Жанр: Драма
Повести
...роцессом надувания и беседу вести не решался.
— Сам-то ловишь? — поинтересовался лысый.
— Не-а.
Колька отвечал односложно, потому что для ответа приходилось отрываться
от дутья, и воздух немедленно утекал из матраса. Он изо всех сил зажимал
дырку пальцами, но резина в этом месте была толстой, и сил у Кольки не
хватало.
— А батька-то твой ловит?
— Не-а.
— Чего же так?
— Не-а.
— Содержательный разговор,-- вздохнула пегая.-- Я же сказала: типичный
туземец.
— Молодец, Коля,-- похвалила вдруг рыжая.-- Ты очень хорошо надуваешь
матрасы. Не устал?
— Не-а.
Колька не очень понял, почему он "типичный туземец", но подозревал
обидное. Однако не расстраивался: и некогда было, и рыжая тетенька уж очень
вовремя похвалила его. А за похвалу Колька готов был не пять — пятьдесят
пять матрасов надуть без отдыха.
Но уже к пятому матрасу Колька настолько от стараний уморился, что в
голове гудело, как в пустом чугунке. Он сопел, краснел, задыхался, по дутья
этого не прекращал: дело следовало закончить, да и не каждый день матрасы-то
надувать приходится. Это ведь тоже ценить надо: матрас-то — для путешествий.
И от всего этого он очень пыхтел и уже не слышал, о чем говорят эти туристы.
А когда осилил последний, заткнул дырочку пробкой и маленько отдышался --
тятька его из ельника выломился. Ель сухую на дрова приволок и сказал:
— Местечко-то мы не очень-то ласковое выбрали, граждане милые.
Муравейник тут за ельничком: беспокоить мураши-то будут. Надо бы перебраться
куда.
— А большой муравейник-то? — спросил сивый.
— А с погреб, сказал Егор.-- Крепкое семейство, хозяйственное.
— Как интересно! — сказала рыжая. — Покажите, пожалуйста, где он.
— Это можно,-- сказал Егор.
Все пошли муравейник смотреть, и Колька тоже: на ходу отдышаться куда
как легче. Только за первые елочки заглянули: гора. Что там погреб — с
добрую баньку. Метра два с гаком.
— Небоскреб! — сказал плешивый.-- Чудо природы.
— Муравьев кругом бегало — не счесть. Крупные муравьи: черноголовики.
Такой тяпнет — сразу подскочишь, и Колька (босиком ведь) на всякий случай
подальше держался.
— Вот какое беспокойство вам будет,-- сказал Егор.-- А там подальше чуть
— еще поляночка имеется, я наглядел. Давайте пособлю с пожитками-то: и вам
покойно, и им привычно.
— Для ревматизма они полезные, муравьи-то,-- задумчиво сказал плешивый.--
Вот если у кого ревматизм...
— Ой! — взвилась пегая.-- Кусаются, проклятые!..
— Дух чуют,--сказал Егор.-- Они мужики самостоятельные.
— Да,-- вздохнул лысый.-- Неприятное соседство. Обидно.
— Чепуха! — Сивый махнул рукой: — Покорим! Тебя как звать-то, Егором?
Одолжика нам бензинчику, Егор. Банка есть?
Не сообразил Егор, зачем бензинчик-то понадобился, но принес: банка
нашлась. Принес, подал сивому:
— Вот.
— Молоток мужик,-- сказал сивый.-- Учтем твою сообразительность. А ну-ка
отойдите подальше.
И плеснул всю банку на муравейник. Плеснул, чиркнул спичкой — ракетой
взвилось пламя. Завыло, загудело, вмиг обняв весь огромный муравьиный дом.
Заметались черноголовики, скрючиваясь от невыносимого жара, затрещала
сухая хвоя, и даже старая ель, десятки лет прикрывавшая лапами муравьиное
государство, качнулась и затрепетала от взмывшего в поднебесье раскаленного
воздуха.
А Егор с Колькой молча стояли рядом. Загораживаясь от жара руками,
глядели, как корчились, сгорая, муравьи, как упорно не разбегались они, а,
наоборот, презирая смерть, упрямо лезли и лезли в самое пекло в тщетной
надежде спасти хоть одну личинку. Смотрели, как тает на глазах гигантское
сооружение, терпеливый труд миллионов крохотных существ, как завивается от
жара хвоя на старой ели и как со всех сторон бегут к костру тысячи муравьев,
отважно бросаясь в огонь.
— Фейерверк! — восхитилась пегая.-- Салют победы!
— Вот и все дела,--усмехнулся сивый.-- Человек — царь природы. Верно,
малец?
— Царь?..-- растерянно переспросил Колька.
— Царь, малец. Покоритель и завоеватель.
Муравейник догорал, оседая серым, мертвым пеплом. Лысый пошевелил его
палкой, огонь вспыхнул еще раз, и все было кончено. Не успевшее погибнуть
население растерянно металось вокруг пожарища.
— Отвоевали место под солнцем,--пояснил лысый.-- Теперь никто нам не
помешает, никто нас не побеспокоит.
— Надо бы отпраздновать победку-то,-- сказал плешивый.-- Сообразите
что-нибудь по-быстрому, девочки.
— Верно,-- поддержал сивый.-- Мужика надо угостить.
— И муравьев помянуть! — захохотал лысый.
И все пошли к лагерю.
Сзади плелся потерянный Егор, неся пустую банку, в которой с такой
готовностью сам же принес бензин. Колька заглядывал ему в глаза, а он
избегал этого взгляда, отворачивался, и Колька спросил шепотом:
— Как же так, тятька? Ведь живые же они...
— Да вот,-- вздохнул Егор.-- Стало быть, так, сынок, раз оно не этак...
На душе у него было смутно, и он хотел бы тотчас же уехать, но ехать
пока не велели. Молча готовил место для костра, вырезал рогульки, а когда
закончил, бабенки клеенку расстелили и расставили закуски.
— Идите,-- позвали.-- Перекусим на скорую руку.
— Да мы... это... Не надо нам.
— Всякая работа расчета требует,-- сказал сивый.-- Мальцу — колбаски,
например. Хочешь колбаски, малец?
Против колбаски Колька устоять не мог: не часто он видел ее,
колбаску-то эту. И пошел к накрытой клеенке раньше отца: тот еще вздыхал да
хмурился. А потом поглядел на Кольку и тихо сказал:
— Ты бы руки сполоснул, сынок. Грязные руки-то, поди.
Колька быстренько руки вымыл, получил булку с колбасой, наслаждался, а
в глазах мураши бегали. Суетливые, растерянные, отважные. Бегали, корчились,
падали, и брюшки у них лопались от страшного жара.
И Егор этих мурашей видел. Даже глаза тер, чтоб забылись они, чтоб из
памяти выскочили, а они — копошились. И муторно было на душе у него, и
делать ничего не хотелось, и к застолью этому садиться тоже не хотелось. Но
подсел, когда еще раз позвали. Молча подсел, хоть и полагалось слова добрые
людям за приглашение сказать. Молча подсел и молча принял от сивого
эмалированную кружку.
— Пей, Егор. С устатку-то употребляешь: по глазам видно. Употребляешь
ведь, а?
— Дык, это... Когда случается.
— Считай, что случилось.
— Ну, чтоб жилось вам тут, значит. Чтоб отдыхалось.
Не лезли слова из него, никак не лезли. Черно на душе-то было, и
опрокинул он эту кружку, никого не дожидаясь.
— Вот это по-русски! — удивился плешивый.
Сроду Егор такую порцию и себя не вливал. Да и пить-то пришлось что-то
куда как водки позабористее: враз голову закружило, и все муравьи куда-то из
нее подевались. И мужики эти показались ему такими своими, такими добрыми да
приветливыми, что Егор и стесняться перестал, и заулыбался от уха до уха, и
разговорился вдруг.
— Тут у нас природа кругом. Да. Это у нас тут — пожалуйста, отдыхайте.
Тишина, опять же спокойно. А человеку что надобно? Спокой ему надобен.
Всякая животина, всякая муравьятина, всякая елка-березонька — все по спокою
своему тоскуют. Вот и мураши, обратно же, они, это... Тоже.
— Философ ты, Егор,--хохотал сивый.--Давай из
лагай программу!
— Ты погоди, мил человек, погоди. Я чего хочу сказать? Я хочу, этого...
— Спирту ты хочешь!
— Да погоди, мил человек...
Когда Егор выкушивал такую порцию, он всех величал одинаково: "мил
человек". Это, так сказать, на первом этапе. А на втором теплел: "мил
дружок" обращался. Моргал ласковыми глазками, улыбался, любил всех
бесконечно, жалел почему-то и все пытался хорошее что-то сказать, людей
порадовать. Но мысли путались, суетились, как те черноголовики, а слов ему
сроду не хватало: видно, при рождении обделили. А уж когда вторую-то
кружечку опрокинул — и совсем затуманился.
— Страдает человек. Сильно страдает, мил дружки вы мои хорошие. А
почему? Потому сиротиночки мы: с землей-матушкой в разладе, с лесом-батюшкой
в ссоре, с речкой-сестричкой в разлуке горькой. И стоять не на чем, и
прислониться не к чему, и освежиться нечем. А вам, мил дружки мои хорошие,
особо. Особо вы страдаете, и небо над вами серое. А у нас — голубое. А можно
разве черным по голубому-то, а? По сини небесной — номера? Не-ет, мил
дружок, нехорошо это: арифметикой по небу. Оно для другого дадено, оно для
красоты, для продыху душе дадено. Вот!
— Да ты поэт, мужик. Сказитель!
— Ты погоди, мил дружок, погоди. Я чего хочу сказать-то? Я хочу, чтоб
ласково всем было, вот. Чтоб солнышка всем теплого вдосталь, чтоб дождичка
мягкого в радость, чтоб травки-муравки в удовольствие полное. Чтоб радости,
радости чтоб поболе, мил дружки вы мои хорошие! Для радости да для веселия
души человек труд свой производить должен.
— Ты лучше спляши нам для веселья-то. Ну?.. Ай, люли, ай, люли! "Светит
месяц, светит ясный..."
— Не надо! — крикнула было рыжая.-- Он же на ногах не стоит, что вы!
— Кто не стоит? Егор не стоит? Да Егор у нас — молоток!
— Давай, Егорушка! Ты нас уважаешь?
— Уважаю, хорошие вы мои!
— Не надо, тятька!
— Надо, Колюшка. Уважить надо. И — радостно. Всем — радостно! А что
мурашей вы пожгли, то бог с вами. Бог с вами, мил дружки мои хорошие!
Захлопал плешивый:
— "Калинка, калинка, калинка моя, в саду ягодка малинка, малинка
моя!.." Шевелись, Егор!
Пели, в ладоши хлопали: только сынок да рыжая смотрели сердито, но Егор
их сейчас не видел. Он видел неуловимые, расплывающиеся лица, и ему
казалось, что лица эти расплываются в счастливых улыбках.
— Эх, мил дружки вы мои хорошие! Да чтоб я вас не уважил?..
Три раза вставал — и падал. Падал, хохотал до слез, веселился, и все
хохотали и веселились. Кое-как поднялся, нелепо затоптался по поляне,
размахивая не в лад руками. А ноги путались и гнулись, и он все совался
куда-то не туда, куда хотел. Туристы хохотали на все лады, кто-то уже плясал
вместе с ним, а рыжая обняла Кольку и конфетами угощала.
— Ничего, Коля, ничего. Это сейчас пройдет у него, это так, временно.
Не брал Колька конфет. И смотрел сквозь слезы. Злые слезы были, жгучие.
— Давай, Егор, наяривай!--орал сивый.-- Хорошо гуляем!
— Ах, мил дружок, да для тебя...
Кривлялся Егор, падал — и хохотал. От всей души хохотал, от всего
сердца: весело ему было, очень даже весело.
— Ай, люли, ай, люли! Два притопа, три прихлопа!..
— Не надо!.. — закричал, затрясся вдруг Колька, вырвавшись из рук
рыжей.-- Перестань, тятька, перестань!
— Погоди, сынок, погоди. Праздник ведь какой! Людей хороших встретили.
Замечательных даже людей!
И опять старался: дрыгался, дергался, падал, поднимался.
— Тятька, перестань!..--сквозь слезы кричал Колька и тащил отца с
поляны.-- Перестань же!..
— Не мешай гулять, малец! Давай, давай отсюда.
— Шевели ногой, Егор! Хорошо гуляем!
— Злые вы! — кричал Колька.-- Злые, гадкие! Вы нас, как мурашей тех, да?
Как мурашей?..
— Егор, а сынок-то оскорбляет нас. Нехорошо.
— Покажи отцовскую власть, Егор!
— Как не стыдно! — кричала рыжая.-- Он же не соображает сейчас ничего,
он же пьяный, как же можно так?
Никто ее не слушал: веселились. Орали, плясали, свистели, топали,
хлопали. Колька, плача навзрыд, все волок куда-то отца, а тот падал,
упирался.
— Да дай ты ему леща, Егор! Мал еще старшим указывать.
— Мал ты еще старшим указывать...-- бормотал Егор, отталкивая Кольку.--
Ступай отсюда. Домой ступай, берегом.
— Тятька-а!..
— Ы-ых!..
Размахнулся Егор, ударил. Первый раз в жизни сына ударил и сам
испугался: обмер вроде. И все вдруг замолчали. И пляска закончилась. А
Колька вмиг перестал плакать: словно выключили его. Молча поднялся, отер
лицо рукавом, поглядел в мутные отцовские глаза и пошел.
— Коля! Коля, вернись! — закричала рыжая.
Не обернулся Колька. Шел вдоль берега сквозь кусты и слезы. Так и
скрылся.
На поляне стало тихо и неуютно. Егор покачивался, икал, тупо глядя в
землю. Остальные молчали.
— Стыдно! — громко сказала рыжая.-- Очень стыдно!
И ушла в палатку. И все засовестились вдруг, глаза начали прятать.
Сивый вздохнул:
— Перебор. Давай, мужик, отваливай. Держи трояк, садись в свое корыто --
и с океанским приветом.
Зажав в кулаке трешку, Егор, шатаясь, побрел к берегу. Все молча
глядели, как летел он с обрыва, как брел по воде к лодке, как долго и
безуспешно пытался влезть в нее. Пегая сказала брезгливо:
— Алкоголик.
Егор с трудом взобрался в лодку, кое-как, путаясь в веслах, отгреб от
берега. Поднялся, качаясь, на ноги, опустил в воду мотор, с силой дернул за
пусковой шнур и, потеряв равновесие, полетел через борт в воду.
— Утонет!..-- взвизгнула пегая.
Егор вынырнул: ему было по грудь. Со лба свисали осклизлые космы тины.
Уцепился за борт, пытаясь влезть.
— Не утонет,-- сказал сивый.-- Тут мелко.
— Эй, мужик, ты бы лучше на веслах! — крикнул лысый.-- Мотор не трогай,
на веслах иди!
— Утенок!-- вдруг весело отозвался Егор.-- Утеночек это мой! Соревнование
утенка с поросенком!
Борт был высок, и для того чтобы влезть, Егор изо всех сил раскачивал
лодку. Раскачав, навалился, но лодка вдруг кувырнулась из-под него,
перевернувшись килем вверх. По мутной воде плыли веселые весла. Егор опять
скрылся под водой, опять вынырнул, отфыркиваясь, как лошадь. И, уже не
пытаясь переворачивать лодку, нащупал в воде веревку и побрел вдоль берега,
таща лодку за собой.
— Эй, может, помочь? — окликнул лысый.
Егор не отозвался. Молча пер по грудь в воде, весь в
тине, как водяной. Оступался, падал, снова вставал, мотая головой и
отплевываясь. Но веревку не отпускал, и перевернутая килем вверх лодка
тяжело волочилась сзади.
А мотора на корме не было. Ни мотора, ни бачка с бензином, ни уключин:
все ушло на дно. Но Егор не оглядывался и ничего сейчас не соображал. Просто
волок лодку вокруг всего водохранилища в хозяйство усталого Якова Прокопыча.
6
"Где дурак потерял, там умный нашел" — так-то старики говаривали. И они
многое знали, потому как дураков на их веку было нисколько не меньше, чем на
нашем.
Федор Ипатыч в большой озабоченности дни проживал. Дело не в деньгах
было — деньги имелись. Дело было в том, что не мог разумный человек с
деньгами своими добровольно расстаться. Вот так вот, за здорово живешь,
выложить их на стол, под чужую руку. Невыносимая для Федора Ипатыча это была
задача.
А решать ее приходилось, невыносимую-то. Приходилось, потому что новый
лесничий (вежливый, язви его!), так новый лесничий этот при первом же
знакомстве отчеты полистал, справочки просмотрел и спросил:
— Во сколько же вам дом обошелся, товарищ Бурьянов?
— Дом? — Дошлый был мужик Федор-то Ипатыч: сразу смикитил, куда щеголь
этот городской оглоблю гнет.-- А прежний за него отдал. Новый мне свояк
ставил, так я ему за это прежний свой уступил. Все честь по чести: могу
заявление заверенное...
— Я не о строительстве спрашиваю. Я спрашиваю: сколько стоит лес, из
которого выстроен ваш новый дом? Кто давал вам разрешение на порубку в
охранной зоне и где это разрешение? Где счета, ведомости, справки?
— Так ведь не все сочтешь, Юрий Петрович. Дело наше лесное.
— Дело ваше уголовное, Бурьянов.
С тем и расстались, с веселым разговором. Правда, срок лесничий
установил: две недели. Через две недели просил все в ажур привести, не то...
— Не то хана, Марья. Засудит.
— Ахти нам, Феденька!
— Считаться хотите? Ладно, посчитаемся!
Деньги-то имелись, да расстаться с ними сил не было. Главное, дом-то
уже стоял. Стоял дом — картинка, с петухом на крыше. И задним числом за него
деньгу гнать — это ж обидно до невозможности.
Поднажал Ипатыч. Пару сотен за дровишки выручил. Из того же леса,
вестимо: пока лесничий в городе в карту глядел, лыко драть можно было. Грех
лыко не драть, когда на лапти спрос. Но разворачиваться вовсю все же
опасался: о том, что лесничий строг, и до поселка слух дополз. В другие
возможности кинулся. И сам искал и сына натаскивал:
— Нюхай, Вовка, откуда рублем тянет.
Вовка и унюхал. Невелика, правда, пожива: три десяточки всего за совет,
разрешение да перевозку. Но и три десяточки — тоже деньги.
Тридцатку эту Федор Ипатыч с туристов содрал. Заскучали они на
водохранилище тем же вечером: рыба не брала. Вовка первым про то дознался
(братика искать послали, да до братика ли тут, когда рублем веет!), дознался
и отцу доложил. Тот прибыл немедля, с мужиками за руку поздоровался,
папироску у костра выкурил, насчет клева посокрушался и сказал:
— Есть одно местечко: и рыбно, и грибно, и ягодно. Но запретное.
Потому-то и щуки там — во!
Долго цену набивал, отнекивался да отказывался. А как стемнело, лично
служебную кобылу пригнал и перебросил туристов за десять километров на берег
Черного озера. Там и вправду пока еще клевало, и клев этот обошелся туристам
ровнехонько в тридцаточку. Умел жить Федор Ипатыч, ничего Не скажешь!
Вот потому-то Егор, через два дня опамятовавшись и в соображение войдя,
припомнил, где был, но туристов тех на месте не обнаружил. Кострище
обнаружил, банки пустые обнаружил да яичную скорлупу.
А туристы сгинули. Как сквозь землю.
И мотор тоже сгинул. Хороший мотор, новый: "Ветерок", восемь сил
лошадиных да одна Егорова. И мотор сгинул, и бачок, и кованые уключины.
Весла, правда, остались: углядел их Егор в тростниках. Лопастя-то у них
огнем горели, издалека видать было.
Но это все он потом выискал, когда опамятовался. А по первости в день
тот развеселый хохотал только. К солнышку закатному лодку до хозяйства Якова
Прокопыча доволок, смеху вместо объяснений шесть охапок вывалил и трудно, на
шатких ногах домой направился. И собаки за ним увязались.
Так в собачьей компании ко двору и притопал. Это обыкновенных пьяных
собаки не любят, а Егора всякого любили. Лыка ведь не вязал, ноги не
держали, а псы за ним перли, как за директорской Джильдой. И говорят, будто
не сам он в калитку стучал, а кто-то из приятелей его лично лапой сигнал
отстукал.
Ну, насчет этого, может, и привирают...
А Харитина, с превеликим трудом Егора в сарай затолкав и заперев его
там от греха, первым делом к свояку бросилась, к Федору Ипатычу, сообщить,
что пропал, исчез Колька.
— Погоди заявлять, Тина, с милицией связаться всегда поспеем. Искать
твоего Кольку надо: может, заигрался где.
Вовку и поиск отрядил: вдоль берега, вдоль Егоровой бурлацкой дорожки.
Побегал Вовка, покричал, поаукался и на "ау" к туристам вышел. Кепку издаля
скинул, как отец учил:
— Здравствуйте, дяденьки и тетеньки тоже. Братика ищу. Братик мой
двоюродный пропал, Коля. Не видали, часом?
— Посещал нас твой кузен. Утром еще.
"Кузен" это для смеха, а всерьез — так все рассказали. И как тут дядя
Егор напился, и как безобразничал, и как драку затеял.
— Он такой,-- поддакивал Вовка.-- Он у нас шебутной, дяденька.
А Харитина, слезами исходя, все по поселку бегала и про причитания свои
забыла. Всхлипывала только:
— Колюшку моего не видали, люди добрые? Колюшку, сыночка моего?..
Никто не видел Кольку. Пропал Колька, а дома ведь еще и Олька имелась.
Олька и Егор, но Егор храпел себе в сараюшке, а Ольга криком исходила. И
крик этот Харитину из улицы в улицу, из проулка в проулок, из дома в дом
сопровождал: доченька-то горластенькая была. И пока слышала она ее, так хоть
за доченьку душа не болела: орет — значит, жива. А вот как стихла она вдруг,
так Харитина чуть на ногах устояла:
— Придушили!
Кто придушил, об этом не думалось. Рванулась назад- только платок
взвился. Ворвалась в дом: у кроватки Колькина учительница стоит, Нонна
Юрьевна, а в кроватке Ольга на все четыре зуба сияет.
— Здравствуйте, Харитина Макаровна. Вы не волнуйтесь, пожалуйста, Коля
ваш у меня.
— Как так у вас? Какое же такое право имеете чужих детей хитить?
— Обидели его очень, Харитина Макаровна. А кто обидел, не говорит:
только трясется весь. Я ему валерьянки дала, чаем напоила: уснул. Так что,
пожалуйста, не волнуйтесь и Егору Савельевичу скажите, чтобы тоже не
волновался зря.
— Егор Савельич с кабанчиком беседу ведут. Так что особо не волнуются.
— Устроится все, Харитина Макаровна. Все устроится: завтра разберемся.
Не поверила Харитина: лично с Нонной Юрьевной Кольку глядеть побежала.
Действительно, спал Колька на раскладной кровати под девичьим одеялом.
Крепко спал, а на щеках слезы засохли. Нонна Юрьевна будить его
категорически запретила и Харитину после смотрин этих назад наладила. Да
Харитине не до того тогда было, не до скандалов.
Наутро Колька не явился, а Егор, хоть и проспался, ничего вспомнить так
и не смог. Лежал весь день в сараюшке, воду глотал и охал. Даже к Якову
Прокопычу, когда тот самолично во двор заявился, не вышел. Не соображал еще,
что к чему, кто такой Яков Прокопыч и зачем он к ним прибыл, по какому делу.
А дело было страшное.
— Мотор, бачок да уключины. Триста рублей.
— Три ста?..
Сроду Харитина таких денег не видала и потому все суммы больше сотни
именовала уважительно и раздельно: три ста, четыре ста, пять ста...
— Три ста?.. Яков Прокопыч, товарищ Сазанов, помилуй ты нас!
— Я-то милую: закон не милует, товарищ Полушкина. Ежели через два дня
на третий имущества не обрету- милицию подключим. Акт составлять буду.
Ушел Яков Прокопыч. А Харитина в сарай кинулась: трясла муженька,
дергала, ругала, била даже,-- Егор только мычал. Потом с превеликим трудом
рот разинул, шевельнул языком:
— А где я был?
Тут уж не до Кольки: тот у Нонны Юрьевны обретается, не пропадет. Тут
все разом пропасть могли, со всеми потрохами, и потому Харитина, ушат воды
мужу в сараюшку затащив, вновь заперла его там и опять кинулась к родне
единственной: к сестрице Марьице да Федору Ипатычу:
— Спасите, родненькие! Три ста рублей стребовали!
— По закону,-- сказал Федор Ипатыч и вздохнул круто.-- Закон, Тина, не
объегоришь.
— По миру ведь пойдем-то! По миру, сестрица!
— Ну уж, чего уж зря уж. С нас вон тоже требуют. И не три сотни, куда
поболее. Так не бегаем ведь, в ногах не валяемся. Так-то, Харя моя
миленькая, так-то.
Весь день Харитина куда-то металась, кому-то плакалась, да так ни с чем
домой и вернулась. Крутилась-вертелась, а день прошел — и словно не было
его: все на своих местах осталось. И мотор на дне, и три сотни на шее, и муж
у поросенка, и Колька в чужом дому.
За ночь Егор ушат высушил, проспался и к утру окончательно вернулся в
образ. Вышел из сараюшки тише прежнего, хотя тише вроде и некуда уже было. А
Харитина, за ночь в хвощ высохнув, тоже вдруг потишела и об одном лишь
упрашивала:
— Ты вспомни, где был-то, Егорушка. С кем пил да как шел потом...
Кое-что она, правда, знала: не от Кольки — тот молчал насмерть. Только
голову отворачивал. От Вовки-племянника:
— Туристы ему поднесли, тетя Тина.
— Туристы?..-- Мутно было в голове у Егора. Мутно, пусто и неуютно:
словно все мысли впопыхах в другой дом съехали, оставив после себя рухлядь
да мусор.-- Какие такие туристы?
— Ты к Сазанову иди, к Якову Прокопычу, Егорушка. Он все знает. И мотор
этот найди. Господом с богородицей тебя заклинаю и детьми нашими: найди!
Полдня Егор "Ветерок" тот да бачок с уключинами на дне искал. Нырял,
шарил, бродил по воде, дно ногами ощупывая. Трясся в ознобе на берегу,
выкуривал цигарку, снова в воду лез. Не помнил он, где лодку-то перевернул,
а указать некому было: турист тот уже на Черном озере рыбкой баловался. И,
продрогнув до костей да пачку махорки выкурив, Егор прекратил ныряния.
Уключину в тине нашел да два весла в тростниках и с тем к Якову Прокопычу и
прибыл.
— Дайте лодку, Яков Прокопыч. С лодки я багром нащупаю, а то знобко.
Сильно знобко там ногами-то тину топтать.
— Нет тебе лодки, Полушкин. Из доверия ты моего вышел. Доставай
имущество, тогда поглядим.
— Куда поглядим-то?
— На твое дальнейшее поведение.
— В больнице будет мое поведение. Холод ведь, Яков Прокопыч. Обезножу.
— Нет, Полушкин, и не проси. Принцип у меня такой.
— Ничего с вашим принципом не сделается, Яков Прокопыч. Богом клянусь.
— Принцип, Полушкин, это, знаешь...
— Знаю, Яков Прокопыч. Все я теперь знаю.
Покивал Егор, постоял, повздыхал маленько. Заведующий опять занудил
чего-то — длинное, унылое,-- он не слушал. Смахнул с белых ресниц две
слезинки непрошеных, сказал вдруг невпопад:
— Ну, катайтесь.
И зашвырнул ту единственную уключину, что полдня искал, обратно в воду.
И — пошел. Яков Прокопыч вроде онемел сперва, вроде поглупел с внешности,
вроде челюсть даже отвесил. Потом только заорал:
— Полушкин! Стой, говорю, Полушкин!.. Остановился Егор. Поглядел,
сказал тихо:
— Ну, чего орешь, Сазанов? Триста рублей начету на меня? Будут тебе
триста рублей. Будут. Это уж мой такой принцип.
Домой шагал, под ноги глядя. И дома глаз не поднимал: бровями белесыми
занавесился, и как Харитина ни старалась, взгляда его так и не встретила.
— Не нашел, Егорушка? Мотор тот не сыскал, спрашиваю?
Не ответил Егор. Прошел к столу кухонному, ящик из него выдернул и
вывалил все ложки-плошки прямо на столешницу.
— Еще полденька у нас, полденька, Егорушка, завтрашних. Может, вместе
пойдем искать? Может, донышко все ощупаем?
Молчал Егор. Молча ножи осматривал: какой меньше гнется. Выбрал, брусок
с полки достал, плюнул на него и начал жало ножу наводить. Обмерла Харитина:
— Ты зачем ножичек-то востришь, Егор С
...Закладка в соц.сетях
