Жанр: Драма
Повести
...баяном его встретил на улице Валька. Молча отобрал
баян, пошел рядом.
— Значит, вернули вас, Николай Григорьевич?
— Вернули,-- угрюмо ответил директор.-- Сперва
освободили, а потом вызвали и вернули.
Он и сам не знал, почему его оставили. Не знал и не узнал
никогда, что тихий Андрей Иванович Коваленко неделю ходил из
учреждения в учреждение, из кабинета в кабинет, терпеливо
ожидая приемов, высиживая в очередях и всюду доказывая одно:
— Ромахина увольнять нельзя. Нельзя, товарищи! Если и вы
откажете, я дальше пойду. Я в Москву, в Наркомпрос, я до ЦК
дойду.
В каком-то из кабинетов поняли, вызвали Ромахина,
расспросили, предупредили и вернули на старую должность.
Николай Григорьевич вновь принял школу, но спевок больше не
устраивал. И Валька отнес домой его потрепанный баян.
А парту Вики Артем и Ландыс передвинули в дальний угол
класса, к стене, и теперь за ней никто не сидел. Ходили на
могилу, посадили цветы, обложили дерном холмик. Сашка
Стамескин, никому ничего не сказав, привез ограду, сваренную на
заводе, а Жорка выкрасил эту ограду в самую веселую голубую
краску, какую только смог разыскать.
Потом пришли праздники. Седьмого ноября ходили на
демонстрацию. Весь город был на улицах, гремели оркестры и
песни, и они тоже пели до восторга и хрипоты:
Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца — пламенный мотор!..
— А Вики больше нет,-- сказала Зина, когда они
отгорланили эту песню.-- Совсем нет. А мы есть. Ходим, смеемся,
поем. "А вместо сердца — пламенный мотор!.." Может, у нас и
вправду вместо сердца — пламенный мотор?
Проходили мимо трибун, громко и радостно кричали "ура",
размахивая плакатами, лозунгами, портретами вождей. А потом
колонны перемешались, демонстранты стали расходиться, песни
замолкать, и только их школьная колонна продолжала петь и идти
дружно, хотя и не в ногу. Вскоре к ним пристали отбившиеся от
своих Петр и Роза, а когда отошли от гремящей криками и маршами
площади, Искра сказала:
— Ребята, а ведь Николая Григорьевича не было с нами.
— Зайдем? — предложил Валька.-- Он недалеко живет, я ему
баян относил.
Пошли все. Дверь открыла невеселая пожилая женщина. Молча
смотрела строгими глазами.
— Мы к Николаю Григорьевичу,-- сказала Искра.-- Мы хотим
поздравить его с праздником.
— Проходите, если пришли.
Не было в этом "проходите" приглашения, но они все же
разделись. Ребята пригладили вихры, девочки оправили платья,
Искра придирчиво оглядела каждого, и они вошли в небольшую
комнату, скупо обставленную случайной мебелью. В углу на
тумбочке стоял знакомый баян, а за столом сидел Николай
Григорьевич в привычной гимнастерке, стянутой кавалерийской
портупеей.
— Вы зачем сюда?
Они замялись, усиленно изучая крашеный пол и искоса
поглядывая на Искру. Женщина молча остановилась в дверях.
— Мы пришли поздравить вас, Николай Григорьевич, с
великим праздником Октября.
— А-а. Спасибо. Садитесь, коли пришли. Маша, поставь
самовар.
Женщина вышла. Они кое-как расселись на стульях и старом
клеенчатом диване.
— Ну, как демонстрация?
— Хорошо.
— Весело?
— Весело.
Николай Григорьевич спрашивал, не отрывая глаз от
скатерти, и отвечала ему одна Искра. А он упорно смотрел в
стол.
— Это хорошо. Хорошо. И правильно.
— Песни пели,--со значением сказала Искра.
— Песни — это хорошо. Песня дух поднимает. Замолчал. И
все молчали, и всем было неуютно и отчего-то стыдно.
— А почему вы не были с нами? — спросила Зина, не
выдержав молчания.
— Я? Так. Занемог немножко.
— А врач у вас был? — забеспокоилась Лена.-- И почему вы
не лежите в постели, если вы больны? Директор упорно молчал,
глядя в стол.
— Вы не больны,-- тихо сказала Искра.-- Вы... Почему вы
больше не поете? Почему вы баян домой унесли?
— Из партии меня исключили, ребятки,-- глухо, дрогнувшим
голосом произнес Николай Григорьевич.-- Из партии моей, родной
партии...
Челюсть у него запрыгала, а правая рука судорожно тискала
грудь, комкая гимнастерку. Ребята растерянно молчали.
— Неправда! — резко сказала от дверей пожилая женщина.--
Тебя исключила первичная организация, а я была в горкоме у
товарища Поляковой, и она обещала разобраться. Я же говорила
тебе, говорила! И не смей распускаться, не смей, слышишь?
Но Николай Григорьевич ничего не слышал. Он глядел в одну
точку напряженным взглядом, рукой по-прежнему комкая
гимнастерку. Искра перегнулась через стол, отвела эту руку,
сжала.
— Николай Григорьевич, посмотрите на меня. Посмотрите. Он
поднял голову. Глаза были полны слез.
— "Мы — красные кавалеристы, и про нас,-- вдруг тихо
запела Искра,-- былинники речистые..."
— "О том, как в ночи ясные, о том, как в дни
ненастные..." Песню подхватили все дружно, в полный голос. Роза
вскочила, отмахивая такт рукой и пристукивая каблучком. И все
почему-то встали, словно это был гимн. А Петр взял с тумбочки
баян и поставил его на стол перед Николаем Григорьевичем.
— "Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!" Искра пела громко
и яростно, высоко подняв голову и не смахивая слез, что бежали
по щекам. И все пели громко и яростно, и. подчиняясь этому
яростному напору, встал Николай Григорьевич Ромахин, бывший
командир эскадрона Первой Конной. И взял баян.
— "И вся-то наша жизнь есть борьба!.."
Много они тогда перепели песен под аккомпанемент старого
баяна. Пили чай и засиделись допоздна, и матери дома их ругали
извергами. А они были горды и довольны собой, как никогда, и
долго потом вспоминали этот праздничный день.
Но праздники кончились, и опять потянулась нормальная
школьная жизнь. Все входило в свою колею, и снова Артем мыкался
у доски, снова что-то ненужное изобретал Валька, снова шептался
со всем классом Жорка. Пашка до седьмого пота вертелся на
турнике, а тихий Вовик читал на переменах затрепанные романы.
Снова Лена гуляла с Ментиком и Пашкой, Зина, остепенившись,
встречалась с Артемом и очень подружилась с Розой, и только
Искре некуда было ходить по вечерам. Она читала дома, и
напрасно Сашка писал отчаянные письма.
Все входило в свою колею. Николая Григорьевича из партии
не исключили, но улыбаться он так и не начал и из кабинета
выходил редко. А вот Валентина Андроновна, наоборот, стала
изредка улыбаться классу, и кое-кто из класса — менее
заметные, правда,-- стали улыбаться ей, и та вежливость,
которую с таким единодушием потребовал однажды 9 "Б",
постепенно становилась вежливостью формальной. Валентина
Андроновна все чаще оговаривалась, сбивалась на привычное "ты",
а если с некоторыми и не оговаривалась, то обозначала свое
особое отношение особыми улыбками. Все входило в свою колею и
должно было в конце концов войти. Все было естественно и
нормально.
Только в конце ноября в 9 "Б" ворвался красавец Юра из 10
"А". Ворвался, оставив распахнутой дверь и не обратив внимания
на доброго Семена Исааковича, обвел расширенными глазами
изумленный класс и отчаянно выкрикнул:
— Леонид Сергеевич вернулся домой!..
Все молчали. Искра медленно начала вставать, когда
закричал Жорка Ландыс. Он кричал дико, громко, на одной ноте и
изо всех сил бил кулаками по парте. Артем хватал его за руки,
за плечи, а Жорка вырывался и кричал; Все повскакали с мест, о
чем-то кричали, расспрашивали Юрку, плакали, и никто уже не
обращал внимания на старого учителя. А математик сидел за
столом, качал лысой головой, вытирал слезы большим носовым
платком и горестно шептал:
— Боже мой! Боже мой! Боже мой!
Ландыса кое-как успокоили. Он сидел за партой, стуча
зубами, и машинально растирал разбитые в кровь кулаки. Лена
что-то говорила ему, а Пашка стоял рядом, держа обеими руками
железную кружку с водой. С ручки свисала цепочка. Пашка оторвал
кружку от бачка в коридоре.
— Тихо! — вдруг крикнул Артем, хотя шум уже стих, только
плакали да шептались.-- Пошли. Мы должны быть настоящими.
Настоящими, слышите?
— Куда? — шепотом спросила Зина, прекрасно понимая, о
чем сказал Артем: просто ей стало очень страшно.
— К нему. К Леониду Сергеевичу Люберецкому. Сколько раз
они приближались к этому дому с замершими навеки шторами!
Сколько раз им приходилось собирать всю свою волю для
последнего шага, сколько раз они беспомощно топтались перед
дверью, бессознательно уступая первенство Искре! Но сегодня
первым шел Артем, а перед дверью остановилась Искра.
— Стойте! Нам нельзя идти. Мы даже не знаем, где тетя
Вики. Что мы скажем, если он спросит?
— Вот это и скажем,-- обронил Артем и нажал кнопку
звонка.
— Ну, Артем, ты железный,-- вздохнул Пашка. Никто не
открыл дверь, никто не отозвался, и Артем не стал еще раз
звонить. Вошел в дом, и все пошли следом. Шторы были опущены, и
поэтому они не сразу заметили Люберецкого. Он сидел в столовой,
ссутулившись, положив перед собой крепко сцепленные руки. Когда
они вразнобой поздоровались с ним, он поднял голову, обвел их
напряженным, припоминающим взглядом, задержался на Искре,
кивнул. И опять уставился мимо них, в пространство.
— Мы друзья Вики,-- тихо сказала Искра, с трудом
выговорив имя.
Он коротко кивнул, но, кажется, не расслышал или не понял.
Искра с отчаянием посмотрела на ребят.
— Мы хотели рассказать. Мы до последнего дня были вместе.
А в воскресенье ездили в Сосновку.
Нет, он их не слышал. Он слушал себя, родные голоса,
звучащие в нем, свои воспоминания, какие-то отрывочные фразы,
отдельные слова, которые теперь помнил только он один. И ребята
совсем не мешали ему: наоборот, он испытывал теплое чувство
оттого, что они не забыли его Вику, что пришли, что готовы
что-то рассказать. Но сегодня ему не нужны были их рассказы:
ему пока хватало той Вики, которую он знал.
А ребятам стало не по себе, словно они проявили какую-то
чудовищную бестактность и теперь хозяин лишь из вежливости
терпит их присутствие. Им хотелось уйти, но уйти вот так,
вдруг, ничего не рассказав и ничего не услышав, было
невозможно, и они только растерянно переглядывались.
— Вы были на кладбище? — спросил Артем. Он спросил
резко, и Искру покоробило от его несдержанности. Но именно этот
тон вывел Леонида Сергеевича из странной прострации.
— Да. Ограда голубая. Цветы. Куст хороший. Птицы склюют.
— Склюют,-- подтвердил Жорка и снова принялся тереть свои
распухшие кулаки.
Голос у Люберецкого был сдавленным и бесцветным, говорил
он отрывисто и, сказав, вновь тяжело замолчал.
— Уходить надо,-- шепнул Валька.-- Мешаем. Артем зло
глянул на него, глубоко вздохнул и решительно шагнул к
Люберецкому. Положил руку ему на плечо, встряхнул:
— Послушайте, это... нельзя так! Нельзя! Вика вас другим
любила. И это... мы тоже. Нельзя так.
— Что? — Люберецкий медленно огляделся.-- Да, все не
так. Все не так.
— Не так?
Артем в сумраке столовой прошел к зашторенным окнам,
нашел шнуры, потянул. Шторы разъехались, свет рванулся в
комнату, а Артем оглянулся на Люберецкого.
— Идите сюда, Леонид Сергеевич. Люберецкий не
шевельнулся.
— Идите, говорю! Пашка, помоги ему.
Но Люберецкий встал сам. Шаркая, прошел к окну.
— Смотрите. Все бы здесь и не уместились. За окном под
тяжелым мокрым снегом стоял 9 "Б". Стоял неподвижно, весь белый
от хлопьев, и только Вовик Храмов топтался на месте: видно,
ноги мерзли. У него всегда были дырявые ботинки, у этого тихого
отличника. А чуть в стороне, подле занесенной снегом скамьи,
стояли два представителя 10 "А", и Серега почему-то держал в
руках свою модную кепку-шестиклинку.
— Милые вы мои,--дрогнувшим, совсем иным голосом сказал
Люберецкий.-- Милые мои ребятки...-- Он глянул на Искру остро,
как прежде.-- Они же замерзли! Позовите их, Искра.
Искра радостно бросилась к дверям.
— Я чай поставлю! — крикнула Зина.-- Можно?
— Поставьте, Зиночка.
Он, не отрываясь, смотрел, как тщательно отряхивают друг
друга ребята, как один за другим входят в квартиру. В глазах
его были слезы.
До чая Искра и Ландыс увели Леонида Сергеевича в комнату
Вики, о чем-то долго говорили с ним. А Лена собрала все ребячьи
деньги в кепку-шестиклинку, и они с Пашкой сбегали в
кондитерскую. И когда Зина позвала всех к чаю, на столе стояли
знакомые пирожные: Лена старательно резала каждое на три части.
За чаем вспоминали о Вике. Вспоминали живую — с первого
класса — и говорили, перебивая друг друга, дополняя и
досказывая. Люберецкий молчал, но слушал жадно, ловя каждое
слово. И вздохнул:
— Какой тяжелый год!
Все примолкли. А Зиночка сказала, как всегда, невпопад:
— Знаете почему? Потому что високосный. Следующий будет
счастливым, вот увидите!
Следующим был тысяча девятьсот сорок первый.
Эпилог
Через сорок лет я трясся в поезде, мчавшемся в родной
город. Внизу со свистом храпел Валька Александров, а будить его
не имело смысла: Валька горел в танке и спалил не только уши,
но и собственную глотку. Впрочем, профессия у него молчаливая:
вот уж сколько лет часы ремонтирует. Эх, Эдисон, Эдисон! Это мы
его в школе Эдисоном звали, и Искра считала, что он станет
великим изобретателем...
Искра. Искра Полякова, атаман в юбке, староста 9 "Б",
героиня подполья, живая легенда, с которой я учился, спорил,
ходил на каток, которую преданно ждал у подъезда, когда с
горизонта исчез Сашка Стамескин, первая любовь Искры. И
последняя: у Искры не могло быть ничего второго. Ни любви, ни
школьных отметок, ни места в жизни. Только погибнуть ей выпало
не первой из нашего класса: первым погиб Артем.
Тут я не выдержал Валькиных завываний и сполз на пол. В
темноте натянул брюки и выскользнул в грохочущий коридор
купейного вагона. Было что-то около четырех, но у окна маячила
грузная фигура.
— Не спишь, литраб?
Пашка Остапчук. В школе за ним остроумия не водилось: он
умел ловко вертеть на турнике "солнце" да преданно любить
Леночку Бокову. Война отняла у Пашки ногу и спорт, и к Леночке
он не вернулся, хотя она ждала его до Победы, а Пашку ранило на
Днепре.
— Свидание с юностью через сорок лет: и хочется, и
колется, и поезд наш ушел. Потому и не спится, верно, литраб? А
тут еще Эдисон рычит, как самосвал.
Пашку лихорадило от предстоящей встречи с городом, школой
и Леной. Поскрипывая протезом, он метался по коридору и
говорил. Про Днепр и 9 "Б", про Лену, к которой так и не нашел
мужества вернуться инвалидом, и про санитарку из госпиталя, что
пригрела, утешила, а потом и детей ему нарожала. Он словно
уговаривал себя, что верная жена его нисколько не хуже той
юной, мечтавшей о сцене девочки, которая назло Пашке вышла в
сорок шестом замуж, а через пять лет овдовела. Как раз в тот
год мы приехали на открытие мемориальной доски в школе: так уж
получилось, что с войны мы не вернулись в родной город. Я жил в
Москве, Остапчук с Александровым по иным местам, и из всех
парней нашего класса в родном городе остался только Сашка
Стамескин. Виноват, Александр Авдеевич Стамескин, директор
крупнейшего авиазавода, лауреат, депутат и прочая и прочая.
Павел болтал про фронт вперемежку со спортом. Александров
хрипел, свистел и рычал, а я вспоминал город, знакомых, наш
класс, и нашу школу, и нашего директора Николая Григорьевича
Ромахина, чьей связной в подполье была Искра. В тот
единственный раз, когда мы, уцелевшие, по личной просьбе
директора приехали на открытие, он сам зачитывал имена погибших
перед замершим строем выживших.
— Девятый "Б",-- сказал он, и голос его сорвался, изменил
ему, и дальше Николай Григорьевич кричал фамилии, все усиливая
и усиливая крик.-- Герой Советского Союза летчик-истребитель
Георгий Ландыс. Жора Ландыс. Марки собирал. Артем... Артем
Шефер. Из школы его выгнали за принципиальность, и он доказал
ее, принципиальность свою, доказал! Когда провод перебило, он
сам себя взорвал вместе с мостом. Просторная у него могила, у
Артема нашего!.. Владимир Храмов, Вовик, отличник наш, тихий
самый. Его даже в переменки и не видно было и не слышно. На
Кубани лег возле сорокапятки своей. Ни шагу назад не сделал. Ни
шагу!.. Искра... По... По...
Он так и не смог выговорить фамилии своей связной, губы
запрыгали и побелели. Женщины бросились к нему, стали
усаживать, поить водой. Он сесть отказался, а воду выпил, и мы
слышали, как стучали о стекло его зубы. Потом он вытер слезы и
тихо сказал:
— Жалко что? Жалко, команды у нас нет, чтоб на коленях
слушали.
Мы без всякой команды стали на колени. Весь зал — бывшие
ученики, сегодняшние школьники и учителя, инвалиды, вдовы,
сироты, одинокие — все как один. И Николай Григорьевич начал
почти шепотом.
— Искра, Искра Полякова, Искорка наша. А как маму ее
звали, не знаю, а только гестаповцы ее на два часа раньше
доченьки повесили. Так и висели рядышком — Искра Полякова и
товарищ Полякова, мать и дочь.-- Он помолчал, горестно качал
головой и вдруг, шагнув, поднял кулак и крикнул на весь зал: --
А подполье жило! Жило и било гадов! И мстило за Искорку и маму
ее, жестоко мстило!
Его било и трясло, и не знаю, что случилось бы тогда с
нашим Ромахиным, если бы не Зина. И, постарев, она не
повзрослела: шагнула вдруг к нему, взяв за руки своих взрослых
сыновей:
— А это — мои ребята, Николай Григорьевич. Старший --
Артем, а младший--Жорка. Правда, похожи на тех, на наших?
Бывший директор обнял ее парней, склоняя к себе их головы,
и прошептал:
— Как две капли воды...
Через полгода, в начале пятьдесят второго, Николай
Григорьевич умер. Я был в командировке, на похороны не попал и
больше не ездил на школьные сборы. Павел тоже, а Валентин
ездил. Нечасто, правда, раз в два-три года. Встречался с теми,
кто уцелел на фронте или выжил в оккупации, ходил в гости,
гонял чаи с доживающими свой невеселый век мамами и стареющими
одноклассницами, смотрел бесконечные альбомы, слушал рассказы и
всем чинил часы. И самое точное время в городе было у бывших
учеников когда-то горестно знаменитого 9 "Б".
Самое точное.
Борис Васильев.
Не стреляйте в белых лебедей
Изд: "А зори здесь тихие;Не стреляйте в белых лебедей;В списках не значился",
М., "Правда", 1978
OCR: Александр Белоусенко
От автора
Когда я вхожу в лес, я слышу Егорову жизнь. В хлопотливом лепете
осинников, в сосновых вздохах, в тяжелом взмахе еловых лап. И я ищу Егора.
Я нахожу его в июньском краснолесье — неутомимого и неунывающего. Я
встречаю его в осенней мокряди — серьезного и взъерошенного. Я жду его в
морозной тишине — задумчивого и светлого. Я вижу его в весеннем цветении --
терпеливого и нетерпеливого одновременно. И всегда поражаюсь, каким же он
был разным — разным для людей и разным для себя.
И разной была его жизнь — жизнь для себя и жизнь для людей.
А может быть, все жизни разные? Разные для себя и разные для людей?
Только всегда ли есть сумма в этих разностях? Представляясь или являясь
разными, всегда ли мы едины в своем существе?
Егор был единым, потому что всегда оставался самим собой. Он не умел и
не пытался казаться иным — ни лучше, ни хуже. И поступал не по соображениям
ума, не с прицелом, не для одобрения свыше, а так, как велела совесть.
Егора Полушкина в поселке звали бедоносцем. Когда утерялись первые две
буквы, этого уже никто не помнил, и даже собственная жена, обалдев от
хронического невезения, исступленно кричала въедливым, как комариный звон,
голосом:
— Нелюдь заморская заклятье мое сиротское господи спаси и помилуй
бедоносец чертов...
Кричала она на одной ноте, пока хватало воздуха, и, знаков препинания
не употребляла. Егор горестно вздыхал, а десятилетний Колька, обижаясь за
отца, плакал где-то за сараюшкой. И еще потому он плакал, что уже тогда
понимал, как мать права.
А Егор от криков и ругани всегда чувствовал себя виноватым. Виноватым
не по разуму, а по совести. И потому не спорил, а только казнился.
— У людей мужики так уж добытчики так уж дом у них чаша полная так уж
жены у них как лебедушки!..
Харитина Полушкина была родом из Заонежья и с ругани легко переходила
на причитания. Она считала себя обиженной со дня рождения, получив от
пьяного попа совершенно уже невозможное имя, которое ласковые соседушки
сократили до первых двух слогов:
— Харя-то наша опять кормильца своего критикует.
А еще то ей было обидно, что родная сестра (ну, кадушка кадушкой,
ей-богу!), так родная сестра Марья белорыбицей по поселку плавала, губы
поджимала и глаза закатывала:
— Не повезло Тине с мужиком. Ах, не повезло, ах!..
Это при ней — Тина и губки гузкой. А без нее — Харя и рот до ушей. А
ведь сама же в поселок их сманила. Дом заставила продать, сюда перебраться,
от людей насмешки терпеть:
— Тут, Тина, культура. Кино показывают.
Кино показывали, но Харитина в клуб не ходила. Хозяйство хворобное, муж
в дурачках, и надеть почти что нечего. В одном платьишке каждый день на
людях маячить — примелькаешься. А у Марьины (она, стало быть, Харя, а
сестрица-Марьица, вот так-то!), так у Марьицы платьев шерстяных — пять штук,
костюмов суконных- два да костюмов джерсовых — три целых. Есть в чем на
культуру поглядеть, есть в чем себя показать, есть что в ларь положить.
А причина у Харитины одна: Егор Савельич, муж дорогой. Супруг законный,
хоть и невенчанный. Отец сыночка единственного. Кормилец и добытчик, козел
его забодай.
Между прочим, друг-приятель приличного человека Федора Ипатовича
Бурьянова, Марьиного мужа. Через два проулка — дом собственный, пятистенный.
Из клейменых бревен: одно в одно, без сучка, без задоринки. Крыша цинковая:
блестит — что новое ведро. Во дворе — два кабанчика, овец шесть штук да
корова Зорька. Удоистая корова — в дому круглый год масленица. Да еще петух
на коньке крыши, как живой. К нему всех командировочных водили:
— Чудо местного народного умельца. Одним топором, представьте себе.
Одним топором сработано, как в старину.
Ну, правда, чудо это к Федору Ипатовичу отношения не имело: только
размещалось на его доме. А сделал петуха Егор Полушкин. На забавы у него
времени хватало, а вот как бы для дельного чего...
Вздыхала Харитина. Ох, не доглядела за ней матушка-покойница, ох, не
уходил ее вожжами отец-батюшка! Тогда б, глядишь, не за Егора бы выскочила,
а за Федора. Царицей бы жила.
Федор Бурьянов сюда за рублем приехал тогда еще, когда здесь леса
шумели — краю не видать. В ту пору нужда была, и валили этот лес со смаком,
с грохотом, с прогрессивкой.
Поселок построили, электричество провели, водопровод наладили. А как
ветку от железной дороги дотянули, так и лес кругом кончился. Бытие, так
сказать, на данном этапе обогнало чье-то сознание, породив комфортабельный,
но никому уже не нужный поселок среди чахлых остатков некогда звонкого
краснолесья. Последний массив вокруг Черного озера областные организации и
власти с превеликим трудом сумели объявить водоохранным, и работа заглохла.
А поскольку перевалочная база с лесопилкой, построенной по последнему слову
техники, при поселке уже существовала, то лес сюда стали теперь возить
специально. Возили, сгружали, пилили и снова грузили, и вчерашние лесорубы
заделались грузчиками, такелажниками и рабочими при лесопилке.
А вот Федор Ипатович за год вперед все в точности Марьице предсказал:
— Хана прогрессивкам, Марья: валить вскорости нечего будет. Надо бы
подыскать чего поспособнее, пока еще пилы в ушах журчат.
И подыскал: лесником в последнем охранном массиве при Черном озере.
Покосы бесплатно, рыбы навалом, и дрова задарма. Вот тогда-то он себе
пятистенок и отгрохал, и добра понапас, и хозяйство развел, и хозяйку одел --
любо-дорого. Одно слово: голова. Хозяин.
И держал себя в соответствии: не елозил, не шебаршился. И рублю и слову
цену знал: уж ежели ронял их, то со значением. С иным за вечер и рта не
раскроет, а иного и поучит уму-разуму:
— Нет, не обратал ты жизнь, Егор: она тебя обратала. А почему такое
положение? Вникни.
Егор слушал покорно, вздыхал: ай, скверно он живет, ай, плохо. Семью до
крайности довел, себя уронил, перед соседями стыдоба — все верно Федор
Ипатыч говорит, все правильно. И перед женой совестно, и перед сыном, и
перед людьми добрыми: Нет, надо кончать ее, эту жизнь. Надо другую начинать:
может, за нее, за буду щую светлую да разумную, Федор Ипатыч еще рюмочку
нальет, сдобрится?..
— Да, жизнь обратать — хозяином стать: так-то старики баивали.
— Правда твоя, Федор Ипатыч. Ой, правда!
— Топор ты в руках держать умеешь, не спорю. Но — бессмысленно.
— Да уж. Это точно.
— Руководить тобою надо, Егор.
— Надо, Федор Ипатыч. Ой, надо!..
Вздыхал Егор, сокрушался. И хозяин вздыхал, задумывался. И все тогда
вздыхали. Не сочувствуя — осуждая. И Егор под их взглядами еще ниже голову
опускал. Стыдился.
А вникнуть если, то стыдиться-то было нечего. И работал Егор всегда на
совесть, и жил смирно, без баловства, а получалось, что кругом был виноват.
И он не спорил с этим, а только горевал сильно, себя ругая на чем свет
стоит.
С гнезда насиженного, где жили в родном колхозе если не в достатке, так
в уважении, с гнезда этого в одночасье вспорхнули. Будто птицы несмышленые
или бобыл
...Закладка в соц.сетях
