной крошкой.
...Далеко-далеко от Земли, и все же очень близко к ней, близко к любой точке любого из
миров Гиал нашел место, где упругая пленка на поверхности времени стала податливой и
зыбкой. И Единорог вошел в вечную реку, с облегчением и надеждой подумав о том, что насчет
Конца Света Эйтлиайн, похоже, оказался не прав...
На ней было платье, невесомое длинное платье с узкими рукавами. От локтей рукава
расширялись и ниспадали на землю, легкие, поблескивающие бледно-золотой вышивкой. Юбка,
взлетающая от малейшего дуновения легкого ветерка, была с длинными, до бедер, разрезами,
шестью или восемью, а может даже и больше, не юбка - каскад широких, полупрозрачных
лент. Никогда не стеснявшаяся носить короткие юбчонки, Элис лишь сейчас поняла разницу
между ними и вот такими разрезами. Волнующую разницу. И она вздрогнула, когда ладонь
принца легла ей на талию. Судорожно вздохнула.
От смущения?
От волнения?
Она любила танцевать. Она умела танцевать. И только что музыка, безудержным ритмом
летящая над землей подстегивала ее, звоном цимбал и бесшабашной песней скрипок, звала в
танец, приказывала подчиниться и слышать и слушать только ее. Весь мир был музыкой. А
сейчас все тело словно сковало, и замерло сердце, и напряженные мышцы омывались волной
мелодии, оставаясь безучастными к ней.
Эйтлиайн был в светло-сером, в светло-сером и белом. И тончайшие оттенки цветов
переходили друг в друга - переливы света на блестящем шелке. Элис, облитая белым и
золотым, сосредоточилась на жемчужной вышивке его туники, но волос ее коснулось теплое
дыхание, нет уже насмешки в голосе, есть строгая настойчивость:
- Фиах арр мэе! Фиах мэе сийли, сиогэй ! - и после паузы, короткой, но длящейся,
кажется, целую вечность - вечность, потребовавшуюся Элис на то, чтобы послушаться и
поднять на него взгляд, в тот самый миг, когда взглянула она в беззвездное небо черных
горящих глаз, принц произнес тихо и властно: - Мо арьен риалта .
И она стала звездой, серебряной звездой в его небе.
Смотри мне в глаза -
Мне нужен твой взгляд.
Сегодня я способен дать бой,
Сегодня я трезв,
Я говорю тебе: сделай шаг!
Пока деревья спят,
Ты можешь верить мне.
Он был солнцем, и она мириадами лучей, волнами тепла и света летела сквозь тьму, не
зная ни страха, ни холода, потому что он был солнцем, и она была - его. Он был ночью, и она
вуалью тьмы скользила под тьмой небосвода, не боясь света, потому что он был ночью, и он
убил свет. Он был небесами, она - звездами. Он - пламенем, она - жаркими искрами, от
которых вспыхивали пожары. Водами рек, бегущими в его море, стрелой на тетиве его лука,
лентами в гриве его коня и лавой в его вулканах. Он был всем. И всем была она.
И вдвоем, как одно бесконечное, безграничное божество, не знающее Добра и Зла, не
ведающее разницы между разрушением и созиданием, жизнью и смертью, грехом и
добродетелью, в стремительном и вольном танце летели они. И в какой-то миг показалось Элис,
что под ногами у них растрескавшаяся от боли, мертвая земля, но там, где проходили они,
пролетали, проносились, там затягивались трещины, и оживали водой ручьи, собираясь в реки,
и тучи грохотали грозами в иссушенном небе. Трава и деревья, новые горы и иные моря,
вспышки звезд, глаза зверей в сумраке юных джунглей.
Мой лес болен луной.
Мой материк, по-прежнему пуст.
Я не хочу пожара,
Но огонь уже зажжен,
Я стою на самом краю.
Но пока держусь.
Моя земля просит воды.
Мой город переполнен и зол,
Как сжатый кулак.
Ветер больших перемен
Дует на восток.
Я чувствую начало конца,
Чувствую ток.
И Крылатый собрал рассыпающиеся искры ее смеха, пригоршней самоцветов рассыпал по
ее волосам. Взял звезды с небес и сияющим ожерельем украсил ее шею. И где-то еще бродили
они, под деревьями, чьи кроны уходили выше неба, и в пещерах из жемчуга и янтаря, и по
натянутому над бездной волоску, острому, как бритва. И принц, скользя над бездонным
провалом, взмахами крыльев удерживая равновесие, смеялся:
- Ты видишь, фея, серебряная моя звезда, видишь, ведь можно вверх! Но они не могут,
не хотят понять. Для них есть только вперед или вниз. А ведь всего-то и нужно - взлететь. И
разве в крыльях дело?
Потом они ехали вниз со Змеиного холма, и Облако не спешил, ступал медленно и
осторожно, плавно скользил вниз по склону, словно и вправду был облаком - клочком белого,
плотного тумана. И, прижавшись к груди своего принца, Элис, еще не вернувшаяся на землю
полностью, еще живущая частью души там, в неведомых далях, в бесконечных и дивных мирах,
словно просыпалась, еще не веря, но, уже не боясь понять, что все, что было, - действительно
было. И не знала, не могла решить, не лучше ли считать эту ночь сном, красивым до слез,
несбыточным, феерическим сном.
"Фиах мэе сийли", - как наяву вспомнила она, - "смотри мне в глаза".
И подняла голову, встретившись с ним взглядом.
Смелей,
Еще один шаг.
Лица смотрящих на нас
Уже остались в тени.
Я говорю тебе:
Мне нужен твой взгляд!
Прошу, смотри мне в глаза,
Смотри!
Все получилось само, получилось, как должно было и не могло быть иначе, потому что...
танец нужно закончить так, чтобы, когда придет время, светло и радостно начать новый. Танец
нужно закончить. И Элис не смогла бы сказать, она ли потянулась вверх, ладонями обхватив
голову принца - черные, густые, прохладные волосы скользнули под пальцами, словно
ласковые змеи, - или он, Сын Дракона, склонился к ней.
Один поцелуй. Элис знала - догадывалась? - что губы его почти лишены тепла, как
руки, как, наверное, весь он, эльфийский принц - совсем не человек, но живой и настоящий и
желанный больше всех людей на свете. Больше даже, чем Майкл...
Ей показалось, что Эйтлиайн вздрогнул, что-то появилось в непроглядно-темных глазах,
словно принц сделал шаг назад. Появилось и тут же пропало.
Господи, что же она делает?! Чего хочет сейчас?!...
Только один поцелуй...
И принц поцеловал ее. Легко, с мимолетной и ласковой нежностью, с той нежностью, с
какой отцы целуют на ночь маленьких дочерей.
- Не сегодня, - сказал он просто, - ты - моя, и это неизбежно, но не сейчас, спустя
годы, быть может, десятилетия или века... Спешить нельзя. Да и незачем.
У ворот ее дома он помог ей сойти с седла. Сверкнули алмазные когти, когда задумчиво и
осторожно провел он пальцами по ее щеке:
- Все по-настоящему, Элис. Но завтра к утру все станет сном. Тебе нужно время, чтобы
поверить. И мне, - он улыбнулся, и это была уже знакомая, обычная дневная его улыбка,
смесь удивления с доброй насмешкой, - мне тоже нужно время. Чтобы поверить в тебя.
Слишком долго я знал, что тебя нет. И не очень понимаю, что же делать теперь, когда ты
пришла.
И уже в спину ей, когда в сопровождении бубаха направилась Элис к парадному крыльцу,
донеслось негромкое:
- Ты спрашивала об имени, риалта . Я был крещен Михаилом, возможно, это имя и
есть настоящее.
- Крещен?! - Элис обернулась, но никого уже не было в воротах.
- Крещен, - пробурчал бубах и потянул ее за руку. - Тоже невидаль! Да все знают, что
крещеный он, господин наш принц, душу его еще в младенчестве Белому богу продали.
Пойдем, госпожа, пойдем. Вам бы, молодым, все плясать, а что спать надо и перекусить
когда-никогда, разве вы об этом думаете?
Эйтлиайн
Я поддался магии момента, а кто бы не поддался? Нечасто бывает так, что магия творится
помимо твоего участия, и надо ценить такие случаи, каждый запоминать и складывать в
копилку переживаний. Но Элис вспомнила какого-то Майкла - Микаэля? Михаэля?.. я
зацепился за имя, не хотел, а зацепился. Когда дева, в которую уже почти влюблен, вспоминает
другого, чужого, чье имя ранит неожиданно зло... я зацепился. И по тонкой ниточке свитой из
мыслей ее и памяти, из ее вины, смешной - ведь ни в чем не виновата она, моя серебряная
звезда, моя фея в чашечке тюльпана - по натянутой до предела нити я соскользнул к тому, о
ком вспомнила моя Элис.
Мог бы удержаться, но не стал, - очень уж тревожно вздрагивала нитка, нарушая ритм
ночи и танца, все еще бьющегося в крови. Так, словно на другом конце кто-то метался, угрожая
порвать и без того непрочную связь.
Я слышал слова, слова из памяти, близкой, недавней, сказанные будто сейчас, вот только
что в них смех мешался со страхом, а искренность со смущением. В мире Элис не принято было
изливать чувства подобным образом.
"- Ты - фея или колдунья. Признайся, у тебя в прабабках точно была какая-нибудь
индейская ведьма. Я никого больше не смогу полюбить, ни одну девчонку, никогда. Ты меня
заколдовала - насобирала по резервациям страшных сказок и попробовала на практике, так?
Теперь или расколдуй обратно, или скажи: "да".
- Правда? - смеется в ответ Элис, еще не моя, но и не его, своя собственная Элис так же
далекая от колдовства тогда, как и сейчас. - Ты обещаешь, что больше - никого?
- Я клянусь! Богом, матушкой и Президентом.
- Что? ЛБД?
- Скажешь тоже! Клянусь идеей вообще. Всеми достижениями демократии..."
Смех, смех и удивление, радость, смущение, они не понимали, оба не понимали, что это
- шутка или клятва верности?
Имея дело с феями, лучше быть осторожней в словах.
Майкл, Микаэль, Михаэль - тезка, что же ты представляешь собой, смертный, если
вспоминает о тебе фея тогда, когда вообще не должна задумываться о Тварном мире?...
...Ах, досадно, неприятно, некрасиво как! Он оказался блондином, этот Майкл Кристоф
Розенберг, у него была прическа в точности как у этих четверых музыкантов с Британских
островов, и не мне бы говорить, но прическа эта почему-то наводит на мысль о мужеложцах.
Тезка, однако, был с женщиной. О, да! И я не стал смотреть дальше. Вернулся в себя.
Имея дело с феями, лучше быть осторожней в словах.
Спальня была маленькая, вся квартирка была маленькая - просто крохотная, но в ней
хватало места для собраний комитета сопротивления, и хватало подушек на полу, чтобы
разместить тех, кому негде было заночевать, а банки из-под пива можно было выбрасывать
прямо во двор - все равно он был захламлен до невозможности. Если открыть окно, в квартиру
полезет густая вонь, поэтому даже летом, несмотря на жару, окна здесь были наглухо закрыты,
и жалюзи опущены.
А в спальне была кровать. И на этой кровати Майкл занимался сейчас любовью с Энн
Кейши. "Заниматься любовью", да, именно так называет это Элис, изо всех сил стараясь не
покраснеть. Она девчонка что надо, тут и говорить не о чем, но есть вещи, в которых ей до Энн
расти еще и расти. А уж этот бред, вроде "не давай поцелуя без любви" и "не давай до
свадьбы"... Да что там!
Вот смеху-то, родители Энн бежали из своей Румынии, спасаясь от коммунистов. И до
сих пор живут тихо, как мыши, изо всех сил стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.
А Энн плевать хотела, она еще на первом курсе заработала репутацию коммунистки, и уже
трижды побывала в полиции за нарушение общественного порядка, читай: участие в митингах
протеста.
Сейчас на ней не было ничего, кроме бус в несколько рядов. И бусы Энн ритмично
побрякивали в такт ревущему из динамиков рок-н-роллу, груди Энн так же ритмично
подпрыгивали, и сама она двигалась, двигалась... о господи!... в такт, и Майкл мог только
стонать от наслаждения, желая, чтобы оно длилось, длилось и длилось...
Проигрыватель захрипел, будто соскочила игла... или, нет, он захрипел, как приемник,
сбившийся с настройки. И приятный мужской голос донесся сквозь эти хрипы. Голос напевал
что-то негромко, вроде, себе самому.
- Что за... - Майкл не понял ни слова, не знал языка, да и плевать ему было сейчас. Но
Энн замерла на нем, перестала двигаться.
- Unde pгi ta datorie sfоntа?.. - пробормотала она, повторяя непонятные слова.
В комнате похолодало, сильно похолодало, да еще потянуло какой-то болотной сыростью.
- Какого... Энни, что ты, на хрен, несешь?!
- Он поет на румынском, - Энн оперлась руками на грудь Майкла, - какая-то странная
песня. Народная, что ли? Сейчас, переведу... Он поет:
Где же обет твой священный, мой милый?
Кто нарушает подобный,
Здесь ему горе и там, за могилой,
Горе душе его злобной.
- ...И над землею вечно скитаться будет душа твоя злая, - продолжил ее слова высокий
чернявый парень с фантастической прической, одетый, как... как папаша Элис, когда выходит к
ужину. - Тысячу лет суждено ей терзаться, в пламени вечном сгорая. Да, хорошая старая
песня. Польская, а не румынская, и быть может, наивная, но в наше циничное время так не
хватает наивности и веры в добро. Я не постучал, прошу великодушно простить, - он
проследил взглядом за Энн, слетевшей с постели и метнувшейся в угол спальни, - у вас на
дверях написано: "Welcome".
Майкл окончательно замерз. И здорово разозлился. И... сказать ничего не успел. Энн из
своего угла прошипела:
- Strigoii.
В вытянутой руке она сжимала распятие - один из множества разнообразных амулетов,
которыми были увешаны ее бусы.
Парень слегка поклонился:
- Не совсем так, милая, точнее, совсем не так. А впрочем, не все ли равно? Подойди. И
брось эту безделушку.
Майкл попытался вскочить с кровати. Смуглая рука поймала его за горло, слегка сдавила
и толкнула обратно. Другой рукой незнакомец вцепился в короткие волосы Энн, притянул ее к
себе и, наклонившись, поцеловал в шею.
Хрена там "поцеловал"! Энн, мыча, задергала ногами, струйки крови побежали по ее
плечам, по груди. И Майкл смотрел, не в силах оторваться, надо было, конечно, вскочить и
бежать, или хотя бы звать на помощь, но все было, как в фильмах ужасов, только
по-настоящему. А он никак не мог понять, что это - на самом деле. Что чертов педик в
смокинге вообразил себя вампиром и... И у него настоящие клыки!
Энн сползла на пол, маленькая и какая-то белая, несмотря на смуглую кожу. Осталась
лежать, свернувшись в клубок.
Вампир достал из пакетика на столе бумажный платок, промокнул губы, и посмотрел на
Майкла:
- Ну что, пойдем, клятвопреступник? Не то, чтобы это входило в мои обязанности, но в
твоем деле у меня личный интерес.
- К-куда? - каркнул Майкл. - Куда идти?
Тонкие пальцы с когтями вновь легли на его шею. Холодные пальцы:
- Далеко.
Давно и далеко...
Принц Наэйр не был змеем, хоть и носил змеиное имя. И не чувствовал он никакого
сродства с ангелами, чьи тела были ветер, а одежды - свет. Однако у него были крылья, и,
убийства ли стали тому причиной, а может быть, просто подошло время, крылья его
изменились. Мягкие серебристые перья схватились вдоль края тончайшей и прочной пленкой,
блистающей мириадами острых граней. Теперь, когда Наэйр разворачивал крылья,
шелковистые переливы света в них пронзались разноцветными искрами, словно бриллиантовые
нити протянулись вдоль каждого, даже самого малого перышка.
- Не знаю, что это, - сказал князь, когда сын, нарушив строгий запрет, рассказал ему о
переменах и развернул крылья, будучи в Тварном мире, - не знаю. Но это красиво. На таких
крыльях можно прямиком на Небеса, даже без рукоположения.
После того, памятного обоим разговора, отец перестал попрекать его излишней
начитанностью. Разве что изредка бурчал: "Если так пойдет и дальше, ты наденешь рясу
раньше, чем женишься".
О рукоположении Михаил не помышлял. Не чувствовал призвания, да и как может стать
священником тот, кого одолевают легионы бесов? О женитьбе он тоже не задумывался.
Девушки смотрели на княжьего сына с испуганным восхищением, и не так уж плохи они были,
смертные девушки, особенно, те, что не ленились мыться... но при чем тут женитьба? К
тому же развеселые фейри Сумерек с некоторых пор не упускали случая заявиться в гости в
облике человеческих женщин, и уж они-то были стократ лучше любой смертной. Хотя,
конечно, сходства именно с людьми было порой немного.
Новая игра - дорэхэйт она нравилась. Все бы им играться.
- Сходи к деду, - посоветовал отец, - может, он подскажет.
Чем старше становился принц, тем чаще дед с отцом отсылали его друг к другу с
разными сложными вопросами. Наверное, еще в детстве на это следовало обратить внимание
и сделать выводы. Однако кто же в детстве делает выводы, когда речь идет о самых умных и
любимых?
Сейчас он понимал, что они попросту не представляют себе, что из него получилось, и,
главное, что с ним теперь делать. А что-то, видимо, получилось. Нечто особенное. Но как в
детстве, подслушивая разговоры взрослых, так и сейчас принц не понимал в чем его особость?
Если не считать того, что он не был ни фейри, ни человеком, ни подменышем... А кем? Кто
знает?
И дед, и отец любили его по-прежнему - уже хорошо. Но те слова, не сказанные им,
однако услышанные отцом: "тебя отдали людям и привязали к этой планете", они не были
забыты. Дед, возможно, и сам не знал, чего добивался, когда создавал подменыша, чтобы тот,
в свою очередь, создал нечто, получившее от людей имя "Михаил", от Темного Владыки
определение "Наэйр", а от фейри Сумерек прозвище "Крылатый". Дед экспериментировал и
ради невнятных целей пожертвовал сыном. Князь-подменыш был всего лишь ступенькой на
пути к созданию существа, которое и само-то затруднялось правильно назвать себя. Князь...
он был никем и ничем. Слишком слабый, чтобы заслужить уважение фейри. Слишком
страшный, чтобы прижиться среди людей.
Выполнив свою задачу, князь больше не был нужен. Ему оставалось только дожить свои
дни.
- ...Много думаешь, - не одобрил дед, - напрасно. Тебе тринадцать лет, мой принц,
этого достаточно, чтобы мыслить глобально, но слишком рано, чтобы задумываться о
сложностях взаимоотношений в своей семье. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я? А крылья твои
- это, да, это интересно.
Щурясь от яркой россыпи цветных бликов, дед обошел Наэйра посолонь, внимательно
разглядывая с головы до ног. Взял левое крыло за кончик и поднял, насколько хватало руки.
Перья откликнулись тихим хрустальным перезвоном.
- Интересно, - повторил дед. - А если вот так...
Без предупреждения в руках у него оказался длинный меч, и Владыка с размаху рубанул
прямо по беззащитным шелковистым крыльям. Наэйр пригнулся, уклоняясь от удара, уже
успел представить, как больно хрустнет под клинком, как плеснет на него кровь. А перья,
словно зажив собственной жизнью, повернулись, встретив удар твердыми, острыми как
лезвия бриллиантовыми краями. И не сломались, прогнулись упруго, выпрямились, отбросив
меч.
- Кому-то не нравились его крылья, - дед рассматривал клинок, испорченный глубокими
свежими зазубринами, - кто-то считал их слишком мягкими. Какой у тебя размах крыльев?
Угу... ага... значит, ближе чем на десять шагов к тебе теперь лучше не подходить.
ГЛАВА VI
4-Й ДЕНЬ ЛУНЫ
"Этот день несет в себе двойственную характеристику: он
позитивный и негативный одновременно, в нем есть зло".
П.Глоба, Т.Глоба "О чем молчит Луна".
"Этого вампира считают господином всех вредных существ".
"Сокровища человеческой мудрости" (библиотека
...Поділитися у соцмережах
