Жанр: Драма
Повести
...авельич?
Молча шаркал Егор ножом по брусочку: вжиг да вжиг. И брови в линию
свел. Выгоревшие брови были, нестрашные, а свел.
— Егор Савельич...
— Воду вскипяти, Харитина. И тазы готовь.
— Это зачем же?
— Кабанчика кончать буду. Харитина наседкой вскинулась:
— Что?!
— Делай, что велел.
— Да ты... Ты что это, а? Ты опомнись, опомнись, бедоносец несчастный!
Кабанчика под нож пустим, чем зиму прокормимся? Чем? Подаянием Христовым?
— Я тебе все сказал.
— Не дам! Не дам, не позволю! Люди добрые!..
— Не ори, Харитина. У меня тоже свой принцип есть, не у него одного.
Сроду он этих кабанчиков не колол: всегда просил у кого глаз
пожестче... А тут озверел словно: всхлипывал, вздрагивал, ножом бил, не
глядя. Все горло кабанчику исполосовал, но кончил. И кабанчик тот сразу у
них просолился, потому что слезы на него из четырех глаз капали.
Хорошо еще, Кольки не было. У учительницы Колька отсиживался, у Нонны
Юрьевны. Спасибо, добрая душа встретилась, хотя и девчоночка совсем еще
одинокая. Из города.
К ночи разделали: мясо в мешки увязали, потроха себе оставили. Взвалил
Егор мешки на загорбок и в ночь на станцию ушел. Надеялся в город к рассвету
попасть и занять на рынке местечко какое побойчей, потому как на собственную
бойкость уже не рассчитывал. И так не больно-то боек мужик был, а теперь и
подавно: вглубь вся живость его ушла, как рыба в холода.
— Да уж, стало быть так, раз оно не этак!
7
Так случилось, что Колька Полушкин ни разу в жизни ни с кем всерьез не
ссорился. Ни поводов не встречалось, ни драчливых приятелей, и хоть боли
самой разнообразной натерпелся предостаточно, боль эта только тело задевала.
А вот душу никто еще доселе не трогал, никто не задевал, и потому к обидам
она была непривычна. Нетренированная душа у парня была: большом, конечно,
недостаток для жизни, если жизнь эту мерками дяденьки его отмерять, Федора
Ипатовича Бурьянова.
Но Колька своими мерами руководствовался, и поэтому отцовская оплеуха
угольком горела в нем. Горела и жгла, не затухая. Пустяк, казалось бы,
чепуховина: родная ведь рука по загривку прошлись, не соседская. Станешь
объяснять кому, засмеют:
— Не блажи, малец! На отца ведь кровного губы-то дуешь, сообрази.
Но одного соображения тут, видно, было недостаточно, как Колька ни
соображал. Чего-то еще требовалось, и потому он, от слез ослепнув, пошел
туда, где- верил он — и без соображений все поймут, разберутся и помогут.
— А они говорят: "Дай ты ему леща!" А он и ударил.
Нонна Юрьевна хорошо умела слушать. Глядела как на взрослого, всерьез
глядела, и именно от этого взгляда Колька оковы вдруг все растерял и
заплакал навзрыд. Заплакал, уткнулся Нонне Юрьевне в коленки лбом, и она
утешать его не стала. Ни утешать, ни уговаривать, что, мол, пустяки это все,
забудется: отец же приложил, не кто-нибудь. Очень Колька разговоров сейчас
боялся, но вместо разговоров Нонна Юрьевна сладким чаем его напоила,
лекарства дала и спать уложила:
— Завтра, Коля, разговаривать будем.
Наутро Колька немного успокоился, но обида не прошла. Она, обида-то
эта, словно внутрь него залезла, так залезла, что он мог теперь на обиду эту
как бы со стороны глядеть. Будто в клетке она сидела, как зверек какой. И
Колька все время зверька этого неуживчивого в себе чувствовал, изучал — и не
улыбался. Дело было серьезным.
— Если бы он сам собой меня ударил. Ну, сам собой, Нонна Юрьевна, от
досады. А то ведь подучили. Зачем же он до этого себя допускает? Зачем же?
— Но ведь добрый же он, отец-то твой, Коля. Очень добрый человек. Ты
согласен?
— Ну, так и что, что добрый?
Нонна Юрьевна не спорила: спорить тут было трудно, так как этот-то
предмет Колька знал куда лучше. Намекнула осторожно: может, с отцом
переговорить? Но Колька намек этот встретил воинственно:
— А кто виноват, тот пусть первым и приходит!
— Можно разве от старших такое требовать?
— А раз старший, так пример показывай: так ведь вы учили? А он какой
пример показывает? Будто он крепостной, да? Ну, а я крепостным ни за что не
буду, ни за что!
Вздыхала Нонна Юрьевна. Где-то там, в недосягаемом, почти сказочном
Ленинграде, осталась одинокая мать-учительница. Единственная из большой,
шумной семьи пережившая блокаду и в мирные дни потерявшая мужа. Такая же
тихая, старательная и исполнительная, как и Нонна Юрьевна: велено было
дочери после учебы ехать сюда, в глухомань, на работу,-- только поплакала.
— Береги себя, доченька.
— Береги себя, мамочка.
Нонна Юрьевна в поселке мышонком жила: из дома — в школу, из школы --
домой. Ни на танцы, ни на гулянья: будто не двадцать три ей, а всех
шестьдесят восемь.
— Хочешь песню про Стеньку Разина послушать?
Пластинок у Нонны Юрьевны целых два ящика. А книг еще больше. Хозяйка
даже опасалась:
— Сроду вы, Нонна Юрьевна, замуж не выйдете.
— Почему вы так решили?
— А на книжки больно тратитесь. Себя бы хоть пожалели: мужики книжных
не любят.
Мужики, может, и не любили, а вот Колька очень любил. И целый тот день
они пластинки слушали, стихи читали, про зверей разговаривали и снова
пластинки слушали.
— Ну, голосище, да, Нонна Юрьевна? Аж лампочка вздрагивает!
— Это Шаляпин, Коля. Федор Иванович Шаляпин, запомни, пожалуйста.
— Обязательно даже запомню. Вот уж, наверно, силен был, да?
— Трудно сказать, Коля. Родину оставить и умереть в чужой стране — это
как, сила или слабость? Мне думается, что слабость.
— А может, он от обиды?
— А разве на родину можно обижаться? Родина всегда права, Коля. Люди
могут ошибаться, могут быть неправыми, даже злыми, но родина злой быть не
может, ведь правда? И обижаться на нее неразумно.
— А тятька говорит, что у нас страна самая замечательная.. Ну, прямо
самая-самая!
— Самая-самая, Коля!
Грустно улыбалась Нонна Юрьевна, но Кольке не понять было, почему она
так грустно улыбается. Он не знал еще, ни что такое одиночество, ни что
такое тоска. И даже первая его встреча с обычной человеческой
несправедливостью, первая его настоящая обида была все-таки ясна и понятна.
А грусть Нонны Юрьевны была подчас непонятна и ей самой.
На второй день Колька не выдержал добровольного затворничества и
сбежал. Пока его тятька бессчетные разы нырял за мотором, Колька задами,
чтоб на мать не наткнуться, выбрался из поселка. Тут перед ним три дороги
открывались, как в сказке: на речку, где ребятня поселковая купалась; в лес,
через плотину, и на лодочную станцию, куда он совсем еще недавно бегал с
особым удовольствием. И, как витязь в сказке, Колька тоже потоптался, тоже
поразмыслил, тоже повздыхал и свернул налево: в хозяйство Якова Прокопыча.
— Ну, что скажешь? — спросил Яков Прокопыч в ответ на Колькино
"здравствуйте".-- Какие еще огорчения сообщишь?
Очень волнуясь и даже малость заикаясь от этого волнения, Колька
торопливо, взахлеб рассказал заведующему про весь позавчерашний день. Про
то, как ладно бежала лодка и как разворачивались дальние берега. Про то, как
старательно помогал Егор туристам. Про матрасы и костер, про муравьиный
пожар и желтую палатку. Про колбасу с булкой и две эмалированные кружки,
которые опрокинул тятька с устатку под настойчивые просьбы приехавших. И еще
как плясал он потом, как падал...
Яков Прокопыч слушал внимательно, не перебивая: только моргал сердито.
В конце уточнил:
— И ты, значит, ушел?
— Ушел,-- вздохнул Колька, так и не решившись поведать о пощечине.-- Я
ушел, а он остался. С мотором еще.
— Значит, ты не виновен,-- сказал, помолчав, заведующий.-- А я тебя и не
привлекаю: не ты у меня работаешь.
— Я же не для того,-- вздохнул Колька.-- Я же все, как было, рассказал.
Он же переживает, дяденька Яков Прокопыч.
— Он бесплатно переживает, а я --за деньги. Ладно... Все ясно. Мал еще
учить. Мал. Ступай отсюда. Ступай и не появляйся: запрещаю.
Ушел Колька. Без особых, правда, огорчений ушел, потому что ни на что
не рассчитывал, разговор этот затевая. Просто не мог он не поговорить с
Яковом Прокопычем, не мог не рассказать ему, как все было, зная, что тятька
про то никогда и никому не расскажет. А то, что Яков Прокопыч, про все
узнав, просто-напросто прогонит его, Колька предчувствовал и поэтому не
удивился и не расстроился. Задумался только и опять пошел к учительнице.
— Почему это люди такие злые, Нонна Юрьевна?
— Неправда, Коля, люди добрые. Очень добрые.
— А почему же тогда обижают?
— Почему?..
Вздохнула Нонна Юрьевна: легко вам вопросы задавать. Можно было не
ответить, конечно. Можно было и отделаться: мол, вырастешь — узнаешь, мал
еще. Можно было и на другое разговор этот перевести. Но Нонна Юрьевна в
глаза Кольке заглянула и лукавить уже не могла. Чистыми глаза были. И
чистоты требовали.
— О том, что такое зло, Коля, и почему совершается оно, люди давно
думают. Сколько существуют на свете, столько над этим и бьются. И однажды,
чтобы объяснить все разом, дьявола выдумали, с хвостом, с рогами. Выдумали
дьявола и свалили на него всю ответственность за зло, которое в мире
творится. Мол, не люди уже во зле виноваты, а дьявол. Дьявол их попутал. Да
не помог людям дьявол, Коля. И причин не объяснил, и от зла не уберег и не
избавил. А почему, как, по-твоему?
— Да потому, что снаружи все искали! А зло — оно в человеке, внутри
сидит.
— А еще что в человеке сидит?
— Живот! Из-за живота-то и зло. Всяк за живот свой опасается и всех
кругом обижает.
— Кроме живота есть еще и совесть, Коля. А это такое чувство, которое
созреть должно. Созреть и окрепнуть. И вот иногда случается, что не
вызревает в человеке совесть. Крохотной остается, зеленой, несъедобной. И
тогда человек этот оказывается словно бы без советчика, без контролера в
себе самом. И уже не замечает, где зло, а где добро: все у него смещается,
все перепутывается. И тогда, чтобы рамки себе определить, чтобы преступлений
не наделать с глухой-то своей совестью, такие люди правила себе выдумывают.
— Какие правила?
— Правила поведения: что следует делать, а что не следует. Выносят, так
сказать, свою собственную малюсенькую совесть за скобки и делают ее
несгибаемым правилом для всех. Ну, они, например, считают, что нельзя
девушке жить одной. А если она все-таки живет одна, значит, что-то тут
неладно. Значит, за ней надо особо следить, значит, подозревать ее надо,
значит, слухи о ней можно самые нелепые...
Остановилась Нонна Юрьевна. Опомнилась, что свое понесла, что из общего
и целого вывод сделала частный и личный. И даже испугалась:
— Господи, у меня же плитка на кухне не выключена!
Выбежала, а Колька этого и не заметил. Сидел, брови насупив, думал,
прикидывал. Слова Нонны Юрьевны к своему житью-бытью примерял.
Насчет правил точно все сходилось. Видал Колька таких, что жили по
своим правилам, а тех, кто этих правил не придерживался, считали либо
дураками, либо хитрюгами. И если правила, по которым жил Яков Прокопыч, были
простыми и неизменными, то правила родного дядюшки Федора Ипатовича
решительно расходились с ними. Они были куда изощреннее и куда гибче
прямолинейных пунктиков контуженного сосной Якова Прокопыча Сазанова. Они
все могли оправдать и все допустить — все, что только нужно было в данный
момент самому Федору Ипатовичу.
И еще были тятькины правила. Простые: никому и никогда никаких правил
не навязывать. И он не навязывал. Он всегда жил тихо и застенчиво: все
озирался, не мешает ли кому, не застит ли солнышка, не путается ли в ногах.
За это бы от всей души спасибо ему сказать, но спасибо никто ему не говорил.
Никто.
Хмурил Колька брови, размышлял, по каким правилам ему жить. И как бы
сделать так, чтобы никаких правил вообще больше бы не было, а чтобы все люди
вокруг поступали бы только по совести. Так, как тятька его поступал.
А пока Колька ломал голову над проблемами добра и зла, учительница
Нонна Юрьевна тихонечко плакала на кухне. Хозяйка ушла, и можно было, не
таясь и не прилаживая дежурных улыбок, вдоволь посокрушаться и над своей
незадачливой судьбой, и над своими очками, и над ученой угловатостью, и над
затянувшимся одиночеством.
А может, и правда, что мужчины книжных девушек не любят?.
Поезд прибыл в областной центр в такую рань, что Егор оказался возле
рынка в пять утра. Рынок был еще закрыт, и Егор остановился возле ворот,
положив мешки на асфальт. Сам же подпер плечом соседний столб, свернул
цигарку вместо завтрака и начал с опаской раздумывать о предстоящей торговой
операции. Сроду он в купцах не ходил, да и руки у него под топорище
приспособлены были, не под навескиразновески. Дома, в горячке, он чересчур
уж уверовал в собственные способности и теперь, хмурясь и вздыхая, сильно
жалел об этом.
Чего греха таить: побаивался Егор базара. Побаивался, не доверял ему и
так считал, что все равно обманут. Все равно на чемнибудь да объегорят, и
мечтать тут надо о том лишь, как бы не на все килограммы разом объегорили.
Как бы хоть чтото выручить, хоть две из тех трех сотенных, что нависли над
ним, как ненастье.
А тем временем и город зашевелился: машины зафыркали, дворники
зашаркали, ранние дамочки каблуками зацокали. Егор на всякий случай поближе
к мешкам подобрался, променяв удобный дальний столб на неудобный ближний, но
вокруг колхозного рынка пока особой активности не наблюдалось. Мелькали,
правда, отдельные личности, но облюбованных Егором ворот никто не отпирал.
— Этто что такое?
Оглянулся Егор: начальник. В шляпе, в очках, при портфеле. И пальцем в
мешки целится.
— Этто что, спрашиваю вас?
— Свининка это,-- поспешно пояснил Егор.-- Свеженькая, значит, личная
убоинка.
— Убоинка? — Под шляпой грозно заерзали брови: вверхвниз, вверхвниз.--
Кровь это! Кровь по асфальту струится антисанитарно, вот что я вижу
отчетливо и невооруженно.
Изпод мешков действительно сочилась жалкая струйка сукровицы. Егор
поглядел на нее, на строгого начальника, ничего не понял и поспешно захлопал
глазами.
— За такие фортели рыночную продукцию бракуют,-- строго продолжал
начальник с портфелем.-- Какая, говорите, у вас продукция?
— У меня? У меня никакая не продукция. Убоинка у меня. Поросячья.
— Тем более блюсти обязан. О холере наслышан? Нет? Чистота — залог
здоровья! Фамилия?
— Мое?
— Фамилия, спрашиваю вас?
— Это... Полушкин.
— Полушкин.-- Гражданин в шляпе вынул книжечку и аккуратно занес в нее
Егорову фамилию, что очень озадачило Егора.-- Снизим оценочный балл,
гражданин Полушкин. Знаете, за что именно. Вывод сделайте сами.
Спрятал книжечку в карман, пошел не оглядываясь, а вслед ему Егор
ошалело хлопал глазами. Потом к мешкам сунулся, хотел уж подхватить их,
чтобы все было санитарно, да не успел. Двое изза рынка выломились: один уж в
годах, а второй — середник. Пожилой завздыхал, зацокал:
— Ах, самоуправство, ах, паразит!
— Чего? — спросил Егор.
— Знаешь, кто это был? — спросил середник.-- Главный по инспекции. Он
штампы на мясо ставит.
— Штампы?
— Не поставит — хана товару. И продавать не разрешат и в холодильник не
допустят. Стухнет товарец.
— Чего? — спросил Егор.
— Строгачи кругом, страшное дело! — завздыхал пожилой.--
Строгачиперестраховщики: эпидемия, слыхал?
— Чего?
— Жмут нашего брата...
Закручинились прохожие, завздыхали, застрекотали: гигиена,
санинспекция, эпидемии, категория, штампы, холодильник. Один справа стоял,
другой слева расположился, и Егор, слушал их, все башкой вертел. Аж шею
заломило.
— Даа, влип ты, мужик.
Вот он в прошлом месяце,-- пожилой в середника ткнул, на три сотни он
накрылся.
— Чего?
— Накрылся. С приветом, значит, три сотенных. Как те ласточкикасаточки.
— Чего?
— Даа, было дело, было... У тебя чего тут, телятинка?
--Поросятинка.-- Егор, разинув рот, глядел то на правого, то на левого.--
Что же делатьто мне, мужики, а? Присоветуйте.
— А чего тут присоветуешь? Забирай свои мешки да дуй до дому. Сдашь в
родном колхозе по рублю за килограмм.
— По рублю?
— По рублю не возьмут,-- сказал середник.-- Зачем им по рублю? От силы по
семь гривен.
— Семь гривен? Нельзя мне по семьто гривен, никак нельзя. Начет на
меня. Три сотенных начет.
— Даа, дела,-- вздохнул пожилой.-- Обидно, конечно, но раз он твою
фамилию записал, то все.
— Нуу?
— Помог бы ты мужикуто, а? — попросил за Егора середник.-- Видишь, и
начет на него, и поросятинка тухнет.
— Трудно,-- закручинился пожилой.-- Ой, трудное это дело. Немыслимо!
— Мы понимаем! — зашептал, озираясь, Егор.-- Мы это, трудностито ваши,
как говорится, учтем. Учтем ваше беспокойство.
— Это — лишнее,-- строго сказал пожилой.-- Я к тебе всей, можно сказать,
душой, а ты — деньги. Обижаешь.
— Обижаешь,-- подтвердил середник.
— Да что вы, что вы! — перепугался Егор.-- Это так я, так! Сболтнул я,
граждане.
— Сболтнул он,-- сказал середник.-- Может, уважим?
— Главное тут, как начальство объехать,-- размышлял пожилой.-- Фамилиято
известна: записана фамилиято. Вот в чем сложность. Может, лучше сразу все
продать, а? Продать все чохом. Оптом, как говорится: полтора рубля за
килограмм.
— Полтора? — ахнул Егор.-- Да что вы, граждане милые! Грабиловка полная
получается.
— Грабиловка, говоришь? А то, что фамилию твою на цугундер взяли, это
как называется? Сам ты во всем виноват, раскорячился тут антисанитарно, а
потом орешь: грабиловка! Да на что ты нам сдался, спрашивается? Мы же помочь
тебе хотели, потоварищески.
— Не хошь — как хошь,-- сказал середник.-- Ходи грязный.
И пошли оба. Заскучал Егор, замаялся, не выдержал:
— Мужики! Эй, мужики! Остановились.
— Два рубля с полтинничком...
— Пошел ты!
И сами пошли. Заметался Егор пуще прежнего:
— Мужики! Граждане милые, не бросайте! Опять остановились:
— Ну, чего тебе? Мы же тебе уважение оказываем, мы тебе помощь, можно
сказать, за здорово живешь предлагаем, а ты — верть да круть, круть да
верть.
— Несерьезный ты мужик. Так оно получается.
— Да куда же вы, гражданетоварищи? А я как же?
— А как хочешь.
К углу направились, за рынок. Закричал Егор:
— Стойте! Ладно уж, чего там гадать да выгадывать. Давай за все про все
две сотенных да тридцаточку.
Знал ведь, что хитрят мужики. Хитрят, врут, изворачиваются, и от всего
этого росло в его душе какое-то очень усталое открытие. Он вдруг вспомнил и
Федора Ипатовича, выгадывавшего на чужом горе себе бревнышно; и Якова
Прокопыча, беспокоившегося только о том, чтобы его, его лично не коснулось
чье-то несчастье; и туристов, и этих ловкачей, и еще многих других — таких
же мелких, жадных и думающих только о себе. Вспомнил он обо всем этом и
сказал:
— Давай за все про все...
— Ну, знаешь, это сперва прикинуть требуется. Волоки на весы свою
продукцию.
Прикинули. Домой Егор с двумя сотнями возвращался. Зато без мяса и — с
подарками. Кому — ножичек, кому-платочек: всех одарил, никого не забыл. И на
водку денег хватило. С порога объявил:
— Гостей покличь, Харитина. Всех зови: бригадиров, прораба, Якова
Прокопыча, родню любезную. Зови всех: Егор Полушкин мир угощать желает.
— Ты о чем это думал-выдумал, о чем размечтался-разнежился?
Не дал он Харитине до полного дыху дойти. Сел в красном углу под
образами, сапог не снявши, ладонью по столу постучал:
— Все! Хоть день, да беспечально!
— Да ведь начету три ста. А ты за всего кабанчика — два ста. А где еще
один ста?
— Я голова, я удумаю.
— Ты голова, а я шея: на мне хомут-то семейный... Выхватил Егор из
кармана деньги, затряс:
— Из-за бумажек этих да чтоб печаловаться? Жизни красоту ими измерять?
Слезы утирать? Да спалить их всенародно в жгучем пламени! Спалить и на пепле
вприсядку плясать! Хоровод вокруг пламени этого! Чтоб застывшие согрелись,
чтоб ослепшие прозрелись! Чтоб ни бедных, ни богатых, ни долгов, ни
одолжений! Чтоб... Да я, я первый свои последние в купель ту огненную...
— Егорушка-а!
Повалилась Харитина в ноги: спалит ведь последние, с него станется.
Спалит, отведет душеньку, а потом либо за решетку тюремную, либо на осину
горькую.
— Не губи семью, Егорушка, деток не губи. Все, как велишь, исполню,
всех покличу, напарю-нажарю и выпить поднесу. Только отдай ты мне денежки
эти от греха. Отдай, Христом богом молю.
Обмяк вдруг Егор: словно воздух из него выпустили. Кинул на стол
двадцать рыночных десяточек, сказал:
— Водки чтоб вволю. Чтоб хоть залились ею.
Закивала Харитина, мышью в дверь юркнула. А Егор сел на лавку, достал
кисет и начал советницу свою свертывать, цигарку-самопалку. Медленно
свертывал, старательно. И не потому, что махорку жалел — ничего он сейчас не
жалел! — а потому, что очень уж ему хотелось подумать. Но мысли эти его не
слушались, разбегались по всем углам, и он пытался собрать их одна к одной,
как махорочные крошки в обрывок газеты,
О многом хотелось подумать. Хотелось понять, что же такое произошло с
ним, почему и — главное — за что. Хотелось рассудить, кто прав и кто
виноват. Хотелось решить, как быть дальше, где достать еще сотню и где
отыскать завтрашний заработок. Хотелось помечтать о торжестве
справедливости, о наказании всех неправых, злых и жадных. Хотелось счастья и
радости, покоя и тишины. И — уважения. Хоть немного.
И еще очень хотелось плакать, но плакать Егор не умел и потому просто
сумрачно курил, уставясь в стол. А когда оторвался от него и глянул окрест,
то вдруг увидел, что у дверей стоит Колька.
— Сынок...-- И встал. И голову опустил. А потом сказал тихо: --
Кабанчика-то я прирезал, сынок. Вот, значит.
— Я знаю.
Колька прошел к столу и сел на материно место- на табурет. А Егор все
еще стоял, виновато склонив голову.
— Ты сядь, тятя.
Егор послушно опустился на лавку. Тыкал вслепую окурком в герань на
окошке: только махра трещала. И глазами кругом бегал: вокруг Кольки. Колька
поглядел на него, по-взрослому поглядел: пристально. А потом сказал:
— Ни в чем ты не виноват, тятя. Это я виноват.
— Ты? Как так выходит?
— Не остановил тебя вовремя,-- вздохнул Колька.-- Ты ведь у меня заводной
товарищ, верно?
— Верно, сынок. Правильно.
— Вот. А я не остановил. Стало быть, я и виноват. И ты в стол не гляди.
Ты на меня гляди, ладно? Как прежде.
Прыгнули у Егора губы: не поймешь, улыбнуться хотел или свистнуть.
Еле-еле совладал:
— Чистоглазик ты мой...
— Ну, ладно, чего там,-- сердито сказал Колька и отвернулся.
И правильно, что отвернулся, потому что у Егора в носу вдруг ласвербило
и сами собой две слезы по небритости проползли. Он смахнул их, заулыбался и
заново начал свертывать цигарку. И пока свертывал ее, пока прикуривал, оба
молчали: и отец, и сын. А потом Колька повернулся, сверкнул глазами:
— Какого я мужичищу у Нонны Юрьевны слушал, ну, тять! Голосище! Прямо
как у слона.
К вечеру Харитина поросячьей утробы нажарила, напарила и на стол
выставила. Егор в чистой рубахе в красном углу сидел: слева подарки, справа
— пол-литры. Каждого подарком встречал и граненым стаканчиком (лафитничков в
обзаведении не имелось):
— Будь здоров, гость дорогой. Пей от горла, ешь от пуза, на подарочек
радуйся.
Бригадиров и прорабов Харитина не собрала (а может, и не хотела), но
Яков Прокопыч приперся.
— Зла на тебя, Полушкин, не держу, потому и пришел. Но закон уважаю
сердечно. И тебя, значит, уважил и закон уважаю. Такая у меня постановка
вопроса.
— Садись, Яков Прокопыч, товарищ Сазанов. Испробуй нашего угощения.
— С нашим полным удовольствием. Все должно быть соблюдено, верно? Все,
что положено. А что не положено, то фантазии. Бензином бы их полить да и
сжечь.
Федор Ипатыч тоже присутствовал. Но в себе был весь, сумраком
занавешенный. И потому помалкивал: ел да пил. Но Якову Прокопычу ответил:
— Всем на чужом пожаре занятье по душе найдется. Кому тушить, кому
глазеть, а кому руки греть.
Вскинулся Яков Прокопыч:
— Как понимать, Федор Ипатыч, это примечание?
— Законников надо жечь, а не фантазии. Собрать бы всех законников да и
сжечь. На очень медленном огне.
Разгореться бы тут спору, да Марьица не дала. Задергала мужа:
— Не спорь. Не встревай. Наше дело — сторона-сторонушка.
И Вовка с другого уха поддакнул:
— Может, лодка когда понадобится...
А Егор и не слышал ничего из своего красного угла. Подарки раздавал,
водкой заведовал. Сам пил, других угощал:
— Пейте, гости дорогие! Федор Ипатыч, свояк дорогой, мил дружок мой
единственный, что нахмурился-засупонился? Улыбнись, взгляни бархатно, молви
слово свое драгоценное.
— Слово? Это можно.-- Поднял Федор Ипатыч стакан.-- С прибылью, хозяин,
тебя, и с догадкой: раз кругом все такие законники, без догадки не
проживешь. Вот вывернулся ты, значит, и молодец. Да. Хвалю. Чиста душа в рай
глядит.
— В рай? — закручинилась Харитина.-- Там, где рай, не наш край. Нам до
рая ста рублей не хватает. Удивилась Марьица:
— Ты что это, Тина, каких таких ста? Кабанчика, поди, не без выгоды...
Крепилась Харитина. Весь день крепилась, а тут сдала. Взвыла вдруг
по-упокойному:
— Ой, сестрица ты моя Марьица, ой, братец ты мой Федор Ипатович, ой, вы
гости мои ласковые...
— Да ты что, что, Тина? Да погоди голосить-то.
— Да ведь два ста рублей — вся убоинка.
— Двести?..-- Федор Ипатыч даже хлебушек уронил.--
...Закладка в соц.сетях
