Жанр: Фантастика
Дева и змей
...бя обратно. Помнешь -
уничтожу.
- Я счастлив служить брэнину! - крыса обхватила шар розовыми ладошками и исчезла
так же, как появилась.
- Феодализм какой-то, - прокомментировала Элис, - сразу вспоминается крепостной
строй и право первой ночи.
- С этими? - Невилл скорчил гримасу, взглянув на крысу, которая - словно и не
исчезала - вновь мельтешила внизу, отбивая бесчисленные поклоны.
- Все, как ты приказал, брэнин.
- Я доволен. - Принц забрал у него шарик. - Уходи.
И протянул Элис сферу из прозрачного, ярко-желтого янтаря. С сигаретным фильтром
внутри:
- Правда, забавно? Покажи кому-нибудь, кто разбирается, и он голову сломает, пытаясь
понять, каким чудом этакая пакость попала внутрь янтарного желвака. Я уж не говорю о
составе смолы. Сейчас деревья совсем другие, чем в те года.
- Забавно! - янтарь был приятно теплым. - Я слышала: чтобы смола окаменела, нужно
несколько миллионов лет.
- Сто десять миллионов в нашем случае. Суть не в этом, а в том, что мы подбрасываем
иногда такие вот загадки, заставляем людей и других смертных сходить с ума, размышляя над
тем, чего они все равно не поймут. Мы - злые полуночные народы, и шутки у нас дурацкие.
Только, Элис, смертные иногда понимают. Понимают то, чего понять не способны, и случается
чудо, хорошее или плохое - никогда не скажешь наверняка. И если на тысячу сошедших с ума
найдется один, увидевший намек на истину, разве это плохой размен?
- Наверное, нет... не знаю, - она смотрела в глубину желтого шарика, - но говорят,
что даже когда дьявол подает кому-то хорошую идею, в конечном итоге это заканчивается
плохо.
- Это неправда, - мягко возразил Невилл, - а я - не дьявол, и подданные мои - не
легионы демонов. Мы не желаем добра тем, чей разум смущаем, чьи чувства подвергаем
испытаниям, чью жизнь ставим под угрозу, но мы заставляем их двигаться, бежать, расти...
выживать и меняться. Полдень, напротив, тяготеет к миру и спокойствию, не любит перемен, и
точно так же убивает, просто во имя других целей. Видишь ли, смертные не знают, зачем
живут. И люди, жители Земли, а в некоторых реальностях и ее окрестностей, ничем в этом
смысле от других смертных не отличаются. Не знают для чего они, в чем смысл их появления
на свет, чего следует искать, к чему стремиться. Многие вообще сомневаются в том, что в их
жизни есть хоть какой-то смысл. А те, кто способен искать, чаще всего приходят к выводу, что
любые их действия - буквы в великой книге Создателя, замысленной и написанной
давным-давно... Вера - это светильник, озаряющий путь, который ведет к знаниям. Что-то в
этом роде. Не могу сказать, что Полдень и Полночь помогают смертным отыскать для себя
другое назначение, но мы, по крайней мере, заставляем их сомневаться в том, что книга уже
написана.
- И убиваете.
- А как же! Считается, что если хотя бы один смертный переживет наши игры, он все
равно будет вмещать в себя мироздание, а если так, то чего их жалеть? - принц легонько
тронул Элис за локоть: - Пойдем, мы же хотели прогуляться, - и улыбнулся. - Девочка... ты
ждешь, что я сейчас, не сходя с места, объясню тебе, в чем же разница между Добром и Злом,
между Тьмой и Светом? Кому же знать, как не мне? А я не знаю, Элис. И даже Владыка
Темных Путей, когда он, наконец-то, вновь появится в нашем исстрадавшемся мире, вряд ли
будет понимать эту разницу. Видишь ли, та Тьма и тот Свет, о которых я говорю, исходят из
одного источника. Мы все - Полдень, Полночь, даже Единорог, - были созданы Тем, кого ты
зовешь дьяволом. Говорят, что Белый бог вдохнул душу в первых смертных, ну а наш
Создатель дал душу вселенной. И как вселенная состоит из бесконечного множества миров, а
миры - из бесконечного множества реальностей, так и душа, вложенная во вселенную - это
неисчислимые множества фейри, бессмертных духов, очень часто способных не только думать,
но и чувствовать, и у некоторых из нас есть собственные души, что бы ни говорили по этому
поводу человеческие сказки.
- У тебя?
- Да.
- А что такое дорэхэйт?
- О, - Невилл покачал головой, - народы Сумерек... Они сами по себе. Они старше
нас. И вот им-то действительно нет дела до смертных, если только смертные не начинают
мешать. Слышала когда-нибудь о Рюбецале? Или о Той-что-с-Белыми-Руками? Окмены,
зыбочники, Древесные Девы и дриады, сальванелы и скогра, пиллигвины и прядильщицы мха
- все это дорэхэйт. И хотя водяные рассердившись могут превратить тело смертного в
истекающую ядом губку, а гамадриада, если обидеть ее, обязательно попытается разорвать
обидчика на куски, в сущности, сумеречные народы дружелюбны, но малообщительны.
Если объяснять просто, Сумерки - это природа и стихии. Ты видела вчера Дьерру, она -
огонь. Мы танцевали, и она пылала, и были ураганы и пожары, и взрывались вулканы... а также
пороховые погреба и склады боеприпасов, и горели корабли на планетах и в космосе, - это
было торжество пламени. Танец огня и ветра - событие нередкое. Но когда ветер и огонь
пылают друг к другу страстью... - он поперхнулся, - словом, дорэхэйт - это дорэхэйт. Кто
рассказал тебе о них? Да и о нас, если уж на то пошло?
- Зачем им господин? - вместо ответа поинтересовалась Элис. - Зачем вообще нужен
господин? По тебе не скажешь, чтобы ты был занят административной работой. У отца всегда
очень много дел и он постоянно нужен разным людям, а ты... я хочу сказать... ну, вот сейчас
мы гуляем, и ты не разбираешь прошения и жалобы, не издаешь указов, или чем там еще
занимаются Владыки, и никто не ходит за тобой с бумагами, срочными телеграммами и не
просит ответить на телефонный звонок.
- А я и не Владыка, - напомнил Невилл, - я - принц, оказавшийся на троне. У нас
обходятся без бумаг, и никто не смеет беспокоить нас жалобами. Разве что в исключительных
случаях. Владыка, Элис, это Сила - воплощенный и персонифицированный источник
могущества: Сияющая-в-Небесах - для народов Полудня, Владыка Темных Путей - для
Полуночи. Насчет сумеречных же народов существует интересная легенда, она гласит, что и у
них когда-нибудь могут появиться господин и госпожа. Жемчужные Господа, так они
называются. Рассказывают, что их обязательно должно быть двое. Думаю, эта мысль навеяна
тем, что Полуднем и Полуночью правят, соответственно, женщина и мужчина, а Сумерки, они
посредине, и затрудняются с выбором. Но это легенды. И, насколько я знаю, никогда, за все
время существования нашего мира, - а это, уверяю тебя, очень и очень долго, - у сумеречных
племен не было Владык. Да и зачем им может понадобиться источник Силы? Я не понимаю.
- А зачем Дьерра хотела, чтобы ты танцевал с ней?
Кажется, ей удалось изобразить вполне обычный интерес, без капли ревности.
- Чтобы взлететь, - Невилл вздохнул. - Это слишком сложно, Элис, чтобы я мог
объяснить. Не потому, что ты не поймешь, а потому что я не умею. Не боишься? - он взял ее
за плечи, развернул лицом к себе. - Знать о том, что ты - единственная, не боишься? Не
бойся. Просто - знай. Дьерра мечтает, чтобы ветер стал огнем, иногда так случается, и тогда
мы принадлежим друг другу полностью, без остатка. Ты понимаешь о чем я, правда? Дьерра не
одна, есть и другие, и это ты тоже понимаешь. Их много. А я могу быть ветром и пламенем,
водой и землей, и дождем, и небом, и пустотой космоса. Я могу быть тем, чего им не хватает.
Иногда это похоже на любовь. Но только с тобой, моя фея, я могу оставаться собой. И только
тебе ничего от меня не нужно. Поэтому забудь, - склонив голову, он смотрел ей в лицо, все он
понимал, видел ее насквозь, - забудь о них. Тебе просто нужно время, чтобы привыкнуть к
мысли о том, что не только ты - моя, я тоже - безраздельно твой. Сейчас ты не понимаешь,
потом - не поверишь, потом - испугаешься. Но когда-нибудь... Когда-нибудь ты поймешь,
поверишь, и перестанешь бояться. И с тобой случится самое важное, что может быть в жизни
человека или фейри. И я скажу, что люблю тебя. А ты не задумаешься над тем, что ответить.
ГЛАВА VII
"Ребенок может стать вампиром, если мать использует гриву
лошади, чтобы освободиться от беременности"
"Сокровища человеческой мудрости" (библиотека Эйтлиайна).
В очень красивом месте поставлен был замок Нарбэ. На горе, заросшей у подножия
смешанным лесом, а выше - каменной, грозной с виду. В свете заходящего солнца гора и
замок выглядели сошедшими с гравюр Доре. Черная скала, черная крепость, а за ними, над
ними - небо, истекающее лавой и расплавленным золотом.
- Ну, как? - довольный поинтересовался Вильгельм.
- Впечатляет, - признал Курт.
- Привозить гостей на закате - добрая семейная традиция. Говорят, германцы склонны
к романтизму.
- Правду говорят. Гёте, Вагнер, Гейне...
- Курт, - осклабился капитан, - оставьте! Я солдат, и даже не представляю, о ком вы
говорите. Когда речь заходит о романтике, вспоминают германцев, когда речь идет о
германской романтике, вспоминают этих троих, словно святую троицу. Представьте, если бы во
всех разговорах о вашей стране обязательно всплывали Маркс, Ленин и Сталин, долго бы вы
смогли гордиться ими?
- Конечно, - развеселился Курт, - Марксом - особенно.
Дорога пошла через рощу, и замок скрылся из виду, осталось любоваться могучими
стволами деревьев, пролетавших мимо их "мерседеса", как на ускоренной прокрутке фильма.
Мелькнула и осталась позади небольшая деревня.
- Город, - обиделся Вильгельм, - город Нарбэ. Полтысячи душ населения, это вам, не
кот чихнул. Кажется, так говорят русские?
- Это Георг так говорит? - уточнил Курт. - Ну, ему виднее.
А гора вблизи оказалась не такой уж грозной. Лес, ползущий по склону, выглядел
чистеньким и ухоженным, ни единой хворостинки на земле, не говоря уже о буреломе или
выворотнях. Скала, вокруг которой вилась дорога, была рыжей от пыли и оттого казалась
уютной, а торчащие кое-где прямо из камня маленькие сосенки вызывали теплые воспоминания
о Крыме и международном студенческом лагере в горах.
Стены замка, правда, глядели грозно, блестели гладким камнем, подозрительно щурились
бойницами. Во рву лениво переливалась черная вода, бывшая когда-то вольной горной речкой.
И даже, как убедился Курт, когда шофер распахнул перед ним дверцу и выпустил на свободу из
просторного чрева автомобиля, на стенах содержалась в порядке различная оборонная
машинерия, которой Курт не знал названий.
- У нас и камера пыток есть, - сообщил Вильгельм, давая гостю возможность
оглядеться, - там тоже все механизмы действующие.
- А каменный мешок найдется?
- И даже темница с колодцем. Но без маятника. На мой взгляд, явная недоработка.
- Гостеприимный дом, - одобрил Курт, - и часто вам наносят визиты?
- Вы хотите знать соотношение пришедших и ушедших?
- Хотя бы сравнить физическую целостность "до" и "после".
- "До" и "после" - это в рекламе микстуры для похудания. Пойдемте, Курт, -
Вильгельм улыбался, - к ужину у нас принято переодеваться, но на гостей правило не
распространяется. Если дед покажется вам излишне суровым, не обращайте внимания, - это
он вас тестирует. Если убредете куда-нибудь один и заблудитесь, оставайтесь на месте и
подавайте сигнал голосом. Рано или поздно кто-нибудь вас найдет. Вот, вроде бы, и все для
начала.
Встретивший их в бескрайнем холле ливрейный громила, даже не попытавшись
изобразить радушие, бесстрастно произнес:
- Добро пожаловать в Нарбэ, господин Гюнхельд.
- Ларж? - пробормотал Курт.
- Пробрало, - удовлетворенно хмыкнул Вильгельм. - Нет, это Вернер, он живой. И
пока вы здесь, он отвечает за вашу сохранность.
Вообще-то, в замке было абсолютно безопасно. Даже многочисленные, оставшиеся со
времен постройки и добавленные в годы войны ловушки, качающиеся плиты и "коридоры
смерти" жизнь не осложняли, поскольку были деактивированы. "До времени", как мимоходом
обронил Вернер. А окончательно мрачную атмосферу рассеял двухлетний бутуз,
вывернувшийся из рук улыбчивой няньки и заковылявший по коридору навстречу Вильгельму
с банальным, но донельзя умилительным:
- Папа!..
И Курт неожиданно остро позавидовал капитану фон Нарбэ. Хотя, рассуждая по уму,
Вильгельм был его ровесником, а в двадцать четыре года взваливать себе на шею такую обузу
как ребенок - это, пожалуй, перебор.
- Ты почему еще не в постели? - капитан подхватил сына на руки, на глазах теряя
остатки аристократической холодности.
- Ну, что с ним сделаешь, хозяин? - подошедшая нянька приняла ребенка. - Знаете
ведь, Людвиг как чует, что вы приехали. Еще и машина на горке не покажется, а он уже шумит:
папа, папа. И встречать бежит.
- Встретимся за ужином, - Вильгельм обернулся к Курту, - там познакомлю вас с
Лихтенштейном.
И последним - перед встречей с семейством Нарбэ - сюрпризом стал для Курта вид из
окна отведенной ему комнаты. Не считая, разумеется, самой комнаты. Он-то думал, что в их
доме, в Ауфбе, спальни большие... Но площадь жилых помещений, это, в конце концов, дело
привычки и возможностей. А вот то, что часть восточной стены замка была снесена, и через
весь просторный двор тянулась к пролому окаймленная фонарями взлетно-посадочная
полоса, - вот это впечатляло.
К уцелевшим стенам лепились хозяйственные постройки, и за открытыми широкими
воротами одной из них Курт различил силуэт небольшого самолета.
Покачав головой, он отошел от окна. Можно быть пилотами, можно быть династией
пилотов, но чтобы настолько! Интересно, а кто здесь диспетчеры наземной службы? И
начальник аэродрома? И в какие деньги должно вставать содержание техники?
Самих же фон Нарбэ - всех, начиная с деда и заканчивая женой Вильгельма, можно было
снимать в кино. Причем, в пропагандистском. Более типичных, более классических
аристократов Курт не встречал даже в детских книжках, даже на старинных портретах со
средневековыми рыцарями и баронами.
Мужчины, все трое - светловолосые, с похожими резкими лицами, с прозрачными
глазами и тонкими бледными губами. Женщины, все три - светловолосые, круглолицые и
светлоглазые, с красивым румянцем. Курта жуть пробрала: как их, вообще, различать? Правда,
Хельга, супруга Вильгельма, выглядела пока что как девочка - ни за что не скажешь, что у нее
двухгодовалый сын, - но зато старшая фрау фон Нарбэ, та, которая бабушка, лет после сорока
стареть явно передумала, а средняя к сорока как раз подошла...
- ...А это господин Лихтенштейн, наш библиотекарь, - продолжала церемонию
знакомства фон Нарбэ-старшая. Хозяйка.
Еврейский юноша смотрелся в кругу семьи фон Нарбэ скорым клиентом газовой камеры.
Печальные, большие и черные как сливы глаза, и, почему-то даже щегольская эспаньолка,
только усиливали впечатление.
Правда, - и выяснилось это почти сразу, - именно Ефрем Лихтенштейн полагал себя
осью, вокруг которой вращается жизнь семьи, жизнь замка, и, кажется, жизнь вообще. За
столом он начал говорить и говорил много, говорил со всеми, не боялся никого, включая
грозного патриарха, господина Юлиуса. Иногда его даже слушали. Курту показалось поначалу,
что Лихтенштейна держат в замке не столько в качестве библиотекаря, сколько вместо шута,
ведь любому аристократическому семейству полагается в свите хотя бы один остряк с
претензиями. Однако присутствие Ефрема за столом гарантировало, что неловких пауз в
разговоре не возникнет. Он не знал, что такое паузы, кроме, разве что, ситуаций, когда
помолчать пару секунд требовалось для пущего драматического эффекта.
И сразу после ужина он увлек Курта в свои владения. В безразмерную библиотеку, где
среди уходящих в невидимые выси книжных стеллажей было всего три оазиса с креслами,
столиками и уютными настольными лампами.
- А больше и незачем, - объяснил Лихтенштейн, по-пиратски подкручивая черный
ус, - вы думаете, они читают? Вы меня смешите, если так думаете! В этом доме для чтения две
темы: война и любовь. Мужчины читают о пушках, дамы - о мужчинах, а то, что в их
распоряжении, без преувеличения сказать, сокровищница, это им, извините за грубость, вдоль
хитона.
Поскольку примерно на эту же тему Ефрем, не стесняясь хозяев, рассуждал и за столом,
Курт только кивал, успев уже понять, что фон Нарбэ с экспансивным библиотекарем давно
смирились. Может быть, их закалило многолетнее общение с Лихтенштейном-старшим,
почтенным рабби Исааком.
- У меня все записано, - как-то угрожающе сообщил Ефрем, уносясь в глубины
библиотеки, - и отцовские бумаги я тоже почти разобрал. Собственно, не хватает мелочей,
каких-то деталей, но без них, представьте себе, обойтись невозможно. Впрочем, вам-то,
конечно, нужна для начала просто картинка. Или вы, господин помещик, намереваетесь
вступать в связь с Крылатым Змеем?
- А что, его еще и так называют? - удивился Курт. - Это как-то связано с гербом и
флагом?
- Это как-то связано с тем, что он - крылатый змей, - даже расстояние и лабиринты
стеллажей не приглушили сарказма в голосе библиотекаря: - Вы драконов видели?
- Нет.
- Хм...
Лихтенштейн примолк.
Так же молча появился он из книжных глубин, уложил на стол перед Куртом стопку
аккуратных, в кожаных обложках, тетрадей и доходчиво пояснил:
- Я имел в виду - на картинках.
Курт измерил взглядом толщину стопки и поднял глаза на библиотекаря:
- Скажите, Ефрем Исаакович, а почему вы так странно разговариваете?
- Что, переигрываю? А вы видели, на кого я работаю? В этом доме, если хоть на пять
минут перестанешь чувствовать себя евреем, рискуешь безвозвратно превратиться в немца. И,
кстати, величать меня по отчеству не обязательно. Что бы вы себе не думали, у нас, в России,
так обращаются только к старшим и только из вежливости.
- Ясно, - Курт покивал, - тогда встречная просьба: не называйте меня "господин
помещик". У нас, в Москве, так вообще никого не называют.
- Ось воно як, - совершенно по-украински протянул Лихтенштейн, - а такой гарный
тевтонский хлопец... шо ж вы одразу не казалы? Я б хохлом прикинулся.
...Записи были частью рукописные, частью - отпечатанные на машинке и переплетенные
кустарным методом.
- Есть еще отдельные списки с чем-то вроде заклинаний, - сообщил Ефрем, - но они,
насколько я успел разобраться, к вашему чудовищу отношения не имеют. Отец изучал Тору, и
до того, как встретил Змея, достиг определенных успехов. Я бы сказал, что нам с вами, простым
смертным, его достижения показались бы невероятными.
- А вас он, что же, ничему не научил?
- Чему-то научил. Теории. А практике не учат. Каббала - не сборник заклинаний, а
способ найти Господа. Отец разочаровался... или усомнился, даже и не знаю, как выразиться
более верно.
Курт взял эту мысль на заметку.
- А Змея ваш батюшка вызвал заклинанием? Как вышло, что они стали сотрудничать?
- Хм, - Ефрем погладил эспаньолку и раздумчиво повторил, - хм-м... знаете, Курт, я
не сказал бы, что они сотрудничали. И не могу сказать, что отец поставил Змея себе на службу.
Скорее уж... ай, рассказать проще, чем объяснить.
Случилось это в Германии, в старинном городе Бремене, на одной из маленьких
живописных улочек, где фасад каждого дома украшен резьбой на библейские темы, а в садах
цветут розы и ландыши. Был сад и у Исаака Лихтенштейна, такой себе садик, маленький
однако, любимый и требующий ухода. Случалось, что рабби Исаак целые дни проводил там,
возле клумб и грядок, отдыхая душой и утруждая работой тело. Но чаще он произносил
соответствующие формулы, затрачивая некоторое количество сил душевных, и садом его
занимались те, кому это вменялось в обязанности самим происхождением - феи и духи. Во
всяком случае, здесь, в Германии, эти создания называли феями. Рабби же Исаак посвящал свое
драгоценное время занятиям более серьезным, феям и духам недоступным по причине их
ограниченности, а доступным лишь человеческому разуму. Не первый год занимался
Лихтенштейн высокой наукой, и даже не первый десяток лет, так что подобные фокусы были
ему - тьфу. Вроде утренней зарядки в оздоровительном пансионате.
Июль в то лето выдался жарким и слишком сухим. Сад дважды в день нуждался в
поливке. И, конечно, можно было взять шланг и полить цветы и деревья, как делали все соседи.
Но у соседей, видимо, было слишком много свободного времени. У рабби Исаака времени не
было совсем. Поэтому он предпочитал ежеутренне и ежевечерне призывать на свой сад
маленький, со стороны почти незаметный дождик. И так оно тянулось одну неделю, другую, на
исходе же третьей Лихтенштейн произнес формулу, а дождь не пролился.
Он не был упрямцем, рабби Исаак, его, в конце концов, заслуженно называли рабби, а
упрямство и мудрость редко идут рука об руку. Зато подобны неразлучным друзьям мудрость и
терпение. Поэтому Лихтенштейн упорно продолжал повторять рабочую формулу, пробовал
различные вариации - не так уж их было и много в этом месте, в это время, при
существующем расположении планет, - продолжая вызов дождя в течение часа. А к исходу
этого времени в кабинете рабби, в громе, молниях и клубах черного дыма появился незнакомец.
Молодой и красивый парень, черноволосый и черноглазый, он мог бы быть евреем, если б не
был так похож на румына. И если б не был так невежлив.
- Сколько можно приставать по пустякам? - начал гость, даже не поздоровавшись. -
Ты слишком много себе позволяешь, смертный! Или думаешь, у Фиарейн нет других дел, кроме
как отвечать на твои призывы?
Лютер в подобной ситуации использовал чернильницу, рабби Исаак проявил
упоминавшееся уже терпение и мягко объяснил незнакомцу, что, во-первых, явившись без
приглашения в чужой дом, неплохо было бы представиться. А во-вторых, что неведомая ему
Фиарейн, под коей молодой человек, видимо, разумеет необходимый рабби Исааку дождик,
создана Господом именно для службы рабби и ему подобным. Ну, и всему роду людскому,
когда найдет на это время.
- В конце концов, мне не нужно много. Помилуйте, молодой человек, я же не прошу,
чтобы разверзались хляби небесные. Нам, евреям, и одного раза хватило.
Некоторое время гость молчал. И смотрел. Странно молчал. И смотрел тоже странно.
Потом повторил:
- Молодой человек?
И дождь хлынул над Бременом такой, что один он окупил бы засухи на несколько лет
вперед.
Да, вот так они и познакомились. Средних лет мудрец, похожий на старика, и древний
Змей, с лицом и взглядом двадцатилетнего юноши.
Курт понял, что имел в виду библиотекарь. Сидя всю ночь над записями, то разбирая
мелкий, довольно-таки корявый почерк рабби, то отдыхая взглядом на желтоватых
машинописных листах, он снова и снова возвращался к оброненной Ефремом мысли: Исаак
разочаровался. Не в познаниях своих, нет, этим он как раз мог гордиться, и, наверное, так и
делал. И, скорее всего, гордится до сих пор. Но могущество, обретенное силой собственного
разума, зримый и осязаемый результат того, что знания - не пустышка, не бессмысленные
упражнения для серых клеток, вот это могущество однажды и вдруг оказалось хуже бессилия.
Есть заслуга в том, чтобы подчинять демонов и духов, в том, чтобы заставлять чуждые
человеку силы выполнять твою волю, и не важно, насколько велико и сложно то, что ты
делаешь, и не важно - как ты делаешь это. Все равно, высвистывает ли ветер моряк, насылает
ли смерть на неугодного африканский колдун, или маг и ученый призывает в услужение
могущественного демона - и тот, и другой, и третий сами творят свою магию, используют
свое умение, инстинкт или знания, и получают то, что заслужили.
К рабби Исааку Змей явился сам. По своей воле. И отнюдь не с целью искусить, хотя, в
конечном итоге, искушение все равно состоялось. Змей пришел просто так. Посмотреть, кто это
позволяет себе лишнее? И остался исключительно из любопытства.
Ничто не связывало их, человека и фейри. Ничто не удерживало свободного и злого духа
подле ученого. Ничто и никто не мог заставить его служить. И, наверное, очень тяжело было
амбициозному рабби сознавать себя не более чем забавной зверушкой. За ним наблюдали. Его
изучали. Его принуждали реагировать на раздражители. И ему оказывали услуги. Опять же,
просто так. Посмотреть, а чего он еще захочет?
Все те годы, пока Исаак Лихтенштейн имел дело со Змеем, он не мог воспользоваться
своими знаниями. И ни одна из безотказных когда-то формул, инкантаментумов, ора , как
называл их Змей, не действовала. Ни так, как должно, ни вообще хоть как-нибудь.
- Мне так захотелось, - объяснил Змей, - впрочем, если хочешь, я объясню тебе, как
сложить буквы в Торе. Получишь власть над миром творения, пройдешь галопом по Древу
Сфирот, очистишь душу и соединишься со своим богом без малейшего усилия.
Это стало последней каплей в давно переполнившемся кубке.
Исаак отказался. Но продолжать изучение Торы уже не мог. Июнит и Маасит - обе
каббалы странным образом смешались для него, и рабби уже сам не мог сказать, чего ищет в
своих занятиях: очищения ли души, или великого могущества. А главное, есть ли смысл в
поисках? У него на глазах опровергали и разрушали незыблемые законы, и он принял это с
обреченным достоинством. Если нет законов, существует ли Тот, кто их устанавливал? И
действительно ли Он тот, за кого выдает себя, если мудрость Его, любовь Его, Его могущество
отметаются тремя небрежными словами "мне так захотелось"?
- П-ф-ф, - выдохнул Курт, пролистывая горькие размышления: проблема наличия или
отсутствия Бога интересовала его в последнюю очередь. - Вы читали это? - негромко
спросил он у притулившегося тут же с книгой Лихтенштейна-младшего.
- Я все читал, - ответствовал тот, - я, Курт, тоже не верю в Бога. Вы ведь об этом
спрашиваете?
- Примерно.
- В любом случае, ваш сосед - воплощенное Зло, и устраивать людям вроде моего
батюшки подобные встряски - его прямая обязанность. Если он вообще кому-то чем-то
обязан. То есть, если отец не прав, и мы заблуждаемся, и над Змеем кто-то все-таки есть.
- А если нет, значит он сделал это для собственного удовольствия.
- Или он - сам сатана, - Ефрем похлопал по карманам, - тот, насколько я помню,
тоже работает на себя, а не на дядю. Но нет, Змей все-таки попроще.
- В сатану вы, значит, верите?
- Я верю во вселенское зло, - Ефрем достал сигареты, - а добро, мы, знаете ли, сами
должны творить, иначе зачем нас произошли от
...Поділитися у соцмережах
