Жанр: Эзотерика
Труды
...-- молодой человек смолчал
несколько секунд, — потом Василия Федоровича увезли в больницу... — сказал
он и как бы спохватившись: добавил, — в психиатрическую.
— И все? — тяжело переведя дыхание, уко-рительно спросила рассказчика
Юля.
Она почти успокоилась и теперь сидела и смотрела в упор на молодого
человека так, будто на что-то про себя решалась.
— Это все, Юля, — твердо обозначил молодой человек то, что он больше
ничего не знает.
— Ладно, — сказала девушка немного оживляясь, — пусть так. Но тогда
как же вы,
Миша, объясните вчерашнее!?
— Вы имеете ввиду Юсман и Веру? — осторожно осведомился молодой
человек.
— Да, — отчеканила девушка, — откуда появились они?!
— Но все очень просто! Стечение обстоятельств! — вежливо парировал
Миша.
— И каковы же они, эти обстоятельства?
— Дело в том, что когда увезли вашего отца в больницу, то я попытался
тут же дозвониться до вас, Юленька, чтобы все рассказать, но... ваш телефон
молчал, видимо вас не было дома.
— В котором часу вы звонили? — уточнила девушка.
— Где-то, по-моему, около трех, в четвертом — точнее сказать не могу.
— В это время я была в университете, — внезапно опечалившись,
подтвердила Юля, ее оживленность спадала на глазах.
— Ну вот, видите, — обрадовался Миша, — и тогда я позвонил Виктории
Леонидовне.
— Кто это? — все так же печально и даже теперь безразлично спросила
девушка.
— Юсман, которая вчера...
— Да, я вспомнила. Но почему именно ей?
— Так получилось: первый номер телефона в моей записной книжке,
попавшийся мне на глаза в той суматохе, принадлежал Виктории Леонидовне. Я
искал такого человека, который бы неплохо знал и меня и Василия Федоровича.
— А вы откуда знаете Юсман, "неплохо", если не секрет?
— Да так... — замялся молодой человек.
— Извините меня за глупый вопрос, Миша.
— Ничего страшного, Юленька, — опустивши глаза, подытожил умолчание
ответа молодой человек. — Юсман, — продолжил он, — она, по счастливой
случайности, оказалась психологом, да еще имеющим, как я узнал от нее по
телефону, когда дозвонился ей, хорошую знакомую-психиатра, практикующего в
одном из психиатричес-ких заведений. Она попросила меня перезвонить ей через
полчаса. Я перезвонил и тут — неожиданность! Та самая, знакомая Виктории
Леонидовны, Юсман дозвонилась ей, оказалась... В общем, игра судьбы да и
только — Василий Федорович явился ее пациентом.
— И эту знакомую зовут Вера?
— Да, Юленька. Она, как Вы помните, вчера приходила, и она обещала
сегодня позвонить.
— Но почему вы решили, Миша позвонить кому-нибудь, почему? Здравый
смысл подсказывает мне, что в такой ситуации, прежде всего, вы все-таки
должны были разыскать меня.
— Да, но вас не оказалось!
— Ну, и что!? Поехали бы в университет или непосредственно ко мне
домой, дождались бы!
— Это сейчас легко говорить об этом, Юля, но вчера я испугался, что
Василия Федоровича..., что Василий Федорович... Я боялся за него и не хотел
медлить, больше я не знаю, что мне вам такое сказать, чтобы вы поняли,
почему я так поступил, — сказал молодой человек и замолчал, виновато
опустивши голову, будто ожидая приговора.
— Складная сказка, — проговорила отрешенно девушка.
— Зачем же вы так, Юленька? — словно попросил о пощаде Миша, — это
все правда.
— Не обижайтесь, Миша. Я не имела ввиду не верить вам. Просто... --
Юля всхлипнула, — я не желаю верить в это! — вскричала она и тут же
успокоилась и взяла себя в руки.
— Вы сегодня сходите со мной к папе? — жа-лобно спросила молодого
человека девушка.
— Да. Я провожу вас туда и обратно, если хотите, но...
— Что... "но"?
— Но я с ним встречаться не буду, — определился Миша.
— Почему? Вы чего-то боитесь?
— Да, я боюсь.
— Но чего? Если то, что вы рассказали так и есть, то о каком страхе
может идти речь?
— Я боюсь не за себя, а за вашего отца: мое появление не исключено, но
все-таки может вызвать у него новый рецидив болезни. Думаю, что не стоит
рисковать.
— Об этом я не подумала. Вы правы, Миша. Извините меня, пожалуйста.
— Ничего страшного. Вас можно понять, Юленька.
Раздался телефонный звонок.
— Можно я? — спросил молодой человек у девушки разрешения на то,
чтобы самому снять трубку.
— Конечно, — согласилась Юля, и остановивши свой порыв к телефону,
вся насторожилась.
Миша снял трубку.
— Алло, — спокойно сказал он.-- Здравствуйте, — потом он... помолчал
немного, выслушивая кого-то, и на секундочку прикрывши ладонью трубку,
шепнул в сторону девушки: — это Вера. — Юля не спеша и стараясь не
производить шума, аккуратно присела в кресло и снова целиком насторожилась.
— Да, я знаю об этом, — продолжал говорить по телефону Миша, — извините,
Вера, одну минуточку... Я хотел спросить, Юленька очень волнуется, можно ли
ей сегодня посетить отца хотя бы не надолго?.. — девушка крепко сцепила
свои руки. — Понимаю, — озадаченно проговорил молодой человек, отвечая
Вере, выслушавши ее ответ. — Но... Как же тогда быть?... ... Что ж...
Постараюсь... Но... — Миша мельком взглянул на Юлю. — Сделаю все от меня
зависящее... До свидания, Вера, — печально произнес последнюю фразу по
телефону молодой человек и положил трубку на аппарат.
Некоторое время Миша прохаживался по го-стиной, потом... медленно и
мягко присел в свое кресло.
— Что же вы молчите? — не выдержала на-растающей тяжести паузы
девушка.
— К отцу вам сегодня... нельзя, — подытожил свое молчание молодой
человек.
— Я пойду. В какой он больнице? — встрепенулась девушка и решительно
поднялась из кресла.
— К нему вас не пустят сегодня и я полагаю... во многие ближайшие дни
тоже, — остановил порыв девушки Миша и она... чуть-чуть еще постояв у
кресла, стала заметно обмякать и слабеть на глазах, словно надувная игрушка,
из которой выдернули пробку. В конце концов, девушка подкошенно рухнула в
кресло. — Что вы?! Что с вами!? Юленька!! — торопливо спрашивал Миша
девушку. В один прыжок он успел подскочить к ее креслу и уловить падающую в
него Юлю.
Нежно он похлопывал ее по щекам и не сильно встряхнул за плечи.
Юля пришла в себя.
— Голова закружилась, я почти не спала, --
сухо проговорила она.
— Слава Богу... Может, вам лучше прилечь? — предложил молодой
человек..
— Может и так, Миша.
С минуту они оба молчали.
— Почему к нему нельзя? — спросила Юля.
— Он тяжело болен сейчас. Вера сказала, должен пройти кризис.
— А когда он пройдет? — задавая вопрос, девушка оперлась на плечи
молодому человеку. Миша сидел на корточках у ее ног.
— Нам остается ждать, — сказал он.
— И надеяться, — добавила его ответ девушка, — как это обычно
говорят в таких случаях, — пытаясь защититься улыбкой неудачно искривившей
ее приветливые губы, сказала она.
— Не надо так, Юленька. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо,
обязательно. Я помогу вам, чем только смогу.
— А знаете, — грустно и задумчиво обратилась девушка к Мише, — я
сейчас, только что, подумала... Можете вы остаться жить здесь, пока не
вернется папа.
Они смотрели глаза в глаза, словно угадывая намерения друг друга.
— Вам покажется смешно или удивительно, Юленька, но я... только что
подумал об этом же, — сказал Миша.
Находка
Сразу же после завтрака Миша ушел, как он объяснился, "на тренировку и
по делам", и Юля оставалась дома одна. Сегодня у девушки был выходной.
Вначале, ей вспомнилось — она забыла спросить у Миши, что он делал в
папином кабинете и... с кем и о чем потом говорил по телефону, когда она
стояла в прихожей и справлялась со своими переживаниями? Девушка откровенно
посетовала на собственную неуклюжесть общения и забывчивость.
Потом Юля, проходя мимо двери в кабинет отца, остановилась возле нее и
долго, переполняемая печальными чувствами одиночества, не решалась на
действие, прислушивалась. В кабинете оставалась неподкупная для сомнений --
отчетливая тишина.
Продолжительно убеждая и объединяя себя в своем устремлении, Юля,
все-таки покорила отношение к двери у себя в душе, что позволило девушке
открыть эту дверь и наконец осторожно войти в кабинет.
Первое, что бросилось в глаза девушке, пер-вое, на чем остановился ее
изучающий расположение вещей и предметов в папиной комнате, взгляд, это не
задвинутый до конца один из ящиков стола.
Юля медленно приблизилась к столу: ящик едва заметно прищемил какую-то
книгу и потому оставался не полностью закрытым.
Девушка быстро наклонилась к столу, но замерла на мгновение...,
медленно и боязливо потянула она рукой подозрительный ящик на себя,
выдвинула его.
Она взяла в руки эту книгу, небрежно вмес-тившуюся в ящик при чьей-то
спешке или неаккуратности, и разлистнула ее в самом начале: "Дневник" --
завороженно понял девушка, — "Папин дневник!"
Юля попятилась назад, перелистывая эту, довольно увесистую книгу и
машинально присела на папин диван.
"Но разве это возможно читать?!" — подумала она и захлопнула дневник,
— "А если... прочитав... я смогу помочь папе?" — тут же появилась новая
мысль и стала сражаться с первой.
Несколько минут девушка сидела на диване практически неподвижно,
озадаченно. Она присутствовала в состоянии ребенка, когда родителей дома
нет, а он разыскал заветное варенье, которое запрещено есть без ведома, но
очень хочется, и в ребенке идет борьба воспитания и страсти.
В Юле победила страсть.
Она разлистнула дневник и начала прис-тально читать записи отца с
самого начала:
Мой дневник в приличной степени ретро-спективен, в нем я больше излагаю
и раздумываю всегда гораздо позже, чем те или иные события происходили в так
называемой общепринятой реальности.
Данные несоответствия временных плоскостей и помогают мне озадачивать
мой разум, вести эти записи.
Еще в ранней молодости я задумывался над тем, Что есть правильнее,
нет..., сказать будет гораздо точнее — задумывался над тем: Что есть Ближе
мне самому относительно общества. По тому что социальная, общепринятая
правильность обязательно предусматривает канон, что-то
несдвигаемо-незыблимое, которое всегда является относительным кого-то или
чего-то, удобным кому-то или чему-то, необходимым как степень существования,
в данном случае существования тех, кто является хозяином правильности, их
существования. Но такое не всегда совпадало с моими видениями Мира.
Я же задумывался над тем: что есть ближе именно мне, а значит,
правильнее именно для меня, а не для всех.
Что есть ближе именно мне: совокупление чувств с разумом или разума с
чувствами?
Ответ на этот вопрос играл для меня существенную роль в жизни, ибо и
самой жизни-то моей как таковой могло бы не состояться, в духовном понимании
этого, если бы я не решил тогда поставленную перед собой задачу.
И я рассуждал приблизительно так: если предположить, что чувства
совокупляются с моим разумом, то родится дитя-эгоист, ограниченное пределами
собственных владений с болезненными притязаниями на еще не присвоенное.
Жить человеком, раздирающим свои слипшиеся глаза, прозревающим слепцом?
Но если предположить, что разум совокупляется с чувствами, тогда
появляется на свет зрячее дитя, но откровенно, осознанно прищурвающееся
чуть-чуть или же сильно, и тогда любой может признать его за своего.
Мне было ясно, что я выбираю разум, опло-дотворяющий чувства.
Но возникла проблема!
Где мне было взять разум, когда я, в те, юнценосные годы своей жизни,
жил в основном среди множества "однояйцовых" подростков, да и сам — обладал
только лишь острыми или туповатыми лезвиями чувств и не больше.
Все-таки, всплески чувств формировали мой разум!
И однажды, мною, раз и навсегда, было ре-шено: я понял, что окружающие
меня тогда люди переводили свои чувства, формировали в разум открыто,
естественным для их понимания порядком, то есть, они излагали разум только в
известных, освоенных пределах своих чувств, которые лишь и являлись
аккумулятором появления разума, его поведения и порядка — логической
развертки. Они не запоминали, не накапливали опыт, потому что выбалтывали
его, эмоционировали.
Для меня стало не секрет, что опыт остается и помнится лишь тогда,
когда он подкреплен не выброшенной энергией чувств во вне себя и любое
действо, которое не подкреплено не проявленной энергией чувств, способно
повториться опять в большей или меньшей степени, а значит проявить
повторение, даже повторения ошибок!
Я же для себя начал усваивать иной порядок вещей.
Да, так же как и у окружающих меня людей мой разум продолжали
формировать чувства, но я не делал этого открыто, я стал учиться
пере-плавлять свои чувства в разум скрытый, как его я условно именовал про
себя, и мои чувства все больше превращались из угнетателей и поработителей в
своеобразных доставщиков, прислугу, приносителей разума не проявленного,
разума скрытого, о котором я умел стойко молчать.
Позже пришло время, когда я сам оживлял те или иные чувства, вызывал их
с помощью скры-того разума, если находил пробел опыта, логики в последнем.
Чувства, подчиняясь разуму, лишь только в пределах его, найденного мною
пробела, проявляли себя и доставляли радость нового, осознанного осознания,
и там, где отсутствовал опыт, где когда-то зависал замеченный мною пробел,
туман в разуме — становилось ясно и все понятно и это место моего разума
уже не требовало более прояснения, оно не тревожило, не досаждало, не
повторялось.
Я становился обладателем пространства, которым обладал пробел в моем
скрытом разуме, пространства, в котором помещался пробел и я заполнял его
прибывшим опытом, и пробел пе-реставал существовать навсегда.
Вероятность повтора одной и той же ошибки более не угрожала мне.
Я теперь не ожидал своих ошибок, а я намеренно совершал их сам и
потому-то они более не повторялись.
Состояла ли трудность в выявлении пробелов?
Нет!
Это было совершенно легко.
Дело в том, что мой скрытый разум походил на своеобразный остров,
который разрастался среди бесконечного, окружающего этот остров, единого
пробела, и я, как бы отсушивал, присваивал, отвоевывал с помощью моих
воинов-чувств пространство, которым владел пробел, и остров моего скрытого
разума увеличивался в размерах.
Как определял я, какое очередное пространство отвоевать у пробела, а
какое нет?
Эта механика была тоже не сложной. Ведь я только всасывал чувства те,
которые считал не-обходимыми — остальные просто не возникали.
Пробел для меня значил ни что иное как сплошное сражение чувств. Лишь
те чувства, к которым я как-то выражал свои отношения и всасывались в меня,
и только они становились моим скрытым разумом.
По каким критериям я измерял свои отношения или не отношения к
чувствам?
И это оказывалось просто: если то, что встре-чалось, как-то
приближалось ко мне, напраши-валось, не имело ничего общего с моими
намерениями — я отворачивался от этого и обяза-тельно забывал, не
реагировал; но, если встреча-лось то, что было мне необходимо в развитии
тела и души моих, и оно гармонировало с моими намерениями, не восхищало, не
страшило, не мучило мечтами об обладаниях — я брал это, принимал этот поток
воинов-чувств и обратно уже не выпускал, не выказывал, не выдавал
пе-ребежчиков и пробел отступал, а остров моего скрытого разума становился
больше.
Итак, когда я обрел основу своей жизни, ме-ханизм ее формирования,
только тогда я и стал задумываться над ее целью существования...
Вот так-то, уважаемый Василий Федорович Аршиинкин-Мертвяк, ты и написал
свое заве-щание всем последующим страницам этого днев-ника, объявил, так
сказать, Введение на рассмот-рение и изложение некоторых мест в логических
просторах своего собственного скрытого разума".
Прочитав своеобразное Предисловие к днев-нику, Юля бережно закрыла эту
рукописную книжку и отнесла ее в свою спальню и спрятала у себя под
подушкой. Потом еще, до прихода Ми-ши, она несколько раз возвращалась к
дневнику и перечитывала это же место. Ей очень хотелось понять этот ключ,
чтобы открыть отцовский дневник правильно, а не взломать.
Тайные разговоры
1.
— Добрый день, дорогая. Я очень соскучился по тебе. Как там наши дела,
как чувствует себя временно подопечный сегодня?
— Очень мило с твоей стороны, мой волчонок, предоставить мне
заниматься шмотками этого старого дурака, а молодой-то каков! Просто дикий
зверь. Фу, какая гадость все это!
— Ну, дорогая моя, надо потерпеть, не так ж долго.
— Сколько? Так можно рехнуться!
— Сроки — секрет, моя козочка, ты же знаешь об этом. Ну, иди же,
поцелуй своего волчонка!
— Да ты же раздавишь меня! О-о! Такие объ-ятия... Не-ет, тебе
противопоказано быть молодым, волчонок.
— А тебе, козочка?
— Вот еще! Я видела эти шмотки.
— Ну, и как они тебе — к лицу?
— Поклонников у меня будет хоть отбавляй, волчонок.
— Раздену догола любого из них! Имей это ввиду.
— Ты жесток, дорогой мой.
— Я просто деловой человек.
2.
— Очнулась, любезная? — оскалился он, изо-бражая улыбку.
— Что со мной произошло, ничего не понимаю? — озадачивалась она,
поднимаясь на ноги.
— Ты немного заснула, любезная, приустала наверно.
— Какая-то усталость во всем теле, вы что-то со мною делали?
— Какая ты догадливая, а ты как думала!?
— Я же и так выполняю, что вы говорите.
— Все, как надо делать ты будешь в любом случае, любезная.
— Что будет с первым объектом? — спросила она.
— Ты становишься любопытной, любезная,-- насмешливо ответил он.
— Я отрабатываю свою участь и надеюсь на положительный результат, --
сказала она.
— Правильно делаешь, что отрабатываешь, а надежда... иногда штука
обманчивая.
— Что вы хотите этим сказать?
— Ничего. У первого в шмотках зашита ампула, в назначенное время она
ликвидирует объект.
— Это жестоко с вашей стороны.
— Мы все не ангелы. Ты лучше спросила бы: что будет со вторым
объектом?
— Но, по-моему, со вторым объектом уже и так все ясно. Все, что должно
было быть с ним уже произошло, — боязливо удивилась она.
— Ошибаешься, любезная. Второму объекту придется уступить место.
— Для кого? Ничего не понимаю.
— Для меня.
— Для вас?
— А что? Разве я буду плохо смотреться?
— Это безумие! Вы совершенно бесчеловечен!
— Пусть так. Но есть и третий объект.
— Третий? И кто же... это?
— Она... В свое время, она тоже уступит свое место для той мадам,
которая теперь досматривает, отслеживает последние деньки первого объекта.
— Но вам-то до нее какое дело!
— Ты гадко не догадливая идиотка! Она — моя жена, — злобно и
торопливо проговорил он.
— Почему вы открыли мне все свои карты?
— Я никогда и никому их не открываю, любезная.
— Но мне же сказали.
— Тебе?! Ха-ах! Да говорить тебе, все равно что говорить вслух с самим
собою или стенке. Ты — пустое место, ноль, понимаешь это?
— Но-о...
— Пошла вон! Я устал... Подожди. Имей ввиду, что первый объект, весьма
задолго до то-го как с ним это произойдет... тоже, когда пришел в себя, не
знал, что с ним произошло.
— Вы хотите сказать...
— Ты правильно меня поняла, любезная. В твои шмотки тоже зашита
ампула.
— Как же это я сразу не догадалась, отчего ты так разговорился,
сволочь!
— Пошла прочь, и знай, что твоя ампула, в отличии от ампулы первого
объекта, управляема мною лично, дистанционно. В любой момент, я остановлю
тебя.
— Удобно.
— А ты как думала, стерва... извиняюсь, лю-безная. Ну, все! Иди
прочь...
— Я, конечно, пойду, но ты, подлец, все равно ответишь, я верю в это.
— Как интересно, пришла с надеждой, а уходит с верой. Надежда --
пассивность. Вера — это уже действие. Хорошо. Я учту это, любезная.
3.
— Как она? — спросил он.
— Ей очень трудно, — ответил другой.
— Ничего. Сегодня же вы должны проявить активность. Во всяком случае,
начало неплохое. Похвально.
— Мне трудно. Раньше казалось будет легко, а сейчас... Никак не могу
свыкнуться с мыслью, что она-то ничего не видит, а мне все кажется...
— Бросьте вы, — сказал он, — ведь все останется так как есть --
изменить невозможно.
— Это еще больше меня тяготит, — грустно вздохнул другой.
— Хандра, и не более того, голубчик мой. Вы получили такие молодежные
шмотки.
— Дорого они для меня обходятся.
— А как вы хотели? За возможность надо платить.
— Мне кажется, в этом как раз нет проблем.
— Пока нет.
— Разве я еще вам остался должен?
— Как знать.
— Вы говорите загадками.
— Вы же сами сказали — дорого. Значит пожалели.
— Да нет же. Вы меня неправильно поняли. Разве дело в бумажках.
— А в чем же тогда?
— Дорого обходится для души.
— Какой пустяк, голубчик мой. Это ностальгия по старым шмоткам, --
сказал он.
— Наверно, вы правы, — подтвердил другой.
Возможность
Юля, только что, раньше обычного, приняла душ. Привычно, она
проделывала это ближе ко сну, а сегодня душ получился практически
предвечерним.
Вскоре возвратился и Миша, какой-то груст-новатый и внутренне, как
показалось девушке, туманно озабоченный чем-то неопределенным.
Некоторое время молодого человека заметно дискомфортило и он
разговаривал короткими фразами, в основном отвечал на вопросы и редко что-то
спрашивал сам. Словом, весьма отли-чался он от себя же вчерашнего и
утреннего. Но, потом, постепенно, даже немного повеселел, оживился во
взгляде и непринужденно, мягко разговорился, будто вспомнил себя прежнего.
Оба они, и девушка и молодой человек, если так можно выразиться,
высокопарно восседали теперь в креслах в ярко освещенной гостиной,
разговаривали и попивали чай, как, почему-то, обоюдно решили, без сахара,
горьковатый на вкус.
Тут-то Юля и задала свои вопросы Мише, намеченные ею еще с утра.
— Скажите, Миша, — проговорила она в то-не размышления вслух.
— Да, — тут же отозвался молодой человек и, поставив свою чашечку чая
на журнальный столик, приготовился слушать.
— С кем сегодня вы разговаривали по телефону утром? — спросила почти
повествователь-но она.
— Но вы же в курсе, Юленька, — удивленно воскликнул он, — я говорил
с Верой.
— Нет, — определилась девушка.
— Как нет? — теперь насторожился молодой человек.
— Да нет, не то — нет, которое, как вы подумали, ставит под сомнение,
что вы и в самом деле утром разговаривали по телефону с Верой, тому я
свидетель, но не об этом я спросила.
— Позвольте, но мне кажется, я более ни с кем не разговаривал, — как
бы припоминая что-то, неуверенно сказал Миша.
— Еще до моего утреннего появления в гостиной, после того, как вы
покинули папин кабинет? — отчетливо, в интонации, которая обязательно
требует ответа, сказала девушка.
— Ах, да! Совсем вылетело из головы, — оживился Миша, — я и в самом
деле говорил по телефону со своим тренером. Я практически каждый день с ним
созваниваюсь и настолько привык к этому, что мог упустить из виду, не
обратить внимания, потому и не вспомнил сразу. А потом, я вам скажу,
Юленька, мои чувства настолько переполнены случившимся, что остальное
сегодня — трудновато фиксируется в памяти.
— Наверное, это так, но папин кабинет? — напомнила девушка.
— Вы становитесь подозрительной, Юля. Но вас можно понять. Подобные
жизненные неожиданности кого только не выбивали из колеи.
— Вы хотите сказать, что вы не были там се-годня утром? — не
успокаивалась девушка.
— Где? В кабинете вашего отца?! — обиженно сконфузился молодой
человек, но тут же будто нашелся и принял вид человека, сожалеющего о том,
что его не правильно понимают.
— Так вы не были там? — заострила вопрос Юля.
— Конечно же нет!
— Интересно... — сказала девушка и немного помолчав, добавила: — но
все-таки там кто-то же был, тогда кто?
— Вы у меня об этом спрашиваете? — уточнил Миша.
— Нет. Если вы говорите, что вас там не было сегодня утром, то
спрашивать, грустно вздохнула девушка, то спрашивать мне остается только у
себя.
Несколько минут они продолжали пить чай и, словно помалкивая каждый о
своем, исподволь переглядывались, но каждый старался ус-кользнуть глазами,
скоро отвести их в сторону от другого, если тот, другой, застигал врасплох,
невзначай замечал, что на него смотрят.
— Что вы на меня так посматриваете, Юленька? — первым не выдержал
молодой человек.
— А вы тоже на меня посматриваете, Миша! — парировала девушка.
Оба, как-то с натяжкой постарались улыбнуться друг другу.
Юля в этот вечер, хотя и выглядела заметно усталой, но сидящая в кресле
в пушисто-белом халате, с заманчиво, она не замечала, обнаженными ногами --
одна пола халата, соскользнувшая на пол, привлекла бы внимание в сущности
любого мужчину.
— Вы не возражаете, если мы перейдем с ва-ми в папин кабинет? --
вежливо, но, как-то чересчур по-деловому, обратилась хозяйка квартиры к
гостю.
— Отчего же, пройдемте. Я не против, — с мягким напряжением ответил
тот.
И они незамедлительно поднялись из кресел и прошли в кабинет
Аршиинкина-Мертвяка.
Здесь девушка услужливо предложила молодому человеку присесть на
кожаный диван Василия Федоровича, а сама стала лицом перед гостем, спиной к
отцовскому столу, на который оперлась руками. Из-под глубокой и широкополой
шляпы массивной настольной лампы падал не яркий, по-домашнему теплый свет.
Лица девушки и
...Поділитися у соцмережах
