Жанр: Эзотерика
Труды
...стреча на этом исчерпана, но...
— Миша! Подожди, пожалуйста... — будто спохватился профессор.
— Да, Василий Федорович, — сразу же остановился и вежливо отозвался
молодой человек.
— Слушай, Миша, у меня есть несколько задачек — ну, никак не могу
решить! Может, поможешь?
— Можно. В следующие выходные захватите с собой на дачу, — не
раздумывая, охотно согласился молодой человек.
— А если сегодня? Как ты на это смотришь?
— Сегодня? — немного подумал молодой человек. — В принципе можно.
Они при вас?
— Дома.
— Ох, и хитрый вы человек, Василий Федорович! --лукаво прищурившись,
проговорил Миша, и снова приняв серьезное выражение лица, спросил: — у вас
какое-то сегодня торжество?
— Ну, если ты придешь, то устроим и торжество. Большего не обещаю --
маленькое, но со вкусом. Так как? Договоримся?
— А почему бы и нет? — весело сказал молодой человек и улыбнулся, и
Аршиинкин-Мертвяк тут же примерил эту улыбку на свое лицо.
— Хорошо, — определился профессор. — Часикам к семи сможешь?
Устроит?
— Нормально.
Аршиинкин-Мертвяк полез во внутренний карман своего кожаного на меху
пальто и извлек оттуда какую-то разноцветную карточку.
— Держи мою визитку, — сказал профессор
и протянул карточку молодому человеку. — Там есть мой домашний адрес и
телефон, — пояснил он.
— Единственное вот..., — как-то замялся Миша. — Как ваши домашние?
— А! Из домашних? — только я и моя дочь.
— А-а др...
— Это и все. Мы живем вдвоем.
— Ну, если так, — оживившись, сказал молодой человек, — и мой визит
особенно не помешает, я обязательно буду! — улыбнувшись, согласился он
окончательно.
Они распрощались до вечера, и Миша направился в здание Университета, а
профессор съездил на своей машине в ближайшее кафе перекусить и снова
вернулся на работу.
Именно так это и было двумя часами назад, а потом..., а потом разговор
с Юс...
Внезапно, в размышления Аршиинкина-Мертвяка ворвалась студенческая
суета, возникшая словно ниоткуда — наступил перерыв между лекциями.
Рыцарь Чести
Вечером Аршиинкин-Мертвяк находился у себя дома. Он сидел в своем
рабочем кабинете и время от времени посматривал на часы, между тем как, по
очереди, терпеливо оценивал шахматные задачи в брошюре, которую он сегодня
специально купил в киоске по дороге из Университета домой, он подыскивал
среди множества задач, на его взгляд, наиболее интересные, где бы
действительно он смог оказаться в затруднении, в случае, если бы он и в
самом деле взялся за их решение. Шахматы профессор не любил, но уважал их за
развитие логики, и он с удовольствием заменил бы игру в них на что-нибудь
более подходящее его сердцу, но такого занятия пока не находилось.
Наконец профессор отметил карандашом несколько задач и отложил брошюру
в сторону на видное место на своем рабочем столе.
"Половина седьмого" — промыслил он про себя, когда в очередной раз
взглянул на свои ручные часы, — "Скоро должен быть и Миша. Насколько я
помню, — продолжал внутреннее размышление Василий Федорович, — Этот
молодой человек был всегда пунктуальным..."
Медленная туманность воспоминаний нежно и тепло стала окутывать
профессора и он, откинувшись на спинку дивана, в сонливой истоме липко
зевнул, опустил подбородок на грудь и мягко закрыл усталые за день глаза.
Нет, он совершенно понимал, что не спит, осознает свое присутствие
дома, в рабочем кабинете, сидящим на своем излюбленном диване... Плавно, не
отчетливо для того чтобы разглядеть, но достаточно для ласковой ощупи его
причудливых чувств, всплывали, откуда-то из неведомой, но понимаемой, точно
присутствующей, глубины, в которую теперь стремительно падал Василий
Федорович, видения его пережитого прошлого.
Видения прошлых лет заговорили о себе:
Тогда, они, Василий Федорович и дочь Юля жили уже без супруги и матери.
Все на двоих и для двоих. Юля и он — дочь и отец. Он самостоятельно
воспитывал дочь: ухаживал за ней, обучал премудростям жизни. Юля все больше
взрослея, напоминала, да что там напоминала — походила на свою маму, да что
там походила — являлась ее волшебной копией: по форме и движениям тела, в
эмоциях и чувственных переживаниях, в логике мышления. И она очень любила
своего отца, так же как мама, жена... Насколько у нее получалось, она и вела
себя дома, словно маленькая хозяйка: убиралась в квартире, перепачкиваясь
при этом с ног до головы, сама кулинарничала — пока под руководством и
присмотром отца, пыталась, и где-то получалось у нее, заниматься стиркой
белья, правда, приходилось папе многое перестирывать заново, выжимать, но
все-таки!
Воспоминания завлекали в свои ласковые глубины профессора, и
расслабленный полет в них стареющего человека нравился ему, среди
разноцветного мельтешения чувств и образов памяти стали появляться очертания
намагниченных деталей, особо близких. И вот...
Словно картинки для разукрашивания...
Оживающие слайды чувств...
Влажная кожа... Дочери... — семь лет... Юля, только что после
совместного купания. Неловко девочка, переминаясь с ноги на ногу, стоит в
своей разобранной кроватке... Щекотно...
Едва примагничиваются... Щекотные ладони папы...
Едва припухшие, но уже упругие груди, не по детски крупные соски,
настороженные голени... А лицо — улыбающейся жены... Капельки воды --
промокает, стирает сухое полотенце...
Однажды, когда Юле было уже лет около девяти, он не удержался...
Нет, Василий Федорович, продолжительно боролся, смотрел в Юлины
сосредоточенные, немного напуганные глаза...
Но...
На что-то похоже...
Близко, неловко, похоже, мучительно...
Запретная ласка...
Ей... было приятно...
Так... он... все-таки... сдался...
Потом, где-то еще около года, Василий Федорович продолжал купать свою
дочь, но она все больше стеснялась его и ускользала от того, чтобы
повторялось...
В короткое время она совершенно стала самостоятельной не только в
купании, но и в отходе ко сну.
И все-таки, в подвижной игре ли, в домашних делах и прочем, нет-нет, да
девочка неожиданно оживляясь и тут же, замирая на некоторое мгновение,
исподволь, посматривала на своего отца выразительно светящимися от неведомой
радости глазами, словно была благодарна...
Даже теперь, когда Юля уже стала совершенно взрослым человеком, иногда
она так посмотрит на своего отца, будто до сих пор..., те же глаза детства.
Отдаленное волнение...
Оживающее сновидение...
Но разум...
Внезапно, там в прихожей, надломленной мелодией встрепенулся
электрический звонок — кто-то пришел.
Аршиинкин-Мертвяк тоже встрепенулся у себя в кабинете на диване, будто
этот звонок ужалил его в душу, и тем самым образные размышления профессора
остановились, оборвались, и стали медленно рассеиваться...
"Что это? Где я? Почему?..." — в первые мгновения подумалось Василию
Федоровичу.
Аршиинкин-Мертвяк ощущал мутную тяжесть в области сердца, мысли его еще
путались и теперь спотыкались об убегающих врассыпную , только что
властвовавших над ним образов прошлых, но близких лет.
Профессор настороженно приходил в себя, осмотрелся по сторонам,
разгадывая что произошло...
Звонок в дверь повторился, но уже безболезненно для хозяина квартиры.
Тут же профессор спохватился и, бегло нащупавши под ногами домашние тапочки,
подскочил с дивана, вышел в прихожую и, засуетившись с открыванием зам-ков,
поторопился успокоить гостя через дверь:
— Открываю, открываю. — Но впопыхах Василий Федорович замешкался:
вместо того, чтобы открыть замок, он его провернул в обратную сторону --
закрыл на еще один оборот и пока догадался об этом — думал, что замок
заело. — Минуточку... Одну минуточку... Сейчас открываю, — оправдывался он
пытаясь заполнить паузу собственной неуклюжести, силясь отщелкнуть
непослушный замок.
Наконец замок поддался, привычно скрежетнул его металлический запор и
профессор открыл входную дверь.
На пороге оказался Миша.
— Василий Федорович, — шутливо обратился он к Аршиинкину-Мертвяку, --
вы наверное коллекционируете дверные замки?
— Совершенно нет! У меня их всего два... Проходите Миша.
— Барахлят? — улыбнулся молодой человек, кивнувши головою в сторону
замков, когда профессор уже захлопнул входную дверь и они вдвоем оказались
друг против друга в теснине прихожей. — Могу отремонтировать, — предложил
молодой человек.
— Да нет, — чувствуя себя немного неловко, сказал профессор, — замки
в норме. Это я так, вздремнул немного... Усталость накопилась... Перепутал,
в какую сторону открывать.
— Понятно, — отчеканил молодой человек, — так может, я приду в
следующий раз?
— Надо всегда жить настоящим моментом, Миша.
— Ясно. Остаемся. Только... — наигранно сконфузился молодой человек и
снова кивнул головой в сторону входной двери.
— Что такое? — обеспокоился профессор, — что-нибудь не так?
— Замок, — сказал Миша. — Смогу ли я потом... обратно выйти через
эту дверь, — улыбнулся он.
— Выйти-то всегда можно, — улыбаясь в ответ, сказал хозяин квартиры,
— но, смотря в какой, так сказать, ипостаси, — и он лукаво заглянул в
Мишины спокойные глаза.
— О чем это вы, Василий Федорович? — ровно и уверенно спросил Миша.
— Ну, есть возможность выйти в хорошем настроении, в плохом, что не
желательно, а можно и не выйти вовсе, — объяснился в игривом тоне
профессор.
— Вы что, мне предлагаете у вас остаться жить?
— Человек никогда не предлагает — он делает лишь то, что вынуждают
его производить обстоятельства его жизни. Они и предлагают.
— По-моему, подобные обстоятельства от-сутствуют.
— Сейчас да. Но в жизни всякое бывает, молодой человек... — задумчиво
проговорил профессор, выдержал паузу, и как только гость хотел было что-то
сказать, профессор, тут же обеспокоенно и гостеприимно снова заговорил. --
Снимайте обувь здесь, одевайте тапочки, вот они, и проходите в кухню. Она у
нас, слава Богу, нормальных размеров, а я сейчас, — словно отдал
распоряжение он и, быстро удалился в свой кабинет и оттуда уже, выглянув на
мгновение, добавил. — Если хотите помыть руки — свежее полотенце и мыло
там, в ванной, — но выглянув еще раз, выкрикнул уже скрывшемуся молодому
человеку за поворотом прихожей, ведущем в сторону кухни. — Да! Свет в
ванной! Его выключатель за кухонной дверью!
— Спасибо! Я уже разобрался самостоятельно! — откликнулся приглушенно
Миша. Послышался шум воды.
Аршиинкин-Мертвяк задумчиво остановился у рабочего стола в своем
кабинете. Никогда еще в своей жизни он не волновался так. Он чув-ствовал
себя человеком, идущим по минному полю, и хотя в руках этого человека и была
карта расположения мин, все равно — жутко и страшно. Приходится каждый свой
шаг вымерять по карте, и только бы не оказалось ошибки на ней!
Если бы неделю назад... Он давно бы уже вы-проводил, да что там
выпроводил — ни за что бы не пригласил этого молодого человека к себе
домой! Но теперь многое меняется.
Профессор изо всех сил собирался с духом. Еще днем, до встречи с Юсман,
ему казалось, что все так безоблачно и совершенно в задуманном. Но сейчас...
"Надо взять себя в руки. Сосредоточиться надо", — определился он в
своих мыслях, но неуверенность в положительном исходе продолжала корчить
профессору выразительные рожи, она искушала его фантазию и
омерзи-тельно-страшные чувственные картины увязали в его оскаленной душе, и
Василий Федорович все жевал и пережевывал уродливые предположения на
будущее...
Миша теперь уже сидел на жесткой деревянной табуретке в кухне у окна и
равно душно перелистывал один из номеров журнала "Путь от себя", который
попался ему на глаза оброненным на пол. И вдруг:
— Ну, и что читаем? — неожиданно услышал он.
Молодой человек тут же оторвал глаза от журнала.
— Юля?.. — озадачился он. — Меня пригласил ваш отец, — оправдал он
свое одиночество на кухне.
— Да уж понятно, что вы не сами забрались, — улыбчиво подытожила
девушка. — А папа где? — поинтересовалась она.
— Насколько я понимаю — в кабинете, — ответил молодой человек, --
обещал скоро быть. Я не помешаю вам здесь? — в свою очередь спросил и он у
девушки.
— Нисколько. Я сейчас приготовлю чай.
— Вам помочь?
— Гость обязан пить чай, а не угощать! — парировала предложение
девушка.
— Извините за поведение, нарушающее статус гостя, — улыбнулся молодой
человек.
Ничего страшного. Я этого пока не заметила.
Девушка поставила на плиту небольшой ни-келированный чайник, ловко
извлекла из холодильника кусочки торта, уложенные на мелкой расписной
тарелке и, поставив ее посредине кухонного стола, села напротив молодого
человека тоже на табуретку.
Все это время молодой человек похоже теперь углубленно вчитывался в
Контакт
Ворбий уединился в контактной комнате. За ним только что бесшумно
скользнула раздвижная самозакрывающаяся бронированная дверь. Закрылась. Она
надежно отсекла контактную комнату от основных помещений фирмы, от все-го
мира.
Здесь, в контактной, которая всего-то была по площади метров двадцать,
не более, Ворбий всегда чувствовал себя уверенно и спокойно. Привычно он
полуулегся в особое кресло и опустил перед собою передвижной пульт
управления. Вдоль всей одной из стен комнаты контакта, во всю длину и
пятиметровую высоту этой стены, размещался главный генератор интегральной
фирмы: множество приборов со всевозможными светящимися индикаторами,
бесчисленное количество переключателей, мигающих кнопок, слы-шался
приглушенный шум ветра — это множество вентиляторных сквознячков, скрыто
вмонти-рованных в таинственных лабиринтах генератора, охлаждало его
электронные, пластико-металлические недра. Кресло располагалось как раз
посредине комнаты напротив генератора. Все остальные стены, потолок и пол
контактной комнаты были сажеобразного, прохладно-бархатного на ощупь черного
цвета. В комнате не обнаруживались глазами, но скрыто функционировали
источники неяркого, чисто-фиолетового освещения. На пульте было всего три
фосфоритно светящихся, едва выступающих над его осно-ванием, квадрата,
справа налево — фиолетовый, красный, зеленый, и каждый величиной с
карманный блокнот.
Ворбий притронулся к фиолетовому квадрату, и тут же этот квадрат стал
медленно угасать в свечении, тускнеть, также фиолетовое освещение в комнате
начало таять. Погас фиолетовый квадрат — контактная комната словно
растворилась, и только созвездия огоньков генератора теперь будто парили в
открытом космическом бездоньи.
Ворбий опустил пальцы правой руки на красный квадрат. Так же как и
фиолетовый, этот квадрат тоже постепенно угас.
На единственном мониторе генератора пошел отсчет времени. До включения
вибрационного поля, "болтанки", как именовал этот эффект Ворбий, оставались
"секунды раздумья" — пока еще можно остановить процесс. На экране ,
прогоняя друг друга, на отведенное мгновение для каждой, появлялись и
исчезали последние цифры — в обратном отсчете: десять, девять, восемь,
семь, шесть, пять, четыре, три, два, один... и — ноль!
Погасли огни генератора, стал нарастать мощный шум, он приближался
неведомо откуда, можно сказать — отовсюду и вот... Все понятнее и
понятнее... — это шум ветра, турбинно гулкого ветра. Только зеленый квадрат
пульта и яростно бушующий ветер.
Нарастающая скорость полета в неведомом направлении... и...
Контакт начался.
— В последнее время ты редко стал меня посещать.
— У меня дела, Гермич, много неотложных дел и даже проблем, --
ответил, немного волнуясь, Ворбий.
— Ты что-то скрываешь от меня? Смотри, Ворбий! Если что..., мне будет
терять нечего.
— Все, что тебе необходимо и важно знать — ты всегда знаешь, в курсе.
Твой личный банковский счет в Швейцарии пополняется не меньше моего.
— Все это хорошо, Ворбий, но тело!
— Успокойся, ты получишь и тело. Как только соберем значительные
суммы, подыщем тебе крепкого и молодого человека и на его имя переоформим
счет. Надо еще поработать.
— Ты и не можешь себе представить, Ворбий, как мне тяжело.
— Я понимаю, ты устал. Но поверь мне, го-лубчик, мы еще с тобою
порыбачим где-нибудь на роскошных островах, будем пить бочками водку,
трахать смазливых девчонок, и с утра до вечера нас будет жарко полизывать
солнышко или промокать прохладная тень! А?! Представляешь: сплошное,
проливное солнце и множество прохладных промокашек теней, океан или
ветвистые заросли, утоляющие жажду остывающего тела, бодрящие пробежки, игры
или цивилизованная, комфортная тишина собственного громадного дома. А?!
— Как ты гадок с такими описаниями, Ворбий! Ты же высасываешь мне
душу! Молчи... От этого мне еще больше не по себе.
— Друг мой! Ты должен потерпеть... Всего-то, может быть, еще
каких-нибудь годика два-три.
— Семь лет прошло. Я уже отчаялся ждать! Лучше бы мне продолжать
являться подопытным кроликом.
— Тебя давно бы уже не было в живых, голубчик мой, а сейчас есть не
просто надежда, а действительное, реальное ожидание свободной, прилично не
ограниченной жизни. А!? Разве я не прав, Гермич?
— Хотелось бы думать так...
— Сам посуди, Гермич, ты приговорен за многочисленные изнасилования
молоденьких девочек. За это надо платить, голубчик. Но ты счастливчик! У
тебя оказался выбор, ты попал в мою институтскую лабораторию, ко мне. Я
произвел с тобой честную, не подложную сделку. В начале, вместо казни, тебя
направляют по твоему согласию в мою лабораторию — везуха! И тут: вместо
медленной смерти в институтских застенках, тебе предлагается некоторая
работка, командировка, а!? Каково!.. Всего лишь два-три года еще и все,
Гермич, и ты — зановорожденный, молодой и крепкий, красивый парень, а не
сорокапятилетняя полуразвалина, а!? Что скажешь?
— Молчи... Молчи я тебя прошу, Ворбий. И без того сатанинский ужас
одиночества. Конечно же, ты прав. Я еще поработаю... Я еще по перетаскиваю
этих трахнутых из тела в тело... Тоска, потому и скулю.
— Хорошо. Теперь о деле, Гермич.
— Новые инструкции?
— Похоже так.
— Я слушаю.
— Одного пожилого профессора надо будет перетащить в тело молодое.
— Даже профессор хочет стать бабой! Вонючка.
— Нет. Ты меня не совсем понял, Гермич. Профессора перетащишь в тело
молодого человека.
— Ну, это другое дело, благородное. А в чем инструкция, Ворбий, для
меня такое привычно, не составит особого труда.
— Так-то оно так, но... Здесь конечный ре-зультат немного другой.
Профессора посадишь не как обычно, а вот молодого человека... спустя
некоторое время, я подскажу, когда вытащишь.
— Что, обратно?
— Нет, голубчик мой.
— Не понял я тебя, Ворбий, а куда же?
— Вообще вытащишь.
— Убить?!
— Что ты все так называешь нехорошо!
— А как же — получается... убить. Но мы же не договаривались об этом!
Я не убийца. Я даже пальцем не тронул ни одну школьницу — они сами давали,
соблазнять соблазнял, но убить... Ворбий! Я не смогу на такое пойти. Мне
будет трудно потом жить.
— Дурашка ты, Гермич, и паникер. Да — па-никер! Вытащишь его как
обычно, тебе же не привыкать, и пусть себе что хочет, то и делает.
— А что с ним произойдет, когда я его вытащу?
— Какая тебе разница! Сделаешь свое дело — хорошо заработаешь.
— Нет.
— Что нет?
— Я этого делать не буду, и не заставите!
— Хорошо. Хорошо, голубчик мой, Гермич. Главное, успокойся: не станешь
делать — не на-до!
— Спасибо, Ворбий, за то, что передумал.
— Конечно, передумал. Ты только пересадишь их местами и больше ничего.
— Значит, потом я не убиваю?
— Да что ты в самом деле заладил: убивать, убиваю. Я же тебе сказал --
нет. Только пересадишь местами. Профессора на место молодого человека, а
молодого человека на место профессора. И все. Уяснил?.. Гермич?..
— А!?
— Ты что замолчал, не отвечаешь!?
— Немного задумался.
— Я говорю тебе: уяснил задачу?
— Да, уяснил.
— Прощай, до следующего контакта, — коротко, в довольно невежливом
тоне остановил диалог Ворбий и нажал на зеленый квадрат.
Тут же, вначале, просочились созвездия огней главного генератора и,
через непродолжи-тельное время контактная комната осветилась фиолетовым
светом.
Ворбий отодвинул в сторону пульт с горя-щими тремя квадратами, поднялся
из кресла, медленно и уныло прошелся по комнате к раздвижной двери, она
открылась.
"Сучонок!" — оскаленно прошипел сквозь зубы представитель фирмы,
покидая контактную комнату.
Хозяин
— Алло... Я слушаю вас... Говорите!..
— Добрый день.
— Здравствуйте.
— Извините за беспокойство: это квартира профессора
Аршиинкина-Мертвяка?
— Да. Он самый у телефона.
— Василий Федорович?
— Да. Это я. Кто звонит?
— Будем надеяться, что вы еще не передумали, и наш разговор будет
удачным.
— Не говорите загадками! Кто вы?
— Вас беспокоит Георгио Фатович, "Обратная сторона".
Профессор ничего не ответил. Зависло молчание с десяток секунд.
— Вы замолчали... Может, мне уже не следовало вас беспокоить?
— Нет-нет. Это просто неожиданно. Точнее... — Василий Федорович
заерзал в кресле у рабочего стола, — я надеялся, ожидал..., хотел, но
предполагал, что все-таки... У вас хорошие новости? — осторожно,
настороженно поинтересовался профессор у представителя фирмы.
— Думаю, что именно так, — коротко ответил Ворбий.
— Но..., это не однозначный ответ, — похоже, переспросил
Аршиинкин-Мертвяк.
— С моей стороны, точнее, — поправился Ворбий, — Со стороны фирмы --
ответ одноз-начный: Да!
— Спасибо, — тут же поспешил поблагодарить профессор.
— Не торопитесь, — как бы приостановилпорыв благодарности Ворбий. --
Я сказал, что с нашей стороны ответ положителен, как вы и хотели, но в
общем-то, его еще пока нельзя объявлять таковым.
— Что такое? — еще больше насторожился профессор. — Вы же сказали
"Да".
— Это сказали мы, а что скажете вы?
— Конечно же, да!
— Не торопитесь, профессор! Выразить "Да", согласиться, вовсе не
значит, что возникла однозначность сторон, вы меня понимаете, что я имею
ввиду?
— Теперь понимаю. Но на этот счет вы можете быть абсолютно спокойны:
меня устроят практически любые ваши условия. Я же сказал, что я могу
хорошо... отблагодарить.
— Это не телефонный разговор, Василий Фе-дорович.
— Понимаю.
— Вы сможете подъехать к нам завтра, го-лубчик мой?
— Смогу.
— В какое время?
— Лучше, если бы это было после трех дня.
— Договорились, Василий Федорович, я бу-ду вас ожидать в половине
четвертого, устроит?
— Да.
— В таком случае, до завтра, профессор.
— До свидания, — сказал Аршиинкин-Мертвяк, но тут же спохватился и
взволнованно заговорил в трубку: — Георгио Фатович! Георгио Фатович,
послушайте... — но осекся, замолчал, потому что в трубке уже пульсировал
неумолимый прерывистый сигнал. "А жаль..." — поду-мал профессор, — "Надо
бы ему было поубедительнее сказать о благодарности, что она и в самом деле
будет большой... Они не должны пе-редумать!.."
Аршиинкин-Мертвяк живо подскочил из кресла, но... внутренне...
остановивши расшатавшуюся шестидесятилетнюю этажерку чувств, стал
сосредоточено прохаживаться по кабинету со взглядом еще одержимой
безысходности и одновременно нарастающей надежды — как арестант, ожидающий
амнистии...
— Ну, вот... — по-взрослому снисходительно, в адрес только что
прекратившего существование на телефонной линии абонента, проговорил Ворбий
и, как хозяин, открыл паузу со смыслом, известным только ему... Медленно
положив телефонную трубку на аппарат, он мягко, слегка откатился в своем
рабочем кресле назад, к окну, при этом не отрывая жалящего взгляда от своего
собеседника... Теперь, Ворбий, будто приготовившись для начала к смачному
плевку на расстояние, неотступно сидел за все тем же столом в Приемной
Интегральной фирмы. — Шлифовка идет чудно, конечно же, если вовремя удалять
сучки, вроде тебя, мадам, — сказал представитель фирмы, как бы давая
понять, о чем была его пауза, и как бы пригрозившиею, только что, змеино
проползшей. Ворбий противно оскалил зубы в сторону своего собеседника,
обнаруживая свое видение в этом собеседнике близкой жертвы.
— Я имею возможность загладить свою ви-ну? — не поднимая опущенной
головы задала вопрос представителю фирмы Юсман.
— А как бы ты хотел...ла, уважаемая Виктория Леонидовна? — с
издевкой, в угрожающем тоне, спросил Ворбий.
— Загладить... Надо заплатить или что-то другое? — все так же
безысходно проговорила Юсман.
— Заплатить... — повторил, наигранно за-думываясь Ворбий — Нет! --
Он покачал головой, оттопыривши верхнюю губу. — Что-то другое?.. А вот это,
пожалуй... кое-что! А?
— Хотелось, хотя бы так, — немного ожила Юсман и в надежде на
мгновение, взглянула в сторону представителя фирмы и снова опустила глаза.
— Ладно, — коротко определился Ворбий и немного помолчал, — В конце
концов, ты всегда можешь умереть: поживешь, пока и поможешь, а может...,
поможешь и будешь как прежде жить. Все зависит и будет зависеть уже не от
тебя, а от обстоятельств, которые сложатся. Тебе больше ничего не остается.
Твоя жизнь — благополучный исход предприятия. У тебя нет выбора, мадам,
голубчик мой!
— Я согласна. Что необходимо делать?
...Поділитися у соцмережах
