Жанр: Фантастика
Дева и змей
...дрился полюбить Сияющую-в-Небесах, дед - Светлую Ярость, отец, тот вообще
женился на смертной, но влюбиться в Кристалл - это слишком даже для нас!
Так почему же я радуюсь, и даже к госпоже Лейбкосунг готов сейчас отнестись с
искренней жалостью, и лучше буду уходить вместе с Элис вслед за солнцем, чем расстанусь с
ней хотя бы на час? Час кэйд, или час динэйх, рассвет и закат. Равно неприятное время.
Я сказал себе, что никогда больше. Первая любовь останется последней, и последними
останутся воспоминания о том, к чему она может привести. Потом я думал, что угадал - на
свою беду, на вечное, глупое одиночество угадал, и теперь действительно - никогда больше.
Что дар полюбить дается лишь раз - откажись от него, и ничего не останется. А теперь я рад,
как может радоваться прозревший слепец, я счастлив так, как будто вновь, после многих лет
подземелья увидел звезды и небо.
И я помню, что тогда - когда действительно увидел, - не было ни радости, ни счастья,
одна только ненависть. Она была даже сильнее, чем голод.
Впрочем, голоден я тоже был преизрядно.
Но, Кристалл! Благодать, о господи... Закона. Ну, почему я не родился в семье, где любят
обычных женщин?
Неприятнее всего было чувствовать себя грязной. Ненужной и обманутой, и... Противно.
И ужасно грустно, до слез грустно знать, что если бы даже Майкл не умер, все, что было
хорошего, уже не вернуть. И страшно было спрашивать себя: ты что же, рада, что он умер?
Да нет, конечно, никогда Элис не пожелала бы ему зла, даже если б узнала о наркотиках и
о других девушках.
Но как же так? Почему?
Не понимала она и понимать не пыталась, потому что от одной мысли становилось гадко,
гадко и как-то липко. Измена - слово такое глупое, заезженное, оно не выражает и сотой доли
всех чувств, которые испытываешь, когда узнаешь, что твой, твой человек, твой мужчина, твоя
любовь был с другой. Предпочел другую. Испачкался и испачкал тебя. И виновата в этом
только ты сама. Это ты не стала для него всем, это ты вынуждала его врать, и он, наверное,
смеялся за твоей спиной, и до чего же противно знать, что ты видела себя так, а твой любимый
совсем, совсем иначе. А сейчас, когда Майкл мертв, даже спросить не с кого. Некого обвинить.
Некому сказать, что она знает все, знает, знает! Что обман не удался. И еще - хуже всего -
нельзя спросить, а любил ли он ее вообще?
- Хочешь вернуть его? - спросил Невилл.
Господи боже, ну разве заслужила она это? Разве вынесет человек, какой угодно человек
вот это все? Вернуть умершего? Спрашивать об этом с такой спокойной заботливостью, словно
речь идет о чашке кофе с утра.
Майкл же умер! Или нет? Или... что значит вернуть?
- Я ведь говорил тебе, Элис, души бессмертны. Пожелай, и он вернется, и даже можно
сделать так, что никто не удивится этому. Хотя последнее непросто, учитывая, скольких людей
затронула его смерть.
- Ты не понимаешь...
- Я все понимаю, - говорил Невилл. И Элис вспоминала, и верила, и видела - да, он
понимает все, и это не просто расхожая фраза - это так и есть в действительности. - Ты
сможешь сказать ему все, что не сказано. И спросить обо всем, в чем сомневаешься. Но, даже
не спрашивая мертвых, я могу сказать тебе: он любил тебя. Убогой и странной любовью, не
подразумевающей верности, но зато не знающей и обмана. Он любил тебя за то, что ты другая.
Это не редкость - смертный, влюбленный в фею, и ты знаешь такие сказки. Но как только он
решил бы, что ты принадлежишь ему без остатка, твое отличие от других стало бы неудобным,
стало бы мешать, сердить, сбивать с толку... И в сказках, Элис, лебединое платье рано или
поздно бросают в огонь. И задают те вопросы, которые обещали забыть. И калечат детей, чтобы
те никогда, ни за что не выросли такими же странными. Другими.
- Но это же просто сказки!
- Я видел, как это бывает.
Сколько прошло времени? Элис не знала. Многие люди, когда случается беда, словно бы
теряют связь с действительностью, погружаются в себя, как в какой-то темный и, наверное,
уютный колодец. Кто-то - до самого дна, кто-то - оставшись ближе к поверхности. А может
быть, колодцы у всех разной глубины. И Элис сейчас переживала то же самое, только она
погрузилась не в себя, ее колодцем стал весь мир. То есть, наверное, вся планета. Потому что -
Элис знала уже - мир невообразимо больше, чем одна маленькая Земля.
Однажды она даже увидела его, мир, где не было малого и великого, где устремления
одной души значили столько же, сколько жизнь целых галактик. Невилл показал ей, нет, не сам
мир - модель, разноцветную модель множества реальностей, россыпь красок, не имеющую
формы, но полную содержания. Разноцветные искры кружились, летели мимо, и не было
границ у радостной феерии красок. Центр мироздания повсюду, а границы - нигде. Жаль, что
бесконечность нельзя ни понять, ни увидеть.
- Почему? - смотрит из черных внимательных глаз Змий, искушающий познанием. -
Если ты чего-то не можешь, надо просто научиться.
Просто?.. Элис и Невилл по-разному понимали это слово.
Зато Элис поняла, наконец, что такое Лаэр, Срединный мир, о котором часто вспоминал
крылатый принц. Люди называли Срединным миром границу между своей реальностью и теми
слоями духа, где обитали их божества. Фейри называли Лаэром центр мироздания - точку
идеального равновесия, идеального спокойствия, место безвременья, бессмертия,
безгрешности. Престол Полудня, престол Полуночи, даже Смерть, родитель сорока девяти
демонов - все было там. И всего этого не было. Для людей - не было. Мир вращался вокруг
Лаэра, также как время текло вдоль его берегов, и не было живым дороги туда.
Не было ее и мертвым.
А боги? Где обитают они?
- Мы и есть боги, - отвечал Крылатый, - каждый из нас.
Жизнь текла мимо, складывалась в картинки, как в калейдоскопе - живые картинки,
красивые, они действительно помогали отвлечься, развлечься. И можно было взять в руки
целый город, вертеть его так и сяк, разглядывая домики и улочки, и живых людей. А можно
было пойти на улицы этого города и смотреть на него изнутри, и видеть то, чего люди не
замечают...
Еще вчера - или месяц назад? или когда был тот вечер, черные на белом строчки в
газете? - еще недавно Элис могла бояться за этих людей или радоваться вместе с ними. Сейчас
ей было все равно.
Она видела множество духов, демонов, фейри... знать бы всем им названия! Она видела
липкие тонкие нити, связывающие людей и волшебные создания. Она видела поступки людей и
знала их причины, и могла точно сказать, кому нужно было, чтоб все случилось именно так -
самому ли человеку, или тем духам, что с разных сторон и по разным поводам интересуются
его жизнью.
Они шли за солнцем. Невилл вел ее за солнцем, иногда обгоняя светило, иногда позволяя
ему уйти вперед и оставаясь в глубокой ночи. Ни одного рассвета, и ни одного заката. Поэтому
чувство времени сбилось в конце концов, как сбиваются часы с разболтавшимся механизмом.
- Что бы я делала без тебя? - спросила Элис однажды.
Была ночь и море, очень южное море, полное света, волны его сияли, как крылья
Эйтлиайна. В жизни Элис никогда не видела таких морей. Прямо под ногами рвали воду
дельфины, и по волнам разбегались голубые и белые сполохи. А Элис устроилась в похожей на
кресло раковине, на бархатной теплой плоти неведомого моллюска и смотрела в небо. Таких
огромных ракушек не бывает, она точно знала. А моллюски холодные и скользкие - в этом не
раз случалось убедиться. Ну и что?
- Без меня? - задумчиво и медленно повторил Невилл. - А как ты себе это
представляешь - без меня?
- Не представляю, - призналась Элис, - поэтому и спрашиваю. Ведь ты даже... не
знаю. Ты - не человек, и не только потому, что нелюдь. Откуда в тебе все это?
- Что? - глаза его светились тем же огнем, что и волны. - Что "это", сиогэй?
- Нежность, - Элис взяла его руки и спрятала лицо в прохладных ладонях, -
заботливость, понимание. Человечность. Ты - мой ангел-хранитель? Очень странный ангел, не
такой, как у всех. Да?
- Хранитель, - повторил Невилл вместо ответа и рассмеялся, притянув Элис к себе.
Тихо звякнули его серьги. - Хранитель? Я?!
Слышишь, это я стою за дверью,
Это я дышу твоим дыханьем.
Это я твою лелею веру
В вечность и надежность мирозданья.
Видишь эти каменные башни?
Высоко, но я взлетаю выше.
Если тебе ночью станет страшно,
Позови меня - и я услышу.
На твоей двери поставлю крестик.
Это я - палач твой и учитель.
Мы теперь навеки будем вместе:
Ты - мой человек, я - твой Хранитель.
ГЛАВА VIII
5-Й ДЕНЬ ЛУНЫ
"В пятый день луны Каин принес Богу неправду, то есть день
лукавый".
"Из истории древнерусской астрологической мысли"
Шихвердиев Ш.М.
"Упырь - это славянский вампир, чрезвычайно порочный".
"Сокровища человеческой мудрости" (библиотека Эйтлиайна).
В отличие от Элис, Курт не воспринимал Драхена и все связанное с ним как сказку, не
важно, страшную или чудесную. Он и рад бы, но в академии изучали отнюдь не фольклор.
Правда, если поначалу Змей показался Курту обыденной нечистью, из тех, кого раньше
называли просто "черт", относя к чертям всю без разбору живность вроде русалок, леших и
водяных, то, читая записи Лихтенштейна, продираясь сквозь знакомые лишь по специальной
литературе иудаистские термины, Курт пришел к выводу, что Драхен - скорее идея, нежели
существо. Воплощенная идея? Запросто! Если уж в самом известном на советской сцене балете
фигурирует Злой Гений, и вытанцовывает как живой в черном костюме и таких же тапочках, то
почему не воплотиться и собственно Злу?
Выводы, в общем, не утешали. Потому что идеи - это было не по части Курта. Идеями,
движениями духа и прочими тонкими колебаниями занимались совсем другие люди, хотя и по
тому же ведомству. А жаль. Хотелось бы самому найти и приручить что-нибудь эдакое.
В любом случае, сейчас совершенно ясно было, что убивать Драхена нельзя. Во-первых,
потому что это, разумеется, невозможно. На данном этапе человеческого развития уничтожение
Зла означает полное истребление всего, что есть на планете разумного. Это, не говоря о том,
что для самого-то Змея планета Земля представляла интереса ровно столько же, сколь
гречишное зернышко для человека, перед которым поставили тарелку гречневой каши. Или
даже меньше. Хоть стерилизуй земную поверхность, Драхена не убудет. А может быть, даже и
лучше станет.
А во-вторых, как ни печально это признавать, глупо избавляться от такой нужной в
хозяйстве вещи, как чистое и всемогущее Зло. Но вот что странно: информация, в общем-то,
доступна. Ни Ефрем, ни его отец, ни сами фон Нарбэ даже не задумываются над тем, чтобы
попытаться ее скрыть или как-то использовать. А если уж знают они, значит, должны знать и те
люди, которым по долгу службы положено интересоваться подобными вещами. И где они, эти
люди? Работают? И на каком же этапе их разработка? Не так уж и трудно выйти на Драхена, не
составляет, наверное, труда и встретиться с ним. А поскольку он воплотился, значит, появились
и способы на него воздействовать. Элис, вон, сама того не понимая, веревки из него вьет. Что
же в таком случае могут сделать специалисты, - это никакой фантазии не хватит, чтобы
представить.
Исааку Лихтенштейну удавалось вымогать из Змея самые невероятные чудеса. Во всяком
случае, еще на первой трети первой тетради для Курта прояснились кое-какие смутные
вопросы, касающейся новейшей истории. А ведь тот же Исаак плавал, как ни меряй, довольно
мелко. В мечтах своих, да, он устремлялся в заоблачные выси, но научные изыскания прекратил
по причинам вполне понятным, после чего стал сугубым прагматиком. И если высказывал
Змею желания, выходящие за рамки обычных человеческих фантазий, то исключительно затем,
чтобы снизошедшая к нему сила не потеряла интерес к клиенту.
Не может быть, чтоб не нашлось да хоть в той же Германии еще нескольких специалистов
уровня Лихтенштейна. Если ни к кому из них не пришел любопытствующий Змей, то лишь
потому, что не повезло. Если же целенаправленно проводить эксперименты, искать
раздражители, стимулы, на которые последует однозначная реакция, опыт Лихтенштейна
можно повторить. Но, достигнув успеха, не погружаться в пучины самоуничижения, а
стремиться к новым вершинам. Воплотившаяся идея не способна на развитие как личность.
Воплотившееся Зло - тем более. Зло вообще, при всем своем разнообразии, довольно убого,
если не сказать, примитивно. Значит, единожды найденная схема будет работать бесконечно
долго.
Ну да, осталось всего ничего: начать да кончить.
...На площадке перед подземным гаражом, шофер выскочил из машины, распахнул
дверцу перед Куртом. Тот, выходя, поймал взгляд дежурного и разозлился, на себя разозлился,
и на парня в стеклянной будочке. "Мерседес" ручной сборки и личный шофер еще не делают
человека кем-то особенным. Много ли нужно, чтобы это понять? Видимо, много. Ох, как много
еще нужно объяснять, сколькому еще надо учить, причем учить людей умных, людей
способных, людей не прозябающих, как этот паренек в должности дежурного на платной
парковке.
Взять тех же фон Нарбэ, прекрасного парня Вильгельма, так хорошо понимающего свою
ответственность за тех, кто от него зависит. Ответственность он понимает, этакий добрый
барин, и, хочется верить, что разумный. Но сколько людей в Нарбэ обеспечивают благополучие
замка и его хозяев? Сколько в самом замке трудовой интеллигенции? Обслуга их домашнего
аэродрома, личный врач, священник, целый парк техников, не только аэродромных. В деревне
вообще без механизаторов не жизнь. А лесники с высшим образованием, ветеринары,
ухаживающие за фазанами, оленями и прочей живностью в роще вокруг замка - да мало ли
там культурных, образованных людей? И все они проходят по категории "прислуга". И высшей
честью для себя считают отужинать за хозяйским столом. То есть, хозяева держат их ниже, чем
средневековые бароны держали борзых собак. Тем позволялось кормиться тут же, в столовой.
Как вот Ефрему, особо приближенному за былые заслуги его батюшки перед семьей фон Нарбэ.
Спускаясь в лифте за "Победой", Курт с некоторым содроганием поймал себя на мысли о
том, что Драхен, если обработать его должным образом, способен, наверное, разом искоренить
такую несправедливость. Вот только выйдет ли из этого что-нибудь доброе? Если,
действительно - разом? Если люди не сами осознают несправедливость, а заставит их чужая и
зловещая воля?
Да уж... тяжела ты, шапка Мономаха. Прав Ефрем, зло - оно и так есть, а вот добро, как
ни печально, люди должны делать сами. Но это все - теория, наподобие тех же идей, только
невоплощенных. На практике же, если человека не заставить, черта лысого он сделает добро,
хотя бы самому себе.
В Ауфбе Курт приехал незадолго до полудня, когда горожане уже прятались по домам от
бесов, особенно опасных в это время суток. Мать вышла на крыльцо встретить его. Она была
расстроена, и, кажется, тревожилась. О чем?
- Вот, прочти, - в руках у нее вчерашняя вечерняя газета, - бедная девочка...
...- Ты правда можешь сделать так, чтобы все забыли? - спросила Элис.
- Да.
- Я хочу забыть, Крылатый.
- Извини, - он покачал головой, - вот с тобой ничего не выйдет. На самом деле, ты
хочешь помнить, а я не могу заставлять тебя.
- Тогда пусть забудут другие, все, даже... его родители. Сможешь?
- Конечно. Но потом мне нужно будет отдохнуть. Куда тебя отвести? В отель, в Ауфбе,
или, если хочешь - в Срединный мир?
- В Сибирь, и Африку, и Индию, и даже на Луну, если я пожелаю, да?
- На Луне довольно холодно...
Элис фыркнула.
- А на Солнце, mon prince?
- Там тепло.
- Тогда я хочу на Солнце!
...- Что такое? - Курт взял у матери газету. - Что-то случилось с Элис?
- Курт, я не знаю, - Варвара Степановна тяжело вздохнула, - вчера ночью к ней в дом
пришел этот Драхен. И увел ее. Не сказал зачем, не сказал куда. Я ждала до утра, потом
вернулась домой, не отхожу от телефона, но Элис так и не позвонила.
- А в газете что?
- Да телефоны же, - Варвара Степановна показала Курту обведенные карандашом
номера. - "Adlon Kempinski" - отель, где всегда останавливаются Ластхоп, бывая в Берлине.
Но там не дают справок о VIP-персонах, так что...
- Мама, - произнес Курт.
Прерванная на полуслове, Варвара Степановна посмотрела на него с беспомощным
недоумением.
- Мама, - повторил Курт, добавив в голос укоризны, - я, конечно, могу и сам, но мы
же не в игрушки играем, речь ведь идет об Элис.
- Я знаю, что она в отеле, - признала Варвара Степановна, - и, вроде бы, с ней все в
порядке. Вчера вечером она звонила отцу. А сегодня заказала в номер довольно приличный
завтрак, - мать не выдержала тревожно-печальных интонаций и улыбнулась: - Все-таки я
права, молоденьким девочкам надо хорошо питаться. Но, Курт, Драхен там, с ней, его не видно
и не слышно, никто не подозревает о его присутствии, но мы-то с тобой знаем.
- А тебе кто нужен? - прямо спросил Курт. - Драхен или Ластхоп?
И под взглядом матери едва не попятился, рискуя свалиться с крыльца.
- Ты думаешь, я здесь на работе? - спросила Варвара Степановна таким тоном, каким
говорила когда-то с закоренелыми и безнадежными двоечниками, сообщая им о переводе в
другую школу. - Ты думаешь, весь этот год, и всю эту неделю я тебя обманывала?
- Мам, - пробормотал Курт, чувствуя себя не то, что двоечником, а еще и хулиганом, -
мам, честно, про обманывать я даже не подумал. Я про работу думал, да, но не в смысле, что
ты...
- Ох, сынок! - Варвара Степановна развернулась и пошла в дом.
Курт поплелся следом, не зная, что еще говорить. Свинья он! Нет, даже не свинья, свиньи
- они умные.
- Мы с твоим папой, - мать села за стол в столовой, взмахом руки отослала служанку, и
Курт, как ни было ему стыдно, отметил про себя естественность и привычность этого жеста.
Как быстро мама научилась вести себя заправской барыней, - мы с твоим папой знали друг о
друге почти все. А ведь была война, и мы работали в условиях настолько тяжелых и настолько
опасных, Курт, что не дай бог когда-нибудь вам, молодым, узнать такое. Все вокруг были
врагами, и многие могли больше, чем обычные люди. Тот уровень секретности, в котором нам
приходилось жить ты можешь себе только представлять. И все же, сынок, когда наше
командование узнало, что мы с Робертом любим друг друга, вместе с разрешением пожениться
нам не то, что позволили, нам рекомендовали рассказать о себе то, что было возможно. И
невозможного, ты знаешь, нашлось немного. Я так и не узнала никогда, кто курировал Роберта.
И не знала, только догадывалась, чем он занимается помимо обычной работы, той, что описана
в тысячах книжек про шпионов. А все остальное: кто он, откуда, как и почему оказался там, в
"Дас Рейх" - все это я о нем знала. А Роберт - знал обо мне. И никогда, Курт, наша страна,
наши люди не заставят нас обманывать друг друга, не заставят мужа работать за спиной у
жены, или мать - за спиной у сына. Потому что главное всегда - это человек. Ты можешь
добровольно жертвовать своим благополучием ради счастья многих, и эта жертва будет
принята с благодарностью. Но ни ты, ни я, никто другой не может и не должен распоряжаться
таким образом близкими людьми. Ты прав, конечно, будь я на работе, появление здесь Элис, ее
отношения с Драхеном - все это сразу стало бы интереснейшими темами. Но, Курт, даже в
этом случае я сама ничего бы предпринимать не стала. Даже пожелай я того, мне бы
просто-напросто не позволили. Потому что здесь затронуты еще и твои интересы. По крайней
мере, один интерес, - Варвара Степановна слабо, немного грустно улыбнулась, -
зеленоглазый интерес с фамилией Ластхоп.
- Драхен тоже, - пробормотал Курт, - мам, ну ты прости меня, ладно? Ну, я не
подумал. Я вообще не о том думал, когда спрашивал. Нет, ну могла же ты просто куда-нибудь
доложить...
- Куда? О, господи! - покачав головой, Варвара Степановна принялась выкладывать на
большую тарелку жареные сардельки с цветной капустой. - Первое ты, конечно, не будешь?
- Не буду.
- Куда бы и что я доложила? Курт, последние двадцать лет я - учитель средней школы.
Школы не совсем обычной, но ты же сам понимаешь, насколько далеко разошлись мои пути с
тем, чем пришлось заниматься в войну. Только Джеймс Бонд бессмертен и не стареет. А у меня,
слава богу, не осталось ничего, кроме нескольких полезных знакомств.
- Я тут, знаешь, подумал, - Курт отправил в рот сразу половину сардельки, - пока был
в гостях. Там такая семья, аристократы, живут прямо в замке, как в Средневековье, и у них
прислуга, вроде унтерменшен . Прав нет - одни обязанности. Я удивлялся, как это так
можно? А сюда приехал, смотрю, у нас ведь то же самое.
- Что именно? - Варвара Степановна налила себе чаю. - То, что мы здесь, а они где-то
там, в людской или на кухне?
- Ну, примерно.
- А ты чего бы хотел? Чтобы все люди в одночасье поняли, как должно быть правильно?
- Да нет... То есть, да, хотел бы. Но я же знаю, что это невозможно. Не маленький.
Просто я понял, что зря о фон Нарбэ плохо думал.
- Не маленький, - вздохнула Варвара Степановна. - Ох, сынок, как я жалею иногда,
что ты уже не маленький!
После обеда Курт отправился прямиком на улицу Преображения Господня. Пешком
пошел, но, пройдя через центр города, оставив позади красивые особняки и нарядные парки,
понял, что спешит, и забрался в пыхтящий мимо автобус.
Проезд здесь, как и в Москве, был бесплатный, но стоило войти в салон, как
немногочисленные пассажиры, все вместе, встали и слаженно поклонились. Курт стиснул зубы.
Если бы неприятные ощущения можно было перевести в деньги, их хватило бы на оплату
самолетного билета от Будапешта до Владивостока.
- Добрый день, - вежливо выдавил он.
Выслушал разноголосицу ответов. Устроился в уголке и всю дорогу старательно смотрел
в окно, всем своим видом изображая, что он и автобус находятся в разных измерениях.
А в доме Элис было тихо. Уютно было и солнечно. Такое впечатление, что хозяйка вышла
на пару минут, и вот сейчас вернется. Даже, как будто бы, пахло пирогом в духовке.
Курт прошелся по комнатам, слушая щебет птиц в саду. Заглянул в спальню. Увидел
висящее на дверцах шкафа бальное платье, красивее, чем в кино, и тихо выругался. Он пока
еще не был специалистом, но уж лунный-то атлас мог опознать любой первокурсник. В музее
академии хранился образец этого редчайшего, даже для фейри не всегда доступного материала.
Полтора квадратных сантиметра...
Курт вздохнул, и платье отозвалось мягким шелестом, ласкающим слух.
Шкатулку на столике у окна он открыл и тут же захлопнул. Нет. Вот о таком не знали,
пожалуй, даже самые заслуженные из профессоров. Но эхо веселого голоса Элис, ее смех, ее
вдохновенная детская радость еще несколько мгновений висели в пронизанной солнцем тишине
спальни.
Ей хорошо было с Драхеном. Она, пожалуй, была счастлива. Но что Змей сделает с ней, с
девочкой нежной и хрупкой, совершенно беззащитной перед ним? Он несколькими словами
сломал жизнь мудрецу Лихтенштейну, а для Элис и слов не понадобится. Чтобы искалечить
душу любой девчонки, не надо быть Змеем, достаточно обычного эгоизма, а уж Элис, она и
вовсе... снегурочка. Растает и умрет.
Курт вернулся в гостиную, посмотрел на рассыпанное по столу содержимое дамской
сумочки, на сумочку, лежащую тут же, на полу. Что-то Элис искала. Нашла ли? Надо спросить
у матери. И не оставила даже записки. Потому что не вспомнила? Или потому, что собиралась
вот-вот вернуться?
Так тоскливо стало от вида этой сумочки, сиротливо раскрытой и брошенной, от
беспорядка на столе, от уюта и наполненности покинутого дома, что Курт выругался снова.
Попытки подняться на Змеиный холм ни к чему не привели. Тропинка снова и снова
выводила обратно к подножию. А в колючих кустах, окаймляющих тропу, шипели и свивались
в клубки блестящие змеи. Раньше Курт видел таких только в серпентарии. Королевские кобры,
пятиметровые, красивые и чудовищно ядовитые. Уж где-где, а на севере Германии им точно
было не место.
Давно и далеко...
Наэйр оставался в межмирье, пока замок не растворился в пустоте так же, как исчезло
тело Владыки. Все, как в сказках, которые он любил когда-то: со смертью злодея рушится и
его твердыня.
Взяв с собой Санкрист, принц вернулся на Землю.
Он не знал, как сказать отцу. Что сказать? Как примет князь известие о смерти
Владыки? Для него, подменыша, Владыка Темных Путей был одним из столпов мироздания,
нерушимым и вечным, как космос. Смерть его была возможна лишь вместе с гибелью всего
мира. Может статься, что мир отца действительно рухнет.
И как рассказать ему о том, что мог убить убийцу? Прямо там, сразу после гибели деда.
О том, что Звездный, глупец, стоял перед ним без оружия, без доспехов, не собирался
защищаться, а он не смог нанести один-единственный удар. Не отомстил. Испугался, а чего, и
сам не может теперь понять. А отец, конечно, припомнит давнее обещание не убивать
смертных, он же не знает, что Звездный - фейри, и обещание ни при чем, просто никогда еще
не приходилось убивать вот так - наверняка и... нечестно.
- Звездный? - только и спросил князь, увидев Санкрист.
Михаил кивнул. Ожидал следующего вопроса: "почему Звездный не убил тебя?", но отец
не стал спрашивать, отец взял черный меч и глаза его полыхнули алым, напомнив страшный
огонь в прорезях бархатной маски.
- Без Владыки Темных Путей мир обречен на гибель, - проговорил князь, покачивая
клинок в ладонях, - ты и сам это знаешь. Ни я, ни ты, не можем взять Санкрист и стать
новым Владыкой, но ты, Наэйр, можешь заменить деда. Мир это не спасет, но приговор
будет отсрочен. Ты знаешь, что такое Представляющий Силу?
Принц знал. Представляющие есть в каждом из множества миров, они стоят у
источника Силы, и, по мере надобности, распределяют ее среди народов Полуночи.
Должность скорее ритуальная, чем необходимая, поскольку дед и сам прекрасно справлялся с
наблюдением за своими подданными.
- Источником Силы был твой дед. Ты можешь встать на его место и взять под свою
руку всех его подданных. Нельзя, чтобы Сила иссякла, потому что тогда полуночные фейри
будут корми
...Поділитися у соцмережах
