История древнерусской литературы

страница №6

...ждение летописца. Это осуждение он высказывает
устами "киян": "...ты, княже, чюжея земли ищеши и блюдеши, а
своея ся охабив (оставил), малы (едва) бо нас не взяша печенези..."
Прямодушный князь-воин гибнет в неравном бою с печенегами
у днепровских порогов. Убивший Святослава князь печенежский
Куря, "взяша главу его, и во лбе (черепе) его сьделаша
чашю, оковавше лоб его, и пьяху из него". Летописец не
морализует по поводу этой смерти, но общая тенденция все же
сказывается: гибель Святослава является закономерной, она
следствие его ослушания матери, следствие его отказа принять
крещение.
К народным сказаниям восходит летописное известие о
женитьбе Владимира на полоцкой княжне Рогнеде, о его
обильных и щедрых пирах, устраиваемых в Киеве,- Корсунская
легенда. С одной стороны, перед нами предстает князь-язычник с
его необузданными страстями, с другой-идеальный правительхристианин,
наделенный всеми добродетелями: кротостью,
смирением, любовью к нищим, к иноческому и монашескому
чину и т. п. Контрастным сопоставлением князяязычника
с князем-христианином летописец стремился доказать
превосходство новой христианской морали над языческой.
Княжение Владимира было овеяно героикой народных
сказаний уже в конце X-начале XI в.
Духом народного героического эпоса проникнуто сказание о
победе русского юноши Кожемяки над печенежским исполином.
Как и в народном эпосе, сказание подчеркивает превосходство
человека мирного труда, простого ремесленника над
профессионалом-воином-печенежским богатырем. Образы
сказания также строятся по принципу контрастного
сопоставления и широкого обобщения. Русский юноша на
первый взгляд - обыкновенный, ничем не примечательный
человек, но в нем воплощена та огромная, исполинская сила,
которой обладает народ русский, украшающий своим трудом
землю и защищающий ее на поле брани от внешних врагов.
Печенежский воин своими гигантскими размерами наводит ужас
на окружающих. Хвастливому и заносчивому, врагу
противопоставляется скромный русский юноша, младший сын
кожевника. Он совершает подвиг без кичливости и бахвальства.
При этом сказание приурочивается к топонимической легенде о
происхождении города Переяславля-"зане перед славу отроко
ть", но это явный анахронизм, поскольку Переяславль уже не раз
упоминался в летописи до этого события.
С народным эпосом связано также сказание о Белгородском
киселе. В этом сказании прославляется ум, находчивость и
смекалка русского человека.
И сказание о Кожемяке, и сказание о Белгородском киселезаконченные
сюжетные повествования, строящиеся на противопоставлении
внутренней силы труженика бахвальству
страшного только на вид врага, мудрости старца-легковерию
печенегов. Кульминацией сюжетов обоих сказаний являются
поединки: в первом-единоборство физическое, во второмединоборство
ума и находчивости с легковерием, глупостью.
Сюжет сказания о Кожемяке типологически близок сюжетам
героических народных былин, а сказания о Белгородском киселе-народным
сказкам.
Фольклорная основа явно ощущается и в церковной легенде о
посещении Русской земли апостолом Андреем. Помещая эту
легенду, летописец стремился "исторически" обосновать
религиозную независимость Руси от Византии. Легенда
утверждала, что Русская земля получила христианство не от
греков, а якобы самим учеником Христа-апостолом Андреем,
некогда прошедшим путь "из варяг в греки" по Днепру и
Волхову, - было предречено христианство на Русской земле.
Церковная легенда о том, как Андрей благословил киевские горы,
сочетается с народным сказанием о посещении Андреем
Новгородской земли. Это сказание носит бытовой характер и
связано с обычаем жителей славянского севера париться в жарко
натопленных деревянных банях.

56

Составители летописных сводов XVI в. обратили внимание на
несоответствие первой части рассказа о посещении апостолом
Андреем Киева со второй, они заменили бытовой рассказ
благочестивым преданием, согласно которому Андрей
Новгородской земле оставляет свой крест.
Таким образом, большая часть летописных сказаний, посвященных
событиям IX-конца Х столетий, связана с устным
народным творчеством, его эпическими жанрами.

Исторические повести и сказания в составе летописи. По мере
того как летописец переходит от повествования о событиях давно
минувших лет к недавнему прошлому, материал летописи
становится все более исторически точным, строго фактическим и
официальным.
Внимание летописца привлекают только исторические личности,
находящиеся на вершине феодальной иерархической
лестницы. В изображении их деяний он следует принципам
средневекового историзма. Согласно этим принципам в летопись
должны заноситься события лишь сугубо официальные,
имеющие историческое значение для государства, а частная
жизнь человека, окружающая его бытовая обстановка не интересует
летописца.
В летописи вырабатывается определенный и четкий идеал
князя-правителя. Этот идеал неотделим от общих патриотических
идей летописи. Идеальный правитель выступает живым
воплощением любви к родной земле, ее чести и славы, олицетворением
ее могущества и достоинства. Все его поступки, вся
его деятельность определяются благом родины и народа.
Поэтому князь в представлении летописца не может принадлежать
самому себе. Он в первую очередь исторический деятель,
который появляется всегда в официальной обстановке,
наделенный всеми атрибутами княжеской власти. Д. С. Лихачев
отмечает, что князь в летописи всегда официален, он как бы
обращен к зрителю и представлен в наиболее значительных своих
поступках. Добродетели князя являются своего рода парадной
одеждой; при этом одни добродетели чисто механически
присоединяются к другим, благодаря чему стало возможно
совмещение идеалов светских и церковных. Бесстрашие,
храбрость, воинская доблесть сочетаются со смирением,
кротостью и прочими христианскими добродетелями.
Если деятельность князя направлена на благо родины,
летописец всячески прославляет его, наделяя всеми качествами
наперед заданного идеала. Если деятельность князя идет вразрез с
интересами государства, летописец не жалеет черной краски и
приписывает отрицательному персонажу все смертные грехи:
гордость, зависть, честолюбие, корыстолюбие и т. п.
Принципы средневекового историзма получают яркое воплощение
в повестях "О убьеньи Борисове" (1015 г.) и об ослеплении
Василька Теребовльского, которые могут быть отнесены к жанру
исторических повестей о княжеских преступлениях.

57

Однако по своему стилю это совершенно разные произведения.
Повесть "О убьеньи Борисове" излагает исторические факты
убийства Святополком братьев Бориса и Глеба с широким
использованием элементов агиографического стиля. Она строится
на контрасте идеальных князей-мучеников и идеального злодея"окаянного"
Святополка. Завершается повесть похвалой,
прославляющей "христолюбивых страстотерпцев", "сияющих
светильников", "светлых звезд"-"заступников Руской земли". В
ее концовке звучит молитвенный призыв к мученикам покорить
поганых "под нозе князем нашим" и избавить их "от усобныя
рати", дабы пребывали они в мире и единении. Так в
агиографической форме выражена общая для всей летописи
патриотическая идея. В то же время повесть "О убьеньи Борисове"
интересна рядом "документальных" подробностей,
"реалистических деталей".
Написанная попом Василием и помещенная в летописи под
1097 г., "Повесть об ослеплении Василька Теребовльского"
выдержана в стиле историко-документальном.
Экспозицией сюжета является сообщение о съезде князей "на
устроенье мира" в Любече. Единодушие собравшихся выражено
речью, сказанной якобы всеми князьями: "Почто губим Русьскую
землю, сами на ся котору деюще? А половци землю нашю несуть
розно, и ради суть, оже межю нами рати. Да ноне отселе имемся
в едино сердце, и блюдем Рускые земли;
кождо да держить отчину свою..."
Устанавливаемый новый феодальный порядок взаимоотношений
("кождо да держит отчину свою") князья скрепляют
клятвой-крестоцелованием. Они дают друг другу слово не
допускать распрей, усобиц. Такое решение встречает одобрение
народа: "и ради быша людье вси". Однако достигнутое
единодушие оказалось временным и непрочным, и повесть на
конкретном, страшном примере ослепления Василька двоюродными
братьями показывает, к чему приводит нарушение князьями
взятых на себя обязательств.

Мотивировка завязки сюжета повести традиционная, провиденциалистическая:
опечаленный "любовью", согласием князей
дьявол "влезе" в сердце "некоторым мужем"; они говорят "лживые
словеса" Давыду о том, что Владимир Мономах якобы
сговорился с Васильком о совместных действиях против Святополка
Киевского и Давыда. Что это за "некоторые мужи"-
неизвестно, что в действительности побудило их сообщить свои
"лживые словеса" Давыду- неясно. Затем провиденциалистская
мотивировка перерастает в чисто психологическую. Поверив
"мужам", Давыд сеет сомнения в душе Святополка. Последний,
"смятеся умом", колеблется, ему не верится в справедливость
этих утверждений. В конце концов Святополк соглашается с
Давыдом в необходимости захватить Василька.
Когда Василько пришел в Выдубицкий монастырь, Святополк
посылает к нему гонца с просьбой задержаться в Киеве

58

до своих именин. Василько отказывается, опасаясь, что в его
отсутствие дома не случилось бы "рати". Явившийся затем к
Васильку посланный Давыда уже требует, чтобы Василько
остался и тем самым не "ослушался брата старейшего". Таким
образом, Давыд ставит вопрос о необходимости соблюдения
Васильком своего долга вассала по отношению к сюзерену.
Заметим, что Борис и Глеб гибнут во имя соблюдения этого долга.
Отказ Василька только убеждает Давыда, что Василько намерен
захватить города Святополка. Давыд настаивает, чтобы Святополк
немедленно отдал Василька ему. Вновь идет посланец Святополка
к Васильку и от имени великого киевского князя просит его
прийти, поздороваться и посидеть с Давыдом. Василько садится
на коня и с малой дружиной едет к Святополку. Характерно, что
здесь рассказ строится по законам эпического сюжета: Василько
принимает решение поехать к брату только после третьего
приглашения.
О коварном замысле брата Василька предупреждает дружинник,
но князь не может поверить: "Како мя хотять яти? оногды
(когда недавно) целовали крест". Василько не допускает мысли о
возможности нарушения князьями взятых на себя обязательств.
Драматичен и глубоко психологичен рассказ о встрече
Василька со Святополком и Давыдом. Введя гостя в горницу,
Святополк еще пытается завязать с ним разговор, просит его
остаться до святок, а "Давыд же седяше, акы нем", и эта деталь
ярко характеризует психологическое состояние последнего.
Натянутой атмосферы не выдерживает Святополк и уходит из
горницы под предлогом необходимости распорядиться о завтраке
для гостя. Василько остается наедине с Давыдом, он пытается
начать с ним разговор, "и не бе в Давыде гласа, ни послушанья". И
только теперь Василько начинает прозревать: он "ужаслься", он
понял обман. А Давыд, немного посидев, уходит. Василька же,
оковав в "двою оковы", запирают в горнице, приставив на ночь
сторожей.
Подчеркивая нерешительность, колебания Святополка, автор
рассказывает о том, что тот не решается сам принять окончательного
решения о судьбе Василька. Святополк созывает
наутро "бояр и кыян" и излагает им те обвинения, которые
предъявляет Васильку Давыд. Но и бояре, и "кыяне" не берут на
себя моральной ответственности. Вынужденный сам принимать
решение, Святополк колеблется. Игумены умоляют его отпустить
Василька, а Давыд "поущает" на ослепление. Святополк уже
хочет отпустить Василька, но чашу весов перевешивают слова
Давыда: "...аще ли сего (ослепления. - В. К.) не створишь, а
пустишь и, то ни тобе княжити, ни мне". Решение князем
принято, и Василька перевозят на повозке из Киева в Белгород,
где сажают в "истобку молу". Развитие сюжета достигает своей
кульминации, и она дана с большим художественным
мастерством. Увидев точащего нож торчина,

59

Василько догадывается о своей участи: его хотят ослепить, и он
"вьзпи к богу плачем великим и стенаньем". Следует обратить
внимание, что автор повести-поп Василий-не пошел по пути
агиографической литературы. Согласно житийному канону здесь
должно было поместить пространный монолог героя, его молитву,
плач.
Точно, динамично автор передает кульминационную сцену.
Основная художественная функция в этой сцене принадлежит
глаголу - своеобразному "речевому жесту", как понимал его А.
Н. Толстой. Входят конюхи Святополка и Давыда-Сновид
Изечевич и Дмитр:
и почаста простирати ковер,
и простерша, яста Василка
и хотяща и поврещи;
и боряшется с нима крепко,
и не можаста его поврещи.

И се влезше друзии повергоша и,
и связаша и,
и снемше доску с печи,
и възложиша на перси его.
И седоста обаполы Сновид Изечевичь и Дмитр,
и не можаста удержати.
И приступиста ина два,
и сняста другую дску с печи,
и седоста,
и удавиша и рамяно, яко персем троскотати.
Вся сцена выдержана в четком ритмическом строе, который
создается анафорическим повтором соединительного союза "и",
передающим временную последовательность действия, а также
глагольными рифмами.
Перед нами неторопливый рассказ о событии, в нем нет
никакой внешней эмоциональной оценки. Но перед читателемслушателем
с большой конкретностью предстает полная
драматизма сцена: "И приступи торчин... держа ножь и хотя
ударити в око, и грешися ока и перереза ему лице, и есть рана та
на Василке и ныне. И посем удари и в око, и изя зеницю, и посем в
другое око, и изя другую зеницю. И том часе бысть яко и мертв".
Потерявшего сознание, бездыханного Василька везут на повозке,
и у Здвиженья моста, на торгу, сняв с него окровавленную
рубашку, отдают ее помыть попадье. Теперь внешне бесстрастный
сказ уступает место лирическому эпизоду. Попадья глубоко
сострадает несчастному, она оплакивает его, как мертвеца. И
услышав плач сердобольной женщины, Ва-силько приходит в
сознание. "И пощюпа сорочкы и рече:
"Чему есте сняли с мене? да бых в той сорочке кроваве смерть
принял и стал пред богомь".

60

Давыд осуществил свое намерение. Он привозит Василька во
Владимир, "акы некак улов уловив". И в этом сравнении звучит
моральное осуждение преступления, совершенного братом.
В отличие от агиографического повествования Василий не
морализует, не приводит библейских сопоставлений и цитат. От
повествования о судьбе Василька он переходит к рассказу о том,
как это преступление отражается на судьбах Русской земли, и
теперь главное место отводится фигуре Владимира Мономаха.
Именно в нем воплощается идеал князя. Гиперболически передает
Василий чувства князя, узнавшего об ослеплении Василька.
Мономах "...ужасеся и всплакав и рече: "Сего не бывало есть в
Русьскей земьли ни при дедех наших, ни при отцих наших, сякого
зла". Он стремится мирно "поправить" это зло, чтобы не
допустить гибели земли Русской. Молят Владимира и "кияне"
"творить мир" и "блюсти землю Русскую", и расплакавшийся
Владимир говорит: "Поистине отци наши и деди наши зблюли
землю Русьскую, а мы хочем погубити". Характеристика
Мономаха приобретает агиографический характер.
Подчеркивается его послушание отцу и своей мачехе, а также
почитание им митрополита, сана святительского и особенно
"чернеческого". Обнаружив, что он отступил от основной темы,
рассказчик спешит "на свое" возвратиться и сообщает о мире со
Святополком, который обязывался пойти на Давыда Игоревича и
либо захватить его, либо изгнать. Затем автор рассказывает о
неудавшейся попытке Давыда занять Василькову волость
благодаря вмешательству брата Василька Володаря и
возвращению Василька в Теребовль. Характерно, что в
переговорах с Володарем Давыд в свою очередь пытается свалить
свою вину в ослеплении Василька на Святополка.
Мир затем нарушают Василько и Володарь. Они берут копьем
город Всеволож, поджигают его и "отвори мщенъе на людех
неповинных, и пролъя кровь неповинну". Здесь автор явно осуждает
Василька. Это осуждение усиливается, когда Василько
расправляется с Лазарем и Туряком (подговоривших Давыда на
злодеяние); "Се же 2-е мщенье створи, его же не бяше лепо
створити, да бы бог отместник был".
Выполняя условия мирного договора, Святополк Изяславич
изгоняет Давыда, но потом, преступив крестное целование, идет на
Василька и Володаря. Теперь Василько вновь выступает в ореоле
героя. Он становится во главе войска, "вьзвысив крест". При этом
и над воинами "мнози человеци благоверный видеша крест".
Таким образом, повесть не идеализирует Василька. Он не
только жертва наветов, жестокости и коварства Давыда Игоревича,
легковерия Святополка, но и сам обнаруживает не меньшую
жестокость как по отношению к виновникам зла, так и по
отношению к ни в чем неповинным людям. Нет

61

идеализации и в изображении великого князя киевского
Святополка, нерешительного, доверчивого, слабовольного.
Повесть позволяет современному читателю представить
характеры живых людей с их человеческими слабостями и
достоинствами.
Повесть написана типично средневековым писателем,
который
строит ее на противопоставлении двух символических образов
"креста" и "ножа", лейтмотивом проходящих через все
повествование.
"Крест"-"крестное целование" - символ княжеского братолюбия
и единомыслия, скрепленных клятвой. "Да аще кто
отселе на кого будеть, то на того будем вси и крест
честным",? этой клятвой скрепляют князья свой договор в
Любече. Василько не верит в коварство братьев: "Како мя
хотять яти? оногды целовали крест, рекуще: аще кто на кого
будеть, то на того будеть крест и мы вси". Владимир Мономах
заключает мир со Святополком "целоваше крест межю собою".
Василько, отмщая свою обиду Давыду, поднимает "крест
честный".
"Нож" в повести об ослеплении Василька-не только орудие
конкретного преступления-ослепления Василька, но и символ
княжеских распрей, усобиц. "...Оже ввержен в ны нож!"-восклицает
Мономах, узнав о страшном злодеянии. Затем эти слова
повторяют послы, направленные к Святополку: "Что се зло
отворил еси в Русьстей земли и евергл еси ножь в ны?"
Таким образом, "Повесть об ослеплении Василька
Теребовльского" резко осуждает нарушение князьями своих договорных
обязательств, приводящих к страшным кровавым
преступлениям, приносящим зло всей Русской земле.
Описания событий, связанных с военными походами князей,
приобретают характер исторического документального сказания,
свидетельствующего о формировании жанра воинской повести.
Элементы этого жанра присутствуют в сказании о мести Ярослава
Окаянному Святополку 1015-1016 гг. Завязкой сюжета является
весть Ярославу из Киева от сестры Предславы о смерти отца и
гибели Бориса; Ярослав начинает готовиться к походу, собирает
войска и идет на Святополка. В свою очередь Святополк,
"пристрой бе-щисла вой, Руси и печенег", идет навстречу к
Любечу. Противные стороны останавливаются у водной
преграды-на берегах Днепра. Три месяца стоят они друг против
друга, не решаясь напасть. И только насмешки и укоры,
бросаемые воеводой Святополка в адрес Ярослава и новгородцев,
вынуждают последних на решительные действия: "...аще кто не
поидеть с нами, сами потнем его". На рассвете Ярослав со
своими войсками переправляется через Днепр и, оттолкнув ладьи,
воины устремляются в бой. Описание битвы-кульминация
сюжета: "...и сступишася на месте. Бысть сеча зла, и не бе лзе
озером печенегом помагати, и притиснуша Святополка с
дружиною ко озеру, и вьступиша на лед и обломися с ними лед, и
одалати нача Ярослав, видев же Святополк и побеже, и одоле
Ярослав".

62

При помощи постоянной стилистической формулы "бысть сеча
зла" дана оценка битвы. Победа Ярослава и бегство Святополкаразвязка
сюжета.
Таким образом, в данном летописном сказании уже наличествуют
основные сюжетно-композиционные элементы воинской
повести: сбор войск, выступление в поход, подготовка к
бою, бой и развязка его.
Аналогично построены сказания о битве Ярослава со Святополком
и польским королем Болеславом в 1018-1019 гг., о
междоусобной борьбе Ярослава с Мстиславом в 1024 г. Здесь
следует отметить появление ряда новых стилистических формул:
враг приходит "в силе тяжце", поле боя "покрыша множество
вой"; битва происходит на рассвете "вьсходящую солнию",
подчеркнута ее грандиозность "бысть сеча зла, яка же не была в
Руси", воины "за рукы емлюче сечахуся", "яко по удольем крови
тещи"1.
Символический образ битвы-грозы намечен в описании
сражения у Листвена между войсками Ярослава и Мстислава в
1024 г.: "И бывши нощи, бысть тма, молонья, и гром, и дождь...
И бысть сеча силна, яко посветяше молонья, блеща-шеться
оружье, и бе гроза велика и сеча силна и страшна".
Образ битвы-грома использован в сказании 1111 г. о коалиционном
походе русских князей на половцев, здесь же вражеские
войска сравниваются с лесом: "выступиша аки борове".

В описание сражения вводится мотив помощи небесных сил
(ангелов) русским войскам, что свидетельствует, по мнению
летописца, об особом расположении неба к благочестивым
князьям.
Все это позволяет говорить о наличии в "Повести временных
лет" основных компонентов жанра воинской повести.
В рамках исторического документального стиля выдержаны в
летописи сообщения о небесных знамениях.
Элементы агиографического стиля. Составители "Повести
временных лет" включали в нее и произведения агиографические:
христианскую легенду, мученическое житие (сказание о двух
варягах-мучениках), сказание об основании Киево-Печерского
монастыря в 1051 г., о кончине его игумена Феодосия Печерского
в 1074 г. и ряд сказаний о черноризцах печерских. В
агиографическом стиле написаны помещенные в летописи
сказания о перенесении мощей Бориса и Глеба (1072) и Феодосия
Печерского (1091).
Летопись возвеличивала подвиги основателей КиевоПечерского
монастыря, который был "поставлен" ни "от царей,
и от бояр, и от богатства", а "слезами, и пощением, и бдением"
Антония и Феодосия печерских. Под 1074 г. вслед за рассказом о
преставлении Феодосия летописец повествует о

63

печерских черноризцах, которые "яко светила в Руси сьяють".
Прославляя христианские добродетели печерских иноков, прорицателя
Еремея, прозорливого Матвея и черноризца Исакия,
летопись в то же время отмечает и отдельные теневые стороны
монастырского быта. Попытка некоторых монахов покинуть
печерскую обитель и вернуться "в мир" отмечена в рассказе об
Еремее.
Рассказ о Матвее прозорливом в сказочной форме показывает,
что длинная церковная служба утомляет многих монахов и они
под разными предлогами покидают церковь и идут спать, а
некоторые, как Михаил Тольбекович, даже убегают из монастыря.
Конечно, слабости монахов объясняют в летописи "кознями
бесовскими" Так, Матвей прозорливый, находясь в церкви, видит
беса, принявшего облик ляха. В поле своего плаща этот лях носит
цветы репейника и бросает их в монахов. За монахом же
Михаилом Тольбековичем бес приезжает в монастырь на свинье,
и, подстрекаемый бесом, монах после заутрени, перескочив через
ограду, бежит из монастыря.
Так прославление святости черноризцев печерских сочетается
с правдивым отражением некоторых сторон монастырского быта,
что уже явно выходит за рамки агиографического стиля1.
Одной из форм прославления князей в летописи являются
посмертные некрологи, связанные с жанром надгробных похвальных
слов. Первым таким похвальным словом является
некролог княгине Ольге, помещенный под 969 г. Он начинается
рядом метафорических сравнений, прославляющих первую
княгиню-христианку. Метафорические образы "денницы",
"зари", "света", "луны", "бисера" (жемчуга) заимствованы
летописцем из византийской агиографической литературы, но
использованы они для прославления русской княгини и
подчеркивают значение для Руси ее подвига-принятия
христианства.
Некролог-похвала Ольге стилистически близка похвале Владимиру,
помещенной в летописи под 1015 г. Умерший князь
получает оценочный эпитет "блаженный", т. е. праведный, и его
подвиг приравнивается подвигу Константина Великого.
Некрологи Мстиславу и Ростиславу могут быть отнесены к
жанру словесного портрета, в котором дана характеристика
внешнего облика и нравственных качеств князей: "Бе же
Мьстислав дебел теломь, чермен лицем, великыма очима, храбор
на рати, милостив, любяше дружину по велику, именья не
щадяше, ни питья, ни еденья браняше".
В агиографическом стиле выдержан некролог Глебу (1078):
"Бе же Глеб милостив убогым и страннолюбив, тщанье имея к
церквам, тепл на веру и кроток, взором кресен". Таков же
некролог Ярополку Изяславичу (1086).

64

Некрологи Изяславу и Всеволоду наряду с агиографической
идеализацией этих князей касаются конкретных моментов их
деятельности, а в некрологе Всеволоду звучит голос осуждения,
поскольку Всеволод под старость начал "любити смысл уных,
свет творя с ними".

Весьма сдержанна летопись по отношению к митрополитам,
только один из них Иоанн удостоен панегирической характеристики,
данной под 1089 г.
Свидетельства о смерти князя, как правило, сопровождаются
сообщениями о плаче над телом покойника и месте его
погребения.
Из христианской литературы летописец черпал нравоучительные
сентенции, образные сравнения. Свои рассуждения он
подкреплял цитатами из текста "священного писания". Так,
например, повествуя о предательстве воеводы Блуда, летописец
ставит вопрос о верности вассала своему сюзерену. Осуждая
изменника, летописец подкрепляет свои мысли ссылками на царя
Давыда, т. е. на Псалтырь: "О злая лесть человеческа! Якоже
Давыд глаголет: Ядый хлеб мой, вьзвеличил есть на мя лесть..."
Довольно часто летописец прибегает к сравнению событий и
исторических деятелей с библейскими событиями и персонажами.
Функция библейских сопоставлений и реминисценций в
летописи различна. Эти сопоставления подчеркивают значимость
и величие Русской земли, ее князей, они позволяют летописцам
перевести повествование из "временного" исторического плана в
"вечный", т. е. они выполняют художественную функцию
символического обобщения. Кроме того, эти сопоставления
являются средством моральной оценки событий, поступков
исторических лиц.
Общая характе...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• ...
• 26
• 27
• 28

Закладка в соц.сетях