Жанр: Драма
Повести
...с все видел, все подмечал, делал свои выводы, и если
бы об этих выводах узнала классная руководительница, то,
вероятно, сочла бы за благо своевременно перейти в другую
школу.
— Стерва,-- определил Ландыс.
— Так о старших не говорят!--взвилась Искра.
— Я не о старших. Я о Валендре.
Артем получил взбучку от директора, посопел, повздыхал и
уселся на привычное место рядом с Жоркой. А в субботу после
уроков Вика предложила:
— Давайте с осенью попрощаемся. Все удивились, но не
предложению, а тому, что оно исходило от Вики. И обрадовались.
— В лес!--крикнула Зиночка.
— На речку! — требовал Ландыс.
— В Сосновку! — сказала Вика.-- Там и лес и речка.
— В Сосновку! — подхватил Жорка, мгновенно
перестроившись.
— А там есть магазин или столовая? — спросила Искра.
— Я все купила. Хлеб возьмем утром, а поезд в девять
сорок.
Сосновка была близко: они даже не успели допеть любимых
песен. Спрыгнули на низкую платформу и притихли, пораженные
прозрачной тишиной.
— Куда пойдем? — спросил Валька Александров: по жребию
ему досталась корзина с харчами, и он был заинтересован в
маршруте.
— За дачным поселком лес, а за ним речка,-- объяснила
Вика.
— Ты бывала здесь? — спросила Лена.
Вика молча двинулась вперед, за нею — Ландыс. Она
оглянулась, кивнула, тогда он догнал ее и пошел рядом. Свернули
в переулок, вышли на тихую заросшую улицу. Заколоченные дачи
тянулись по сторонам.
— Быстро дачники свернулись,-- сказал Жорка: его мучило
молчание.
— Да,-- односложно подтвердила Вика.
— Я бы здесь до зимы жил. Здесь хорошо.
— Хорошо.
— В речке купаются?
— Сейчас холодно.,
— Нет, я вообще.
— Там купальня была.-- Вика остановилась, подождала, пока
подойдут остальные, и сказала, обращаясь преимущественно к
Искре: — Вот наша дача.
Они стояли возле маленького аккуратненького домика,
недавно выкрашенного в веселую голубую краску.
— Красивая,-- протянула Зина.
— Папа сам красил. Он любил веселые цвета.
— А сейчас...--начала Искра и замолчала.
— Сейчас все опечатано,-- спокойно договорила Вика.-- Я
хотела кое-что взять из своих вещей, но мне не позволили.
— Пошли,--буркнул Артем.--Чего глядеть-то? Шли по
заросшему лесу, шуршали листвой и молчали то ли от осеннего
безмолвия, то ли еще неся в себе дачу, в которой оставалось
навсегда прошлое их подруги. И рядом с этим опечатанным прошлым
не хотелось разговаривать.
Вика вывела к речке — пустой и грустной, с затонувшими
кувшинками. Ребята развели костер, и, когда затрещал он,
разбрасывая искры, все облегченно заговорили и заулыбались,
точно огонь высветил этот задумчивый осенний день из сумрака
недавнего прошлого. Девочки принялись возиться с едой, а Вика,
присев у корзины, надолго задумалась. Потом вдруг поднялась,
оглянулась на Ландыса:
— Ты очень занят?
— Я? Нет, что ты! У нас Артем главный по кострам.
— Хочешь, я покажу тебе одно место?
Пошла вдоль берега, а Жорка шел сзади, не решаясь
заговорить. Остановились над крутым песчаным обрывом; куст
шиповника навис над ним, уронив унизанные красными ягодами
плети.
— Я любила читать здесь.
Села. опустив ноги в обрыв. Жорка постоял, отошел к
шиповнику, стал обрывать ягоды.
— Не надо. Пусть висят, красиво. Их потом птицы склюют.
— Склюют,-- согласился Ландыс. Посмотрел на сорванные
ягоды, хотел выбросить, но, подумав, спрятал в карман.
— Сядь. Рядом сядь, что ты за спиной бродишь? Жорка
поспешно сел, и они опять надолго замолчали. Он изредка
поглядывал на нее, хотел пересесть поближе, но так и не
решился.
— Ландыш,-- вдруг тихо сказал Вика.-- Ты любишь меня,
Ландыш?
Так и спросила: "Любишь?" Не "Я нравлюсь тебе?", как было
принято спрашивать, а — "Ты любишь меня?". Как взрослая.
Жорка глубоко вздохнул, шевельнул губами и кивнул, глядя
строго перед собой: теперь он боялся смотреть в ее сторону.
— Ты долго будешь любить меня? Ландыс хотел сказать, что
всю жизнь, но опять не смог и опять кивнул. А потом добавил:
— Очень.
Голос у пего был хриплый, да и губы что-то плохо
слушались.
— Спасибо тебе. Поцелуй меня, Ландыш. Он торопливо
перебрался поближе, склонился, прижался губами к ее щеке и
замер.
— И обними. Пожалуйста, обними меня покрепче. Но Жорка не
умел ни целоваться, ни обниматься: юность — всегда борьба
желаний со страхом, и страх был пока непреодолим ни для него,
ни для Вики. Он сграбастал ее двумя руками — неуклюже, за
плечи,-- прижал, осторожно целуя что подвертывалось: то щеку,
то случайную прядку, то маленькое ухо. Вика приникла к нему,
по-прежнему глядя вдаль, за речку, и так они сидели, пока
издали не закричал Валька:
— Вика, Жорка, где вы там? Кушать подано! Ели докторский
хлеб с молоком, пекли картошку, что принес предусмотрительный
Артем, пили ситро: на каждого досталось по бутылке. Потом пели
песни, беспричинно смеялись. Пашка ходил на руках, а Артем и
Валька прыгали через костер. И Вика пела и смеялась, а Жорка
все время ловил ее взгляд. Она улыбалась ему, но больше к
обрыву не позвала.
Вернулись в темноте и поэтому прощались торопливо, уже на
вокзале.
— Завтра понедельник,-- со значением сказала Искра.
— Я знаю,-- кивнула Вика.
Они держали друг друга за руки и, как всегда, не решались
поцеловаться.
— Может быть, я не приду на уроки,-- помолчав, произнесла
Вика.-- Но ты не волнуйся, все будет как надо.
— Значит, на собрании ты будешь?
Искре очень не хотелось уточнять, хотелось избежать
упоминания о завтрашнем собрании, но Вика, как ей показалось,
что-то недоговаривала. Пришлось проявить характер и спросить в
лоб.
— Да, да, конечно.
— Вика, ждем! — крикнула Лена. Они с Пашкой стояли
поодаль.
Вика еще раз крепко сжала руку Искры и ушла, не
оглянувшись. А Искре вдруг очень захотелось, чтобы Вика
оглянулась, и она долго смотрела ей вслед.
У дома ее опять ждал Сашка Стамескин.
— Значит, не взяли меня,-- с обидой констатировал
он.--Лишний я в вашей компании.
— Да, лишний,-- сухо подтвердила Искра.-- Нас приглашала
Вика.
— Ну и что? Лес не Вике принадлежит.
Что-то разладилось у них после того разговора у подъезда.
Искре было не по себе от этого разлада, она много думала о нем,
но, думая, не могла забыть Сашкиных слов, что устраивал его на
завод сам Люберецкий. И в этих словах ей чудилась какая-то
трусливая интонация.
— Тебе хотелось поехать с Викой?
— Мне хотелось поехать с тобой! — резко отрубил Сашка.
От этой резкости Искра сразу потеплела: уж очень искренне
звучали слова. Тронула за руку:
— Не сердись, пожалуйста, просто я не подумала вовремя.
Сашка сопел уже по инерции. Он добрел на глазах. Искра
чувствовала это.
— Завтра увидимся?
— Завтра, Саша, никак. Завтра комсомольское собрание.
— Ну не до вечера же!
— А что с Викой после него будет, представляешь?
— Опять Вика?
— Саша, ну нельзя же так,-- вздохнула Искра.-- Ты же
добрый, а сейчас говоришь плохо.
— Ну, ладно,-- недовольно сказал Сашка, помолчав.-- Ну я
вроде не прав. Но послезавтра-то увидимся?
Чем меньше времени оставалось до понедельника, тем все
чаще Искра думала, что будет на собрании. Она пыталась найти
наиболее приемлемую форму выступления Вики, перебирала
варианты, лежа в постели, и, почти засыпая, нашла: "Я осуждаю
его..."
Да, именно так и надо будет подсказать Вике: "Осуждаю".
Нет, она не откажется от отца, она, как честный человек, лишь
осудит его нечестные дела, и все будет хорошо. Все тогда будет
просто замечательно! Искра так обрадовалась, отыскав эту
спасительную формулировку, что на радостях тотчас же уснула.
Вика в школе не появилась. Валентина Андроновна нашла
Искру, предложила срочно сходить к Люберецкой и выяснить...
— Не надо, Валентина Андроновна,-- сказала Искра.-- Вика
придет на собрание, она дала слово. А то, что ее нет на уроках,
это же понятно: ей надо подготовиться к выступлению.
— Опять капризы,--с неудовольствием покачала головой
учительница.-- Прямо беда с вами. Скажи Александрову, чтобы
написал объявление о собрании.
— Зачем объявление? И так все знают.
— Из райкома придет представитель, поскольку это не
простое персональное дело. Не простое, ты понимаешь?
— Я знаю, что оно не простое.
— Вот и скажи Александрову, чтобы написал. И повесил у
входа.
Писать объявление Валька отказался наотрез. Впрочем, Искра
не настаивала, потому что эта идея ей решительно не нравилась.
— Где объявление? — спросила учительница перед последним
уроком.
— Объявления не будет.
— Как не будет? Это что за разговор, Полякова?
— Объявление никто писать не станет,-- упрямо повторила
Искра.-- Мы считаем...
— Они считают!-- язвительно перебила Валентина
Андроновна.-- Нет, слышите, они уже считают! Немедленно пришли
Александрова. Слышишь?
— Валентина Андроновна, не надо никакого объявления,--
как можно спокойнее сказала Искра.-- Не надо, мы просим вас. Не
надо.
Учительница молча смотрела на Искру. То ли на нее повлиял
спокойный тон, то ли упрямство 9 "Б", то ли она сама кое-что
сообразила, но крика не последовало. Предупредила только:
— Пеняй на себя, Полякова.
Кончился последний урок, класс пошумел, попрятал учебники
и остался, поскольку был целиком комсомольским. А чуть позже
вошла Валентина Андроновна с молодым представителем райкома.
— Где Люберецкая?
— Еще не пришла,-- сказала Зина: ее поднесло не вовремя,
как всегда.
— Так я и знала! — чуть ли не с торжеством отметила
учительница.-- Коваленко, беги сейчас же за ней и тащи силой!
Может, начнем пока?
Последний вопрос относился уже к представителю.
— Придется обождать.-- Он сел за пустую парту. Парту Зины
и Вики, но Зина уже убежала, а Вика еще не пришла.
— Нет, вы уж, пожалуйста, за стол.
— Мне и здесь удобно,-- сказал представитель.-- Народ
кругом.
Он улыбнулся, но народ сегодня безмолвствовал. Валентина
Андроновна и это отметила: она все отмечала. Прошла к столу,
привычно окинула взглядом класс.
— У нас есть время поговорить и поразмыслить, и, может
быть, то, что Люберецкая оказалась жалким трусом, даже хорошо.
По крайней мере, это снимает с нее тот ореол мученичества,
который ей усиленно пытаются прилепить плохие друзья и плохие
подруги.
Она в упор посмотрела на Искру, а Искра опустила голову.
Опустила виновато, потому что четко определила свою вину,
доверчивость и неопытность, и ей было сейчас очень стыдно.
— Да, да, плохие друзья и плохие подруги! — с торжеством
повторила учительница: пришел ее час.-- Хороший друг, верный
товарищ всегда говорит правду, как бы горька она ни была. Не
жалеть надо — жалость обманчива и слезлива,-- а всегда
оставаться принципиальным человеком. Всегда! — Она сделала
паузу, привычно ловя шум класса, но шума не было. Класс не
высказывал ни одобрения, ни возмущения — класс сегодня упорно
безмолвствовал.-- С этих принципиальных позиций мы и будем
разбирать персональное дело Люберецкой. Но, разбирая ее, мы не
можем забывать о зверском избиении комсомольца и общественника
Юрия Дегтярева. Мы не должны забывать и об увлечении чуждой нам
поэзией некоторых чересчур восторженных поклонниц литературы.
Мы не должны забывать о разлагающем влиянии вредной,
либеральной, то есть буржуазной, демократии. Далекие от
педагогики элементы стремятся всеми силами проникнуть в нашу
систему воспитания, сбить с толку отдельных легковерных
учеников, а то и навязать свою гнилую точку зрения.
Класс загудел, когда Валентина Андроновна этого не
ожидала. Он молчал, когда она говорила о Люберецкой, молчал,
когда намекнула на Шефера и слегка проехалась по Искре
Поляковой. Но при первом же намеке на директора класс
возроптал. Он гудел возмущенно и несогласно, не желая слушать,
и Валентина Андроноана прибегла к последнему средству:
— Тихо! Тихо, я сказала!
Замолчали. Но замолчали, спрятав несогласие, а не отбросив
его. Валентине Андроновне сегодня и этого было достаточно.
— Вопрос о бывшем директоре школы решается сейчас...
— О бывшем? — громко перебил Остапчук.
— Да, о бывшем! — резко повторила Валентина
Андроновна.-- Ромахин освобожден от этой должности и...
— Минуточку,-- смущаясь, вмешался райкомовский
представитель.-- Зачем же так категорически? Николай
Григорьевич пока не освобожден, вопрос пока не решен, и давайте
пока воздержимся.
— Возможно, я не права с формальной стороны. Однако я,
как честный педагог...
Ей стало неуютно, и нотка торжества исчезла из ее тона.
Она уже оправдывалась, а не вещала, и класс заулыбался.
Заулыбался презрительно и непримиримо.
— Прекратите смех! — крикнула Валентина Андроновна, уже
не в силах ни воздействовать на класс, ни владеть собой.--Да, я
форсирую события, но я свято убеждена в том, что...
Распахнулась дверь, и в класс влетела Зина Коваленко.
Задыхалась--видно, бежала всю дорогу,--затворила за собой
дверь, привалилась к ней спиной, широко раскрытыми глазами
медленно обвела класс.
— А Люберецкая? — спросила Валентина Андроновна.-- Ну,
что ты молчишь? Я спрашиваю: где Люберецкая?
— В морге,--тихо сказала Зина, сползла спиной по двери и
села на пол.
Глава восьмая
В дни, что оставались до похорон, никто из их компании в
школе не появлялся. Иногда — чаще к большой перемене --
забегал Валька, а Ландыс вообще куда-то пропал, не ночевал
дома, не показывался у Шеферов. Артем с Пашкой долго искали его
по всему городу, нашли, но ни родителям, ни ребятам ничего
объяснять не стали. Они почти не разговаривали в эти дни, даже
Зина примолкла.
Следствие уложилось в сутки — Вика оставила записку: "В
смерти моей прошу никого не винить. Я поступаю сознательно и
добровольно". Следователь показал эту записку Искре. Искра
долго читала ее, смахнула слезы.
— Что она сделала с собой?
— Снотворное,-- сказал следователь, вновь подшивая
записку в "Дело".--Много было снотворного в доме, а она-- одна.
— Ей было... больно?
— Она просто уснула, да поздно спохватились. Тетя ее
аккурат в этот день приехала, видит, девочка спит, ну и не
стала будить.
— Не стала будить...
Следователь не обратил внимания на вздох. Полистал бумаги
— тощая папочка была, писать-то нечего,-- спросил не глядя:
— Слушай, Искра, ты же с ней все дни вместе — вот тут
твои показания. Как же ты не заметила?
— Что надо было заметить?
— Ну, может, обидел ее кто, может, жаловалась, может, что
говорила. Припомни.
— Ничего она особенного не говорила, ни на кого не
жаловалась и никого не обвиняла.
— Это мы знаем. Я насчет обид. Ну, понимаешь, гак,
по-девичьи.
— Ничего не было, все спокойно. В Сосновку накануне
ездили...-- Искра впервые подняла глаза, спросила с трудом: --
А хоронить? Когда будут хоронить?
— Это ты у родственников спроси.-- Следователь дописал
страничку, подал ей.-- Прочитай и распишись. Тут. "Дело" я
закрываю за отсутствием состава преступления. Чистое
самоубийство на нервной почве.
Искра пыталась сосредоточиться, но не понимала, что
читает, и подписала не дочитав. Встала, пробормотала "до
свидания", пошла.
— А насчет похорон ты у родственников узнай,-- повторил
следователь.
— Нет у нее родственников,-- машинально сказала она.
думая в тот момент, что во всем виноват Люберецкий и что было
бы справедливо, если б он немедленно узнал, как погубил
собственную дочь.
— Я же говорю, тетка приехала. На улице ждали Лена и
Зина: их тоже вызывали, но допросили раньше Искры. Они стали
рядом, ни о чем не спрашивая.
— Пошли,-- сказала Искра, подумав.
— Куда?
— Тетя ее приехала,-- Искре было трудно выговорить имя
"Вика", и она бессознательно заменяла его местоимениями.--
Следователь сказал, что насчет похорон надо у родственников
узнать.
Зина тяжело вздохнула. Шли молча, и чем ближе подходили к
знакомому дому, тем все короче становились шаги. А перед
подъездом затоптались, нерешительно переглядываясь.
— Ох, трудно-то как!-- еще раз вздохнула Зиночка.
— Надо,-- сказала Искра.
— Надо,-- эхом повторила Лена.-- Это в детстве — "хочу
— не хочу", а теперь — "надо или не надо". Кончилось наше
детство, Зинаида.
— Кончилось,-- грустно покивала Зина.
Они еще раз глянули друг на друга, и первой к дверям пошла
Искра. Ей тоже было трудно, тоже не хотелось сюда входить, но
она лучше всех была подготовлена к подчинению короткому, как
удар, слову "надо".
И опять никто не отозвался на звонок, никто не шевельнулся
там, в наглухо зашторенной, дважды опустевшей квартире. Только
на этот раз Искра не стала оглядываться в поисках поддержки, а
толкнула дверь и вошла. Могильная тишина стояла в квартире.
Тускло светилось в полумраке старинное зеркало, и Зина впервые
посмотрела в него равнодушно.
— Есть здесь кто-нибудь? — громко спросила Искра. Никто
не отозвался. Девочки переглянулись.
— Нет никого.
— Этого не может быть...
Искра осторожно заглянула в столовую: там было пусто.
Пусто было на кухне и в спальне отца: остались опечатанный
кабинет и комната Вики, перед которой Искра замерла в
нерешительности.
— Ну чего ты боишься? — вдруг злым шепотом спросила
Лена.-- Ну давай я войду.
И отпрянула: на кровати лежала женщина. Лежала на спине,
странно вытянув торчащие из-под платья прямые, как палки, ноги.
Неподвижные руки ее крепко прижимали к груди фотографию Вики:
они хорошо знали эту окантованную фотографию.
— Мертвая...--беззвучно ахнула Зина.
— Дышит, кажется,-- неуверенно сказала Лена. Искра
подошла, заглянула в остановившиеся, бессмысленные глаза.
— Послушайте...-- Она запоздало вспомнила, что не знает,
как зовут тетю Вики.--Товарищ Люберецкая...
— Мертвая, да? — в ужасе шептала сзади Зина.-- Мертвая?
— Товарищ Люберецкая, мы подруги Вики. Чуть дрогнули
замершие веки. Искра собрала все мужество, тронула женщину за
руку.
— Послушайте, мы подруги Вики, мы учимся в одном... Она
замолчала: "учимся?". Нет, "учились": теперь надо говорить в
прошлом времени. Все в прошлом, ибо это прошлое прочно вошло в
их настоящее.
— Мы учились вместе с первого класса...
Нет, ее не слышали. Не слышали, хотя она говорила громко и
четко, заставляя себя все время глядеть в остановившиеся
зрачки.
— Ну что? — нетерпеливо спросила Лена.
— Звони в "скорую".
Пока Лена дозвонилась, пока приехала "скорая помощь", они
пытались своими средствами привести женщину в чувство. Брызгали
на нее водой, подносили нашатырный спирт, терли виски. Все было
тщетно: женщина по-прежнему не шевелилась, ничего не слышала и
лежала, вытянувшись, как доска. Впрочем, врачи "скорой" тоже
ничего не добились. Сделали укол, взвалили на носилки и унесли,
так и не сумев вынуть из рук портрет Вики. Хлопнули дверцы
машины, взревел и затих вдали мотор, и девочки остались одни в
огромной вымершей квартире.
— Как в склепе,-- уточнила Зина.
— Что же нам делать? — вздохнула Лена.-- Может, в
милицию?
— В милицию? — переспросила Искра.-- Конечно, можно и в
милицию: пусть Вику хоронят как бродяжку. Пусть хоронят, а мы
пойдем в школу. Будем учиться, шить себе новые платья и читать
стихи о благородстве.
— Но я же не о том, Искра, не о том, ты меня не поняла!
— Можно и в милицию,-- не слушая, жестко продолжала
Искра.-- Можно...
— Только что мы будем говорить своим детям? — вдруг
очень серьезно спросила Зина.-- Чему мы научим их тогда?
— Да, что мы будем говорить своим детям? — как эхо,
повторила Искра.-- Прежде чем воспитывать, надо воспитать себя.
— Я дура, девочки,-- с искренним отчаянием призналась
Лена.-- Я дура и трусиха ужасная. Я сказала так потому, что не
знаю, что нам теперь делать.
— Все мы дуры,-- вздохнула Зина.-- Только умнеть
начинаем.
— Наверное, все знает мама Артема.-- Искра приняла
решение и яростно тряхнула волосами.-- Она старенькая, и ей
наверняка приходилось... Приходилось хоронить. Зина, найди
ключи от квартиры... Мы запрем ее и пойдем к маме Артема и... И
я знаю только одно: Вику должны хоронить мы. Мы!
Мама Артема молча выслушала, что произошло в доме
Люберецких, горестно покачала седой головой:
— Вы правильно рассудили, девочки, это ваша ноша. Мы
говорили с Мироном и знали, что так оно и будет.
Искра не очень поняла, что имела в виду мама Артема, но ей
сейчас было не до того. Ее пугало то, что ожидалось впереди:
Вика, которую надо было где-то получать, куда-то класть,
как-то везти. Она никогда не была на похоронах, не знала, как
это делается, и потому думала только об этим.
— Мирон, ты пойдешь с девочками,--объявила мама.
— Завтра в девять, девочки,-- сказал отец Артема.-- Утром
я схожу на завод и отпрошусь.
Эти дни Искра жила, не замечая ни времени, ни окружающих.
Не могла ни читать, ни заниматься, и, если оказывалась без
дела, бесцельно слонялась по комнате.
— Пора брать себя в руки. Искра,-- сказала мать, наблюдая
за нею.
— Конечно,-- тут же бесцветно согласилась Искра. Она не
оглянулась, и мать, украдкой вздохнув, с неудовольствием
покачала головой.
— В жизни будет много трагедий. Я знаю, что первая --
всегда самая страшная, но надо готовиться жить, а не
тренироваться страдать.
— Может быть, следует тренироваться жить?
— Не язви, я говорю серьезно. И пытаюсь понять тебя.
— Я очень загадочная?
— Искра!
— У меня имя — как выстрел,--горько усмехнулась дочь.--
Прости мама, я больше не перебью.
Но мать уже была сбита неожиданными и так не похожими на
Искру выпадами. Сдержалась, судорожным усилием заглушив волну
раздражения, дважды прикурила горящую папиросу.
— Самоубийство — признак слабости, это известно тебе?
Поэтому человечество исстари не уважает самоубийц.
— Даже Маяковского?
— Прекратить!
Мать по-мужски, с силой ударила кулаком по столу.
Пепельница, пачка папирос, спички — все полетело на пол. Искра
подняла, принесла веник, убрала пепел и окурок. Мать молчала.
— Прости, мама.
— Сядь. Ты, конечно, пойдешь на похороны и... и это
правильно. Друзьям надо отдавать последний долг. Но я
категорически запрещаю устраивать панихиду. Ты слышишь?
Категорически!
— Я не очень понимаю, что такое панихида в данном случае.
Вика успела умереть комсомолкой, при чем же здесь панихида?
— Искра, мы не хороним самоубийц за оградой кладбища, как
это делали в старину. Но мы не поощряем слабовольных и
слабонервных. Вот почему я настоятельно прошу... нет, требую,
чтобы никаких речей и тому подобного. Или ты даешь мне слово,
или я запру тебя в комнате и не пущу на похороны.
— Неужели ты сможешь сделать это, мама? — тихо спросила
Искра.
— Да.--Мать твердо посмотрела ей в глаза.--Да. потому что
мне небезразлично твое будущее.
— Мое будущее! — горько усмехнулась дочь.-- Ах, мама,
мама! Не ты ли учила меня, что лучшее будущее--это чистая
совесть?
— Совесть перед обществом, а не...
Мать вдруг запнулась. Искра молча смотрела на нее, молча
ждала, как закончится фраза, но пауза затягивалась. Мать
потушила папиросу, обняла дочь, крепко прижала к груди.
— Ты единственное, что есть у меня, доченька.
Единственное. Я плохая мать, но даже плохие матери мечтают о
том, чтобы их дети были счастливы. Оставим этот разговор: ты
умница, ты все поняла и... И иди спать. Иди, завтра у тебя
очень тяжелый день.
Завтрашнего дня Искра боялась настолько, что долго не
могла уснуть. Боялась не самих похорон: отец Артема и Андрей
Иванович Коваленко сделали все, что требовалось, только не
добились машины. Оформили документы, нашли место на кладбище,
договорились обо всем, но машины так и не дали...
— Ладно,-- сказал Артем.-- Мы на руках ее понесем.
— Далеко,-- вздохнула мама.
— Ничего. Нас много.
Нет, Искра боялась не самих похорон: она боялась первого
свидания со смертью. Боялась мгновения, когда увидит мертвую
Вику, боялась, что не выдержит этого, что упадет или — еще
ужаснее — разрыдается. Разрыдается до крика, до воя, потому
что этот крик, этот звериный вой глухо ворочался в ней все эти
дни.
Утром за нею зашли Зиночка, Лена и Роза.
— Так надо, мама сказала,-- строго пояснила Роза.-- Вы
девчонки еще сопливые, а там женщина нужна.
— Спасибо, Роза,-- с облегчением вздохнула Искра.-- Вот
ты и командуй.
— К мим пошли. Ключи у тебя? Ну, к Люберецким, чего ты на
меня смотришь? Надо же белье взять, платьице понаряднее.
— Да, да.--Искра отдала ключи.--Знаешь, я об этом и не
подумала.
— Я же говорю, здесь женщина нужна.
— У нее розовое есть,-- сказала Зина.-- Очень красивое
платьице, я всегда завидовала.
Роза и девочки ушли к Люберецким. Искра побежала в школу:
ее тревожило, что народу будет мало, а гроб придется нести от
центра до окраины, и у ребят не хватит сил. Она собиралась
поговорить с Николаем Григорьевичем, чтобы он разрешил пойти на
похороны всему их классу, а не только ближайшим друзьям:
несмотря на многозначительные слова Валентины Андроновны на том
памятном собрании, никто пока директора от должности не
освобождал. Уроки к тому времени должны были бы начаться, но во
дворе школы народу было — не пробиться. Младшие бегали, орали,
визжали, толкали девчонок; старшие стояли н
...Закладка в соц.сетях
