Жанр: Эзотерика
Труды
..., он думал о чем-то, всматриваясь в ночную глубину переулка. — Что
молчишь, профессор? Думаешь, что мне на душе легко?
— Я не об этом сейчас подумал, — заговорил Василий Федорович.
— А о чем? — ласково погладив его по волосам, спросила Юсман.
— Юля беременна, — коротко сказал профессор.
— От... тебя? — вкрадчиво уточнила Юсман.
— От меня, — подтвердил он.
— Ты уверен?
— Ты что, с ума сошла, Виктория, от кого же еще! — заволновался
профессор, — Юленька. Она... ты должна это знать!
— Ты меня неправильно понял, Василий Федорович, я хотела сказать: ты
действительно уверен, что Юля и в самом деле беременна?
— Да. Мы вместе, с неделю назад, ходили к врачу, — успокаиваясь
подтвердил профессор.
— Да-а, — протяжно сказала Юсман.
— Что значит "да"? — возмутился профессор, — осуждаешь?!
— Да перестань ты, Василий Федорович, в самом-то деле, взрываться. Я
сказала "да" просто так. Каждой женщине внутренне, по природе, хочется иметь
ребенка, но не каждая может... его иметь.
— Прости. Я наверно тебя обидел, — извинился профессор.
Уличные фонари задумчиво освещали ярким желтым светом переулок.
— Ничего... — сказала Юсман и помолчавши немного, неожиданно, для
мечтательно расслабившегося в это время профессора, активизировалась, --
надо делать дело! — подвижно и решительно заявила она. — Идем, Василий
Федорович.
— Скажи, Виктория, ты довольна своим по-ложением? — не обращая
внимания на активизацию Юсман, холодно проговорил Аршиинкин-Мертвяк.
Оставаясь теперь сидеть неподвижным и даже еще спокойнее в голосе, он будто
придержал своим вопросом подвижность Виктории.
— Ты... имеешь ввиду... — призадумалась она, — мое женское
положение?
— Да.
— Я всегда к этому стремилась. Мое приобретение — это всегда была и
есть я сама.
— Счастливая ты.
— А разве ты не имеешь, то, что хотел?
— Кажется, уже не имею.
— Не понимаю тебя. Сожалеешь?
— Сейчас... Да. Но не о том, что получил возможность, а о том, что не
могу возвратить ее.
— Удивительно. Стремился и стал. Зачем же терять?
— Да. Я стремился. Да. Приобрел. Ну, почему же такая клейкость
человеческой судьбы!? Нет, я не хочу и не принимаю такое!
— Мне тебя жаль. Ты как ребенок: поигрался, познал и хочешь отдать. Но
это настоящие игры, Василий Федорович, с болью и кровью, среди людей не
принято иначе.
— Знаю. И это меня мучает. Как много и бы-стро мы могли бы узнать и
познать и покаяться и идти дальше, если бы...
— Можно было бы играться и отдавать? — уточнила Юсман.
— Да. Играться! Именно так! С детским во-сторгом отдаваться соблазну
желания и отходить от него, отпускать для другого.
Я чувствую, я понимаю, что не может больше так продолжаться на Земле:
человека поглощает желание или множество таковых, и он — не успевает, не
может освоить из них, хотя бы те, которые видит и хочет иметь...
Почему, почему, ему, человеку, постоянно приходится исподволь коситься
на желаемое, страдать о близости с ним, но иметь его, в лучшем случае,
частично, не полностью, по крошкам, а в худшем... не иметь никогда, а еще
хуже того — получить желаемое и не мочь возвратить его по-другому, нежели
как ценою собственной жизни.
Я не хочу так.
Я протестую против такого. Так слишком долго идти и невозможно собрать
воедино весь опыт.
Ну, почему же лишь смерть избавляет ото всего!? Да. Я поигрался, но я
осознал это.
— И ты хочешь играться в другое, — будто продолжила, подсказала мысль
профессору Юсман.
— Не понимаю, что в этом плохого? — озадачился Василий Федорович.
— Я могу лишь только напомнить сказанное: с кровью и болью они, эти
игры, понимаешь?
— Значит..., все-таки смерть все решает?
— Смерть лишь возможность, решаем только мы, Василий Федорович. Мы
выбираем смерть, а не она нас.
— Плохой мир, несправедливый и медленный, он должен меняться, я в это
верю.
— Может и прав ты, Василий Федорович, но я, видимо, не совсем, не до
конца..., не так понимаю тебя, как ты бы хотел этого. Прости, — сказала
Юсман.
Некоторое время они сидели молча в машине.
— Все, — решительно сказала Юсман, встряхнув головой, будто прогоняя
одолевающий сон, — Пора. Надо идти, Василий Федорович. Надо!
— Постой, — остановил ее профессор, тоже оживляясь. — А как ты
думаешь справиться с Ворбием?
— Вот, — сказала Юсман и достала из внутреннего кармана куртки
небольшой пистолет, — на этот случай имеется.
— Газовый? — уточнил профессор.
— Настоящий, Василий Федорович, самый что ни на есть.
— Огнестрельный?
— Конечно.
— Дай его мне, Виктория, — попросил про-фессор.
— Зачем? — удивилась Юсман.
— Я мужчина и в моих руках оружие будет прочнее работать. И потом,
тебе все равно же необходимо выполнять какие-то манипуляции, известные тебе:
генератор, капсула, архив. Давай мне пистолет. Я буду в качестве
останавливающей силы, а ты в качестве производящей действия.
— Слушай, почему я тебе его должна отдать?
— Ну, перестань же, Виктория! Ты что, думаешь: и на мушке держать и
дело делать?
— Ну, хорошо. Убедил, — согласилась Юсман и отдала пистолет
профессору. — Ты хоть стрелять умеешь? — поинтересовалась она.
— Обижаешь, Виктория. У меня разряд.
— Ладно, верю... Пошли.
Юсман и Василий Федорович вышли из ав-томобиля и направились к зданию
Интегральной Фирмы.
Они остановились у входной двери в здание фирмы и Виктория привычно
нажала сигнальную кнопку, вмонтированную возле двери в стену.
— Привела? — раздался металлический голос, возникший за знакомой
профессору селекторной решеткой.
— Да, он со мной, — ответила Юсман и профессор насторожился, подумав
про себя: "Что значит "привела?".
Щелкнул металлический запор в двери.
— Проходите, — снова прозвучал голос.
Юсман предложила профессору пройти первым.
— Проходите, Василий Федорович, — сказала она холодно и равнодушно.
Вскоре, оба они оказались в кабинете Вор-бия.
В это время, Юля, разговаривая с профессором Порядковым, почувствовала,
как ее сердце неожиданно сжалось и от этого родилось у нее в душе какое-то
необъяснимое беспокойство, предчувствие.
— Что-то... — сказала она заметно волнитель-но, — долго так нет
Миши.
— Насколько я знаю этого молодого человека, он обязателен и если
сказал что-то, пообещал..., то — несколько секунд поразмышлял Петр
Алексеевич, — ему... можно верить, — договорил он.
— А что вы будете решать с Мишей, когда он вернется? — не
удержавшись, поинтересовалась Юля.
— Я же уже говорил вам, Юлия... У Миши имеются какие-то соображения на
этот счет, а меня он пригласил как интеллект, мозг, так сказать, и,
естественно, как близкого друга Василия Федоровича, вашего отца. Больше я
ничего добавить по этому поводу не могу.
— Не можете или не хотите? — отчаянно не унималась Юля.
— Ну, Юлия, извините, но вы как ребенок.
— И вы меня извините, Петр Алексеевич, — словно опомнилась Юлия. — Я
очень устала.
— Усталость — характерная черта любого поколения. Все устают, начиная
от малого и кончая старым человеком. А вы не обращали внимания, Юлия, на то,
что дети устают все же меньше чем взрослые?
— Замечала, — как-то особенно нежно и за-думчиво, заметил профессор,
сказала девушка.
— А не задавались вопросом, почему это так? — снова спросил Порядков.
— Я не думала, — ответила Юля.
— А вы подумайте, — предложил профессор.
— Возможно, оттого они устают меньше, что... Честное слово, не знаю,
Петр Алексеевич. Отчего?
— Все очень просто, — определился Порядков. — Есть только три
возможности жить в мире.
Первая: видеть натуру, все как впервые, без какого-либо опыта на то, но
это — бессозна-тельное бытие.
Вторая возможность, здесь посложнее: видеть натуру, все что есть, но не
как впервые, потому что уже есть опыт и он подсказывает — как надо видеть,
а значит, всякий раз, когда имеется возможность видеть очередную натуру, она
уже не воспринимается как есть, как впервые, потому что воспринимается в
свете уже существующего опыта, и таким образом, человек перестает видеть,
можно сказать даже, если хотите, как бы перестает видеть новое, а видит
лишь, собствен-но, блуждает в первичном опыте и только.
И в редкие моменты жизни, количество и ка-чество которых разнится у
всех, ему, человеку, удается воспринять что-то новое, когда, вдруг какую-то
из натур он воспримет без опыта, но, к сожалению, и тогда, после того, как
ему удается такое — опыт набрасывается — осознавать вновь прибывшую натуру
и опять же, искажает ее; другими словами, вторая возможность предполагает в
общем — ложное видение натуры.
И наконец, третья возможность жить в этом мире: это когда натура
воспринимается постоянно вне опыта, но при этом присутствует и сознание.
— Интересно, как это можно? — спросила, внимательно слушающая Юля.
— Это так просто! Давайте примем логическую модель, чтобы обозначить
возможность правильно понимать. Я предлагаю такую модель: натура, она, как
не крути и есть потому натура, что она всегда находится во вне опыта
че-ловека, тогда, отсюда вытекает, что опыт находится относительно натуры
всегда — внутри че-ловека. Ну, а если это так, тогда можно коротко
охарактеризовать первую возможность жить в этом мире, охарактеризовать, как
бессознатель-ное видение натуры при полном отсутствии опыта, а вторую
возможность, как видение человеком, его восприятие натуры, через опыт,
точнее, как опыт видящий, получается — ложную натуру, или человек, видящий
сам себя, отсюда третья возможность жития в этом мире прозвучит следующим
образом: восприятие, видение натуры как опыта во вне, при полном отсутствии
опыта внутри, через осознанный и полный перенос внутреннего опыта во вне,
последний и ста-новится натурой. Вот так-то, Юлия!
— Но, все-таки, почему же дети устают меньше? — озадачилась Юля, как
бы задавая вопрос одновременно и себе и профессору.
— Согласитесь, что это логично: если течет река сама по себе, то
нельзя сказать в прямом смысле, разве что в переносном, о том, что река
устала.
— Нельзя, — согласилась Юля.
— Но если человек начнет работать с этой рекой, скажем: подгонять ее
течение или наоборот — притормаживать, то человек устанет. И чем больше он
будет что-либо делать за реку, тем больше он будет уставать. Догадываетесь?
— лукаво прищурившись, спросил профессор.
— Теперь... Кажется, да. Если я правильно поняла вас, то, в начале,
дети, не имея опыта или мало позволяя ему проявлять себя, восприни-мают
течение реки и мало вмешиваются в него, мало что делают за реку, а значит и
меньше устают, чем тогда, когда, они же, подрастая и становясь взрослыми,
начинают жить опытом — делать все больше за реку, вместо нее, и чем не
больше они это делают, тем больше и быстрей устают.
— Абсолютно верно, Юлия. Только, предлагаю, слово "река" замените на
фразу — "энергия в движении" и, все сразу станет на свои, окончательно и
достаточно понятные места.
— Можно сказать еще короче, Петр Алек-сеевич.
— Скажите, буду очень рад!
— Не двигайтесь вместо энергии! — немного повеселев, объявила Юля.
— Ну, вот, — обиженно сказал Порядков. — Куда там угнаться мне за
вами, старому, длинно и не выразительно говорящему: "Не двигайтесь вместо
энергии"! Великолепно и коротко, — похвалил профессор. Но мы с вами, Юлия,
столько наговорили, чтобы всего лишь убедить себя в том, что действительно
— лучше жить человеку как птички и не заботиться о дне завтрашнем.
— Ох, Петр Алексеевич... — вздохнула тяжело Юлия.
— Что? Никак устали? — нарочито съехидничал профессор.
— Да. И теперь понимаю, что сама виновата в этом, — призналась Юля.
— А давайте-ка, во что-нибудь поиграем. А? Как вы смотрите на это? --
приободрившись, предложил Порядков.
— Давайте, Петр Алексеевич, а во что?
— Ну, я не знаю... Ну..., хотя бы в лото, что ль?
Юля сходила в папин кабинет и принесла оттуда лото и они стали играть в
него, развернув-ши поудобнее кресла к журнальному столику...
А в Интегральной Фирме, в кабинете Вор-бия начался разговор.
Хозяин кабинета восседал за своим рабочим столом, теперь в новом
роскошном кресле, как бы приподнимающим сидящего над всеми, а Юсман и Миша
располагались друг против друга тоже в креслах, но менее значительных, чем у
Георгио Фатовича.
— Пришли, — многозначительно, с высоты своего положения, в
самодовольную растяжку произнес Ворбий.
— Я ничего не понимаю, Виктория?! — воз-мущенно сказал профессор,
обратившись к Юсман и пристально посмотрел в глаза Ворбия: Георгио Фатович
оскалился в надменноторжествующей улыбке.
— А тебе и не надо что-либо понимать, — заговорил вместо Юсман хозяин
кабинета, — отпонимался, — злобно добавил он.
— Что это за тон. Что вы себе позволяете, Георгио Фатович!? --
вскричал профессор. — Виктория!? Что же это такое?! — требователь-
но посмотрел он на Юсман, которая неподвижно сидела, опустивши глаза.
— Короче. Если вы сейчас же не объяснитесь, то я ухожу, — заявил
профессор, бросивши два пронзительных взгляда: один в сторону Ворбия, а
другой в сторону Юсман.
— Уйдет! Ха-а-х, как же! Он уйдет! — над-смехался Ворбий. — Я тебя
еще не отпускал никуда. Конечно уйдешь, куда же ты денешься! Чуть попозже. Я
провожу.
— Прекратите! — возмутился Василий Федорович.
— Молчать! — приказательно крикнул Вор-бий профессору. — Сидеть и
молчать, Миша — язвительно подчеркнул он слово "Миша". — Бу-ду говорить
только я.
— Я прошу вас, Георгио Фатович, — заговорила Юсман.
— А ты еще можешь подать голос — насмеш-ливо обратился к ней Ворбий.
— Ты, кое-что, наверно, забыл, раб! — Юсман замолчала и смотрела на Ворбия
умоляющими глазами. — Ты забыл-ла, Викторррия Леонидо-о-в-на, --
издевательски говорил хозяин кабинета, — кнопка. Мне только стоит.. ее
нажать, и я тебя... выключил. Как заводную куколку. А!? — вскричал он. --
Мне нажать ее прямо сейчас?! Что же молчишь?.. Ты боишься. Я это знаю, раб.
Ну, так я не стану более задерживать тебя здесь, — спокойно сказал Ворбий и
подтянул к себе клавиатуру компьютера и пальцы его рук, как два зловещих
паука пробежались по ней.
В это время, Юсман подала, посмотревшему в ее сторону, Василию
Федоровичу знак, чтобы тот достал пистолет.
Профессор, едва заметно, кивнул головой, что он понял, и на сердце у
него отлегло, стало ясно, что Юсман не знала доступа к архиву и необходимо
было вынудить Ворбия, чтобы он сам этот доступ организовал.
Ворбий, проманипулировал еще с несколь-кими клавишами, время от времени
посматривая на монитор, остановился: его лицо выражало торжество и без труда
давало понять, что программа архива Интегральной Фирмы приведена в рабочее
состояние.
И тут, когда хозяин кабинета грациозно, в дирижерском жесте оторвал
свои руки от кла-виатуры компьютера и хотел было что-то сказать, но успел
лишь открыть для этого рот, нео-жиданно, даже для Юсман, не отрывающей
теперь взгляда от Ворбия, — раздался оглушительный выстрел из пистолета.
Пахнуло пороховым дымком.
— Суу-ки! — прорычал Ворбий, выскочив-ший из кресла, будто от
сумасшедшей затрещины и прижавши правую руку к себе, согнулся вместе с ней в
животе. — Сговорились, рррабы! — проорал он выглядывая из-под стола и
корча физиономию от полоснувшей боли.
Юсман тоже подскочила из своего кресла и пока еще оставалась стоять, в
замешательстве бросая взгляды то в сторону профессора, то в сторону
ужаленного пулей Ворбия.
Георгио Фатович выказал в своих движениях попытку приблизиться к
клавиатуре компьютера.
— Назад! — жестко окрикнул его Василий Федорович. — Ненасытный
мерзавец, — озлобленно проговорил он не отводя глаз от раненого Ворбия.
— Ты ему попал в живот? — спросила Юсман у Василия Федоровича, не
сходя со своего места, продолжая стоять у кресла.
— Нет. Я пробил ему руку, — ответил профессор, продолжая держать на
мушке скулящего хозяина кабинета. — Пора действовать, Виктория, — сказал
Василий Федорович и прикрикнул на Юсман, — что ты стоишь?! — но ее
требовалось вывести из оцепенения. — Виктория, я прошу тебя..., иди к
компьютеру, делай, что положено, ты знаешь. Иди же! — прикрикнул профессор
еще раз. — Слушай меня, мерзавец, внимательно: — сказал профессор Ворбию,
— если ты попытаешься, хотя бы даже взглянуть в сторону монитора — я тут
же всажу тебе пулю в лоб, мне терять нечего, у меня нет другого выбора. Ты
меня понял!!? — проорал Василий Федорович.
Ворбий продолжал стонать, согнувшись в животе — он отвернулся от
компьютера и ничего не ответил.
Наконец, Юсман вышла из заторможенного состояния. Она обошла рабочий
стол хозяина кабинета с другой стороны, чтобы не проходить мимо время от
времени подскуливающего Вор-бия.
Виктория приблизилась к клавиатуре ком-пьютера, волнительно ощупала ее,
не нажимая клавиш, как бы удостовериваясь, что она правильно понимает
расположение ее клавиш, взглянула на монитор.
— Слава Богу! — воскликнула обрадовано она, — этот мерзавец
вызвал-таки необходимую программу. — К Юсман возвращалась прежняя
решительность. — А ты молодец, Василий Федорович — выстрелил в самый раз!
— благодарно сказала она, посматривая то на клавиатуру, то на монитор,
соображая, какие произвести мани-пуляции.
— Действуй, Виктория. Не теряй времени, — подбодрил ее профессор.
— Представляешь, Василий Федорович, этот скот думал, что я и в самом
деле привела тебя сюда, чтобы спасти свою задницу!
— Сука, — простонал Ворбий.
— Заткнись! — прикрикнул на него профессор, угрожая пистолетом, от
чего Георгио Фатович съежился, согнулся в животе еще более.
Юсман пощелкивала клавишами, периодически сверяя передвижения своих
пальцев по клавиатуре с информацией, высвечивающейся на мониторе. Так прошло
минуты две-три.
— Нашла! — счастливо вскричала Юсман. — Я нашла наш Архив,
профессор! — но профессор молчал, отслеживая поведение Ворбия. — Сейчас...
Мы посмотрим... Надо...уточнить — рассуждала Юсман, — возвращаюсь в
исходное положение... Расшифровать... — через непродолжительные паузы
коротко комментировала она свои действия, потом, на несколько мгновений
замерла, всматриваясь в показания на экране монитора, снова оживилась и
щелкнула еще не-сколькими клавишами. — Вот... Боже мой, — проговорила она.
— Сейчас... нажимаю "ввод", — и Виктория, взволнованно опуская дрожащую
руку на клавиатуру, словно прицеливаясь к необходимой клавише, медленно...
нажала эту клавишу и тут же схватилась за то место, где у нее находилась
припухлость под кожей (ампула смерти) — чуть пониже изгиба локтя на левой
руке.
Юсман сосредоточилась на несколько секунд так, что у нее выступила
испарина на висках. — Все, — тихо проговорила она. — Ампула --
растворилась. Ты слышишь! Василий Федорович! — вскричала Юсман. — Ампула
растворилась! Ее больше нет! Генератор — сработал, — негромко и
завороженно произнесла она, словно убеждая себя в произошедшем.
— Да! Черт побери, слышу! Молодец, Виктория! — отозвался радостно
профессор. — Продолжай! — поторопил он. Освободилась... — прошипел сквозь
зубы Ворбий, — сучка перевернутая.
И тут, хозяин кабинета выпрямился во весь рост, но продолжая прижимать
к животу правую руку, у него оказалась простреленной кисть — из раны
сочилась кровь, которой теперь была перепачкана его белая рубашка.
— Стоять на месте, мерзавец! — активизировался профессор и еще
пристальнее стал удерживать жертву на мушке.
И вдруг, Ворбий сделал, невероятно быстро, — прыжок в сторону боковой
двери из кабинета и присел там на корточках так, что его практически не было
сейчас видно из-за стола.
— Пристрели его гада! — отчаянно вскричала шокированная неожиданным
поведением Ворбия, Юсман.
Но профессор почему-то оставался стоять на месте, все так же
прицеливаясь в то место, где только что находился хозяин кабинета, будто
Ворбий продолжал оставаться там же.
Ворбий торопился набрать код замка, чтобы открыть дверь.
— Стреляй же, Василий Федорович! — крикнула Юсман и не выдержавши
замешательства профессора, сама — истерично кинулась в сторону Ворбия с
воплями, — сука проклятый! Ссстой! Не уйдешь!
Дверь поддалась Ворбию и он кубарем вывалился из кабинета и тут же
захлопнул дверь за собой так, что Юсман с налета сильно ударилась плечом в
нее. Она свалилась у двери и застонала.
Раздался выстрел из пистолета. Это профессор, запоздало выстрелил в
дверь, в которую, только что удалось улизнуть Ворбию.
Пуля отрикошетила от бронированной двери и едва не погубила все дело --
касательно разбила защитный экран монитора.
Вся эта свалка молниеносных событий произошла в считанные секунды.
— Он ушел? — опечаленно, виноватым го-лосом, не громко спросил
профессор у Виктории, медленно поднимающейся с пола и усиленно растирающей
ударенное плечо. Юсман молчала, приходя в себя, в состояние равновесия. --
Он ушел? — еще раз задал вопрос профессор.
— Нет. Из этой комнаты, — Виктория ука-зала рукой в сторону закрытой
двери, за которой таился враг, — к нашему счастью, нет выхода. Но у нас
есть всего минут двадцать-тридцать, не больше.
— Почему? — опустошенно и как-то равнодушно спросил профессор.
— Потому что, наверняка, эта скотина, Ворбий, сейчас уже звонит своим
людям и они скоро прибудут сюда. Нам надо торопиться, Василий Федорович.
Теперь же, я уничтожу архив! — решительно сказала Юсман и подошла к
клавиатуре компьютера.
Профессор присел в кресло, его рука с зажатым в ней пистолетом медленно
опустилась к полу. Он смотрел куда-то в никуда и так оставался, совершенно
не подвижным, пока Виктория настукивала клавишами клавиатуры, уничтожая
архив.
— Все, — вскоре, коротко подытожила Юсман, — архив уничтожен.
Компьютер я перекодировала и теперь он сможет выполнять только то, что было
вложено у него до сегодняшнего дня, а если кто-то попытается получить к нему
доступ, минуя мой новый, не известный теперь никому, кроме меня, код, или
же, попробует подобрать, угадать код — компьютер включит главный генератор
фирмы на самоуничтожение.
— Молодец, Виктория, — проговорил отрешено профессор, оставаясь
неподвижным в кресле.
— Ты что? Василий Федорович! — забеспокоилась Юсман о настроении
профессора, и она бегло подошла к нему, — пора уходить, — сказала она, --
профессор молчал. Тогда Юсман взяла из его опущенной руки пистолет и
выстрелила в дверь, за которой спрятался Ворбий, потому что услышала там, за
ней, какую-то возню. От выстрела шум за дверью затих, прекратился. Профессор
подскочил из кресла, как бы сразу ожил.
— Что случилось! — настороженно оглядываясь по сторонам, спросил он у
Юсман.
— Этот гад, там, за дверью что-то возится. Не нравится мне это. Не
исключено, что у него там было оружие. Я на всякий случай предупредила
Ворбия, что мы здесь — начеку. Нам необходимо срочно позаботиться о своем
тыле, Василий Федорович, — сказала Юсман.
Профессор и Виктория сорвали штору: один ее конец они привязали к ручке
двери, туго натянули штору, и также крепко, привязали ее другой конец к
угольнику небольшого откидного столика, прикрепленного к стене.
Теперь, если бы даже Ворбий попытался открыть свою дверь, то ему вряд
ли бы удалось это — штора из плотного материала надежно бы не дала это
сделать.
— Уходим, — сказала Юсман.
— Да, — согласился профессор. — И это нам нужно сделать как можно
быстрее.
Потихонечку, они открыли дверь из кабинета и прислушались — было тихо.
Как только, Ворбий оказался в относительной безопасности, он сразу же,
как и предположила Юсман, стал судорожно названивать по радиотелефону.
Вначале, он позвонил кому следует, а потом набрал свой домашний
телефон.
— Алло! Алло! — кричал он оскаливаясь, раздражительно в трубку, не
обращая внимания на то, что еще никто не подошел к телефону на том конце
линии: его лицо выделывало презрительные гримасы от обжигающей руку боли. --
Алло! Алло! — продолжал требовать срочного ответа он.
— Да, да, я слушаю! — наконец, послышался голос его жены.
— Ты что, провалилась! — заорал на нее Георгио Фатович.
— Что случилось, Фантик? — разволновавшись настроением своего мужа,
спросила Карвелла.
— Карчик! — перешел на более сглаженный тон Ворбий. — Я звоню из
фирмы. Они ушли. Генератор заблокирован. Сейчас подъедут мои люди. В меня
стреляли. Я ранен, — бегло проговорил он короткими фразами и издал
непродолжительный стон.
— Я сейчас же подъеду, Фантик! — тут же отреагировала Карвелла.
— Не надо подъезжать, — запнулся от боли и тяжело вздохнул Ворбий, --
сюда. Не подъезжай!
— Как же, Фантичек? — насторожилась же-на.
Несколько секунд они оба молчали, Карвелла начала всхлипывать в трубку.
— Перестань, Кара! Слушай меня, — приказал ей Ворбий.
— Да, — испуганно попискивая, слезно отозвалась жена.
— Сейчас же, слышишь меня?!
— Да.
— Сейчас же, ты — позвони дочери этого мальчика — старого педераста.
— Позвонить Юле? — уточнила жена.
— Да, ей!
— И что я должна сказать?
— Пригласи ее срочно, только в спокойном тоне! — пригрозил жене
Ворбий и снова на секунду зашелся от боли.
— Куда ее пригласить, Фантичек? — сострадательно спросила жена.
— Пригласи ее в клинику.
— Но ведь ночь скоро. Она мож
...Поділитися у соцмережах
