Жанр: Драма
Повести
... — "Остров сокровищ"! — объявил Артем.-- Я его уже
смотрел и могу рассказать, если Матвей спросит.
Матвей был ненамного старше Артема и снисходил до
расспросов. Старший, Яков, до этого не унижался и звал Артема
Шпендиком.
— Шпендик, тащи молоток! Не видишь, в кухонном столе
гвоздь вылез, мама может оцарапаться. И мама в таких случаях
говорила:
— Не надо мне никакого богатства, а дайте мне хороших
детей.
На другой день Артем надел праздничную курточку, взял
цветы и отправился к Розе. До нее было пять трамвайных
остановок, но Артем сесть в трамвай не решился, опасаясь помять
букет, и всю дорогу нес его перед собой, как свечку. И поэтому
опоздал: в красном уголке общежития за разнокалиберными столами
уже полно набилось чрезвычайно шумной молодежи. Оглушенный
смехом и криками, Артем затоптался у входа, пытаясь за горами
винегретов разглядеть Розу.
— Тимка пришел! Ребята, передайте сюда моего братишку!
Артем не успел опомниться, как его схватили, подняли, в полном
соответствии с просьбой пронесли вдоль столов и поставили на
ноги рядом с Розой.
— Принимай подарок, Роза!
И тут только Артем увидел, что по обе стороны жениха и
невесты сидят братья. Роза расцеловала его, а Яков пробурчал
одобрительно:
— Молодец, Шпендик. Гляди, отцу не проболтайся. Роза
прибегала по утрам, и Артем видел ее редко. А вот Петьку часто,
потому что Петька заходил на их водопроводные канавы, учил
Артема газовой сварке, и за лето они подружились. Петька все
мог и все умел, и с ним Артему было проще, чем с братьями. Но
это было летом. А к сентябрю Артем получил расчет и принес
деньги маме.
— Вот.-- Он выложил на стол все бумажки и всю мелочь.
— Для трудовых денег нужен хороший кошелек,--сказала мама
и достала специально к этому событию купленный кошелек.--
Положи в него свои деньги и сходи з магазин вместе с Розочкой и
Петром.
— Нет, мам. Это тебе. Для хозяйства.
— У тебя будет костюм, а у меня будет удовольствие. Ты
думаешь, это мало: иметь удовольствие от костюма, который сын
купил на собственные деньги?
Артем для порядка поспорил, а потом положил заработок в
кошелек и наутро отправился к молодым. Но в общежитии был один
Петр: Роза ушла в техникум.
— Костюм — это вещь,-- одобрил идею Петр.-- Я знаю,
какой надо: мосторговский. Или ленинградский. А еще бывает на
одной пуговице, спортивный покрой называется. А может, ты на
заказ хочешь? Купим материал бостон...
— А мне и в куртке хорошо,-- сказал Артем.-- Мне, это,
шестнадцать. Дата?
— Дата,-- кивнул Петр.-- Хочешь, чтоб к дате?
— Хочу, это...--Артем солидно помолчал.-- Отметить хочу.
— Ага,-- сообразил Петр.-- Значит, вместо костюма?
— Вместо. А про деньги скажу, что потерял. Или стащили.
— Вот это не пойдет,-- серьезно сказал Петр.-- Это просто
никак не годится: первая получка — и вранье? Получается, с
вранья жизнь начинаешь, братишка. Так получается? Это
во-первых. А во-вторых, мать с отцом зачем обижать? Они тоже
порадоваться должны на твое рождение. Так или не так?
— Вроде так. Только, это, а ты с Розой?
— Мы тебя отдельно поздравим,-- улыбнулся Петр.-- А
сейчас крой к маме и скажи, что меняешь костюм на день
рождения.
Мама согласилась сразу, отец, поворчав, тоже, и Артем
вместо магазинов, которые очень не любил, помчался к
закадычному другу Жорке — советоваться, кого приглашать на
первый в жизни званый вечер.
У Жорки Ландыса было два дела, которыми он занимался с
удовольствием: коньки и марки, причем коньки были увлечением, а
марки--страстью. Он разыскивал их в бабушкиных сундуках, до
унижения клянчил у знакомых, выменивал, покупал, а порой и
крал, не в силах устоять перед соблазном. Он первым в классе
вступил в МОПР, лично писал письма в Германию, потом в Испанию,
а затем в Китай, хищно отклеивал марки и тут же сочинял новые
послания. Эта активность закрепила за ним славу человека
делового и оборотистого, и Артем шел к нему советоваться.
— Нужен список,-- сказал Жорка.-- Не весь же класс звать.
Артем был согласен и на весь, лишь бы пришла она. Жорка
достал бумагу и приступил к обсуждению.
— Ты, я, Валька Александров, Пашка Остапчук... С мужской
половиной они покончили быстро. Затем Жорка отложил ручку и
выбрался из-за стола:
— Девчонок пиши сам.
— Нет, нет, зачем это? — Артем испугался.-- У тебя
почерк лучше.
— Это точно,-- с удовольствием отметил Ландыс.-- Знаешь,
куда я письмо накатал? В Лигу Наций насчет детского вопроса.
Может, ответят? Представляешь, марочка придет!
— Вот и давай,-- сказал Артем.-- С кого начнем?
— Задача!--рассмеялся Жорка.--Лучше скажи, кого
записывать, кроме Зинки Коваленко.
— Искру.-- Артем сосредоточенно хмурился.-- Ну, кого еще?
Еще Лену Бокову, она с Пашкой дружит. Еще...
— Еще Сашку Стамескина,-- перебил Жорка.-- Из-за него
Искра надуется, а без Искры...
— Без Искры нельзя,-- вздохнул Артем.
Оба не любили Сашку: он был из другой компании, с которой
не раз случались серьезные столкновения. Но без Сашки могла не
пойти Искра, а это почти наверняка исключало присутствие
Зиночки.
— Пиши Стамескина,-- махнул рукой Артем.-- Он теперь
рабочий класс, может, не так задается.
— И Вику Люберецкую,-- твердо сказал Жорка. Артем
улыбнулся. Вика давно уже была Жоркиной мечтой. Голубой, как
ответ из Лиги Наций.
День рождения решено было отмечать в третье воскресенье
сентября. Они еще не совсем привыкли к слову "воскресенье" и
написали "в третий общевыходной", но почта сработала быстрее,
чем рассчитывал Артем: в среду к нему подошла Искра и строго
спросила:
— Эта открытка не розыгрыш?
— Ну, зачем? — Артем недовольно засопел.-- Я, это...
Шестнадцать лет.
— А почему не твой почерк? — допытывалась дотошная
Искра.
— Жорка писал. Я — как курица лапой, сама знаешь.
— У нашей Искры недоверчивость прокурора сочетается с
прозорливостью Шерлока Холмса,-- громко сказала Вика.--
Спасибо, Артем, я обязательно приду.
Артема немного беспокоило, как поведут себя братья в их
школьной компании, но оказалось, что как раз в этот день и у
Якова и у Матвея возникли неотложные дела. Они утром поздравили
младшего и отбыли за час до прихода гостей, предварительно
перетащив в одну комнату все столы, стулья и скамейки.
— К одиннадцати вернемся. Счастливо гулять, Шпендик!
Братья ушли, а мать и отец остались. Они сидели во главе стола:
мама наливала девочкам ситро и угощала их пирогами. Мальчики
пили мамину наливку, а отец водку. Он выпил две рюмки и ушел, и
осталась одна мама, но осталась так, что всем казалось, будто
она тоже ушла.
— Мировые у тебя старики,-- сказал Валька Александров, на
редкость общительный парень, очень не любивший ссор и быстро
наловчившийся улаживать конфликты.--У меня только и слышишь:
"Валька, ты что там делаешь?"
— За тобой, Эдисон, глаз нужен,-- улыбнулся лучший
спортсмен школы Пашка Остапчук.--А то ты такое изобретешь...
Вальку прозвали Эдисоном за тихую страсть к
усовершенствованию. Он изобретал вечные перья, велосипеды на
четырех колесах и примус, который можно было бы накачивать
ногой. Последнее открытие вызвало небольшой домашний пожар, и
Валин отец пришел в школу просить, чтобы дирекция пресекла
изобретательскую деятельность сына.
— Эдисон кого-нибудь спалит!
— А я считаю, что человеку нельзя связывать крылья,--
ораторствовала Искра.-- Если человек хочет изобрести полезную
для страны вещь, ему необходимо помочь. А смеяться над ним
просто глупо!
— Глупо по всякому поводу выступать с трибуны,-- сказала
Вика, и опять ее услышали, несмотря на смех, разговоры и шум.
— Нет, это не глупо! — звонко объявила Искра.-- Глупо
считать себя выше всех только потому, что...
— Девочки, девочки, я фокус знаю! — закричал миролюбивый
изобретатель.
— Ну, договаривай,-- улыбалась Вика.-- Так почему же?
Искра хотела выложить все про духи, белье, шубки и служебную
машину, которая сегодня в десять должна была заехать за Викой.
Хотела, но не решилась, потому что дело касалось некоторых
девичьих тайн. И проклинала себя за слабость.
— Потому что у меня папа крупнейший руководитель? Ну и
что же здесь плохого? Мне нечего стыдиться своего папы...
— Артемон! — вдруг отчаянно крикнула Зиночка: ей до боли
стало жалко безотцовщину Искру.-- Налей мне ситро, Артемон...
Все хохотали долго и весело, как можно хохотать только в
детстве. И Зиночка хохотала громче всех, неожиданно назвав
Артема именем верного пуделя, а Сашка Стамескин даже хрюкнул от
восторга, и это дало новый повод для смеха. А когда отсмеялись,
разговор изменился. Жорка Ландыс начал рассказывать про письмо
в Лигу Наций и при этом так смотрел на Вику, что все стали
улыбаться. А потом Искра, пошептавшись с Леной Боковой,
предложила играть в шарады, и они долго играли в шарады, и это
тоже было весело. А потом громко пели песни про Каховку, про
Орленка и про своего сверстника, которого шлепнули в Иркутске.
И когда пели, Зина пробралась к Артему и виновато сказала:
— Ты прости, пожалуйста, что я назвала тебя Артемоном. Я
вдруг назвала, понимаешь? Я не придумывала, а — вдруг. Как
выскочило.
— Ничего,-- Артем боялся на нее смотреть, потому что она
была очень близко, а смотреть хотелось, и он все время вертел
глазами.
— Ты правда не обижаешься?
— Правда. Даже, это... Хорошо, словом.
— Что хорошо?
— Ну, это. Артемон этот.
— А... А почему хорошо?
— Не знаю.-- Артем скопил все мужество, отчаянно заглянул
в Зиночкины блестящие глазки, почувствовал вдруг жар во всем
теле и выложил: — Потому что ты, понимаешь? Тебе можно.
— Спасибо,-- медленно сказала Зина, и глаза ее
заулыбались Артему особой, незнакомой ему улыбкой.-- Я иногда
буду называть тебя Артемоном. Только редко, чтобы ты не скоро
привык.
И отошла как ни в чем не бывало. И ничего ни в ней, ни в
других не изменилось, но на Артема вдруг обрушился приступ
небывалой энергии. Он пел громче и старательнее всех, он
заводил старенький патефон, что принес Пашка Остапчук, он даже
порывался танцевать — но не с Зиной, нет! — с Искрой, оттопал
ей ноги и оставил это занятие. Мама следила за ним и улыбалась
так, как улыбаются все мамы, открывая в своих детях что-то
новое: неожиданное и немного взрослое. А когда все разошлись и
Артем помогал ей убирать со стола, сказала:
— У тебя очень хорошие друзья, мальчик мой. У тебя
замечательные друзья, но знаешь, кто мне понравился больше
всех?
Мне больше всех понравилась Зиночка Коваленко. Мне
кажется, она очень хорошая девочка.
— Правда, мам? — расцвел Артем.
И это был самый лучший подарок, который Артем получил ко
дню своего рождения. Мама знала, что ему подарить.
Но это было уже поздно вечером, когда черная "эмка" увезла
Вику, а остальные весело пошли на трамвай. И громко пели в
пустом вагоне, а когда кому-нибудь надо было сходить, то вместо
"до свидания" уходящий почему-то кричал:
— Физкультпривет!
И все хором отвечали:
— Привет! Привет! Привет!
Но и это было потом, а тогда танцевали. Собственно
танцевали только Лена с Пашкой да Зиночка с Искрой. Остальные
танцевать стеснялись, а Вика сказала:
— Я танцую или вальс, или вальс-бостон.
Чего-то не хватало — то ли танцующих, то ли пластинок,--
от танцев вскоре отказались и стали читать стихи. Искра читала
своего любимого Багрицкого, Лена--Пушкина, Зиночка-- Светлова,
и даже Артем с напряжением припомнил какие-то четыре строчки из
хрестоматии. А Вика от своей очереди отказалась, но, когда все
закончили, достала из сумочки — у нее была настоящая дамская
сумочка из Парижа — тонкий потрепанный томик.
— Я прочитаю три моих любимых стихотворения одного почти
забытого поэта.
— Забытое — значит, ненужное,-- попытался сострить
Жорка.
— Ты дурак,-- сказала Вика.-- Он забыт совсем по другой
причине.
Она прошла на середину комнаты, раскрыла книжку, строго
посмотрела вокруг и негромко начала:
Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду...
— Это Есенин,-- сказала Искра, когда Вика замолчала.--
Это упадочнический поэт. Он воспевает кабаки, тоску и уныние.
Вика молча усмехнулась, а Зиночка всплеснула руками: это
изумительные стихи, вот и все. И-зу-ми-тель-ны-е!
Искра промолчала, поскольку стихи ей очень понравились и
спорить она не могла. И не хотела. Она точно знала, что стихи
упадочнические, потому что слышала это от мамы, но не понимала,
как могут быть упадочническими такие стихи. Между знанием и
пониманием возникал разлад, и Искра честно пыталась разобраться
в себе самой.
— Тебе понравились стихи? — шепнула она Сашке.
— Ничего я в этом не смыслю, но стихи мировецкие. Знаешь,
там такие строчки... Жалко, не запомнил.
— "Шаганэ, ты моя, Шаганэ..."--задумчиво повторила
Искра.
"Шаганэ, ты моя, Шаганэ..."--вздохнул Сашка. Вика слышала
разговор. Подошла, спросила вдруг:
— Ты умная, Искра?
— Не знаю,--опешила Искра.-- Во всяком случае, не дура.
— Да, ты не дура,--улыбнулась Вика.--Я никому не даю эту
книжку, потому что она папина, но тебе дам. Только читай не
торопясь.
— Спасибо, Вика.-- Искра тоже улыбнулась ей, кажется,
впервые в жизни.-- Верну в собственные руки.
На улице два раза рявкнул автомобильный сигнал, и Вика
стала прощаться. А Искра бережно прижимала к груди зачитанный
сборник стихов упадочнического поэта Сергея Есенина.
Глава третья
Школу построили недавно, и об открытии ее писали в
газетах. Окна были широкими, парты еще не успели изрезать, в
коридорах стояли кадки с фикусами, а на первом этаже
располагался спортзал — редчайшая вещь по тем временам.
— Прекрасный подарок нашей детворе,-- сказал
представитель гороно.-- Значит, так. На первом этаже — первые
и вторые классы; на втором, соответственно, третьи и четвертые
и так далее по возрастающей. Чем старше учащийся, тем более
высокий этаж он занимает.
— Это удивительно точно,-- подтвердила Валентина
Андроновна.-- Даже символично в прекрасном, нашем смысле этого
слова.
Валентина Андроновна преподавала литературу и временно
замещала директора. Ее массивная фигура источала строгость и
целеустремленную готовность следовать самым новейшим
распоряжениям и циркулярам.
Сделали согласно приказу, добавив по своей инициативе
дежурных на лестничных площадках со строгим уговором: никого из
учеников не пускать ни вниз, ни вверх. Школа была прослоена,
как пирог, десятиклассники никогда не видели пятиклашек, а
первогодки вообще никого не видели. Каждый этаж жил жизнью
своего возраста, но зато, правда, никто не катался на перилах.
Кроме дежурных.
Валентина Андроновна полгода исполняла обязанности, а
потом прислали нового директора. Он носил широченные галифе,
мягкие шевровые сапоги "шимми" и суконную гимнастерку с
огромными накладными карманами, был по-кавалерийски шумлив,
любил громко хохотать и чихать на всю школу.
— Кадетский корпус,--заявил он, ознакомившись с
символической школьной структурой.
— Распоряжение гороно,-- со значением сказала Валентина
Андроновна.
— Жить надо не распоряжениями, а идеями. А какая наша
основная идея? Наша основная идея — воспитать гражданина
новой, социалистической Родины. Поэтому всякие распоряжения
похерим и сделаем таким макаром.
Он немного подумал и написал первый приказ:
"1-й этаж. Первый и шестой классы.
2-й этаж. Второй, седьмой и восьмой.
3-й этаж. Третий и девятый.
4-й этаж. Четвертый, пятый и десятый.
— Вот,--сказал он, полюбовавшись на раскладку.--Все
перемешаются, и начнется дружба. Где главные бузотеры? В
четвертом и пятом: теперь на глазах у старших, значит, те будут
приглядывать. И никаких дежурных, пусть шуруют по всем этажам.
Ребенок — существо стихийно-вольное, и нечего зря решетки
устанавливать. Это во-первых. Во-вторых, у нас девочки растут,
а зеркало — одно на всю школу, да и то в учительской. Завтра
же во всех девчоночьих уборных повесить хорошие зеркала.
Слышишь, Михеич? Купить и повесить.
— Кокоток растить будем? — ядовито улыбнулась Валентина
Андроновна.
— Не кокоток, а женщин. Впрочем, вы не знаете, что это
такое.
Валентина Андроновна проглотила обиду, но письмо все же
написала. Куда следует. Но там на это письмо не обратили
никакого внимания, то ли приглядывались к новому директору, то
ли у этого директора были защитники посильнее. Классы
перемешали, дежурных ликвидировали, зеркала повесили, чем и
привели девочек в состояние постоянно действующего ажиотажа.
Появились новые бантики и новые челки, на переменах школа
победно ревела сотнями глоток, и директор был очень доволен.
— Жизнь бушует!
— Страсти преждевременно будим,-- поджимала губы
Валентина Андроновна.
— Страсти — это прекрасно. Хуже нет бесстрастного
человека. И поэтому надо петь!
Специальных уроков пения в школе не было из-за отсутствия
педагогов, и директор решил вопрос волюнтаристски: отдал приказ
об обязательном совместном пении три раза в неделю.
Старшеклассников звали в спортзал, директор брал в руки личный
баян и отстукивал ритм ногой.
Мы красные кавалеристы, И про нас
Был ими и к и речистые Ведут рассказ...
Эти спевки Искра очень любила. У нее не было ни голоса, ни
слуха, но она старалась громко и четко произносить слова, от
которых по спине пробегали мурашки:
Мы беззаветные герои все...
А вообще-то директор преподавал географию, но своеобразно,
как и все, что делал. Он не любил установок, а тем
паче--указаний и учил не столько по программе, сколько по
совести большевика и бывшего конармейца.
— Что ты мне все по Гангу указкой лазаешь? Плавать
придется, как-нибудь разберешься в притоках, а не придется, так
и не надо. Ты нам, голуба, лучше расскажи, как там народ
бедствует, как английский империализм измывается над трудящимся
людом. Вот о чем надо помнить всю жизнь!
Это когда дело касалось стран чужих. А когда своей,
директор рассказывал совсем уж вещи непривычные.
— Берем Сальские степи.-- Он аккуратно обрисовывал степи
на карте.-- Что характерно? А то характерно, что воды мало, и
если случится вам летом там быть, то поите коня с утра обильно,
чтоб аж до вечера ему хватило. И наш конь тут не годится, надо
на местную породу пересаживаться, они привычнее.
Может, за эти рассказы, может, за демократизм и простоту,
может, за шумную человеческую откровенность, а может, и за все
разом любила директора школа. Любила, уважала, но и
побаивалась, ибо директор не терпел наушничанья и, если ловил
лично, действовал сурово. Впрочем, озорство он прощал: не
прощал лишь озорства злонамеренного, а тем более хулиганства.
В восьмом классе парень ударил девочку. Не случайно, и
даже не в ярости, а сознательно, обдуманно и зло. Директор сам
вышел на ее крики, но парень убежал. Передав плачущую жертву
учительницам, директор вызвал из восьмого класса всех ребят и
отдал приказ:
— Найти и доставить. Немедленно. Все. Идите. К концу
занятий парня приволокли в школу. Директор выстроил в спортзале
все старшие классы, поставил в центр доставленного и сказал:
— Я не знаю, кто стоит перед вами. Может, это будущий
преступник, а может, отец семейства и примерный человек. Но
знаю одно: сейчас перед вами стоит не мужчина. Парни и девчата,
запомните это и будьте с ним поосторожнее. С ним нельзя
дружить, потому что он предаст, его нельзя любить, потому что
он подлец, ему нельзя верить, потому что он изменит. И так
будет, пока он не докажет нам, что понял, какую совершил
мерзость, пока не станет настоящим мужчиной. А чтоб ему было
понятно, что такое настоящий мужчина, я ему напомню. Настоящий
мужчина тот, кто любит только двух женщин. Да, двух, что за
смешки! Свою мать и мать своих детей. Настоящий мужчина тот,
кто любит ту страну, в которой он родился. Настоящий мужчина
тот, кто отдаст другу последнюю пайку хлеба, даже если ему
самому суждено умереть от голода. Настоящий мужчина тот, кто
любит и уважает всех людей и ненавидит врагов этих людей. И
надо учиться любить и учиться ненавидеть, и это самые главные
предметы в жизни!
Искра зааплодировала первой. Зааплодировала, потому что
впервые видела и слышала комиссара. И весь зал зааплодировал за
нею.
— Тише, хлопцы, тише! — Директор заулыбался.-- Между
прочим, в строю нельзя в ладоши бить.-- Он повернулся к парню,
усердно изучавшему пол, и в мертвой тишине сказал негромко и
презрительно: — Иди учись. Средний род.
Да, они очень любили своего директора Николая Григорьевича
Ромахина. А вот свою новую классную руководительницу Валентину
Андроновну не просто не любили, а презирали столь дружно и
глубоко, что не затрачивались уже ни на какие иные эмоции.
Разговоров с нею не искали: терпеливо выслушивали, стараясь не
отвечать, а если отвечать все же приходилось, то пользовались
ответами наипростейшими: "да" и "нет". Но Валентина Андроновна
была далеко не глупа, прекрасно знала, как к ней относятся, и,
не найдя путей к умам и душам, начала чуть-чуть, самую малость
заискивать. И это "чуть-чуть" было тотчас же отмечено классом.
— Что-то наша Валендра заюлила? — громко удивился Пашка
Остапчук.
— Льет масло в будущие волны страстей человеческих,-- с
пафосом изрекла Лена Бокова.
— Ворвань она льет, а не масло,-- проворчал просвещенный
филателист Жорка Ландыс.-- Откуда у такой задрыги масло?
— Прекрати,-- строго сказала Искра.-- О старших так не
говорят, и я не люблю слово "задрыга".
— А зачем же произносишь, если не любишь?
— Для примера.-- Искра покосилась на Вику, отметила, что
она улыбается, и расстроилась.-- Нехорошо это, ребята.
Получается, что мы злословим всем классом.
— Ясно, ясно, Искра! — торопливо согласился Валька
Эдисон.-- Действительно, в классе не надо. Лучше дома.
Но Валентина Андроновна вовсе не ограничивала свои цели
классом. Да, ей хотелось властвовать над умами и душами
строптивого 9 "Б", но заветной мечтой оставалось все же не это.
Она твердо была убеждена, что школа — ее школа, где она целых
полгода правила единовластно,-- ныне попала в руки авантюриста.
Вот что мучило Валентину Андроновну, вот что заставляло ее
писать письма по всем адресам, но письма эти пока не имели
ответа. Пока. Она учитывала это "пока".
Неуклонно борясь со школьным руководством, она не думала о
карьере даже тайно, даже про себя. Она думала о линии, и эта
сегодняшняя линия нового директора вполне искренне, до слез и
отчаяния, представлялась ей ошибочной. Искренне Валентина
Андроновна боролась не за личное, а за общественное благо.
Ничего личного в ее аскетической жизни одинокой и необаятельной
женщины давно уже не существовало.
В воскресенье веселились, в понедельник вспоминали об
этом, а во вторник после уроков Искру вызвала классная
руководительница.
— Садись, Искра,-- сказала она, плотно прикрывая дверь 1
"А", в котором принимала для разговоров наедине.
В отличие от Зиночки Искра не боялась ни вызовов, ни
отдельных кабинетов, ни бесед с глазу на глаз, поскольку
никогда не чувствовала за собой никакой вины. А вот Зиночка
чувствовала вину — если не прошлую, то будущую — и отчаянно
боялась всего.
Искра села, одернула платье — это ужасно, когда торчат
коленки, ужасно, а ведь торчат! — и приготовилась слушать.
— Ты ничего не хочешь мне рассказать?
— Ничего.
— Жаль,-- вздохнула Валентина Андроновна.-- Как ты
думаешь, почему я обратилась именно к тебе? Я могла бы
поговорить с Остапчуком или Александровым, с Ландысом или
Шефером, с Боковой или Люберецкой, но я хочу говорить с тобой,
Искра.
Искра мгновенно прикинула, что вся названная компания была
на дне рождения и что среди всех не названы лишь Саша и Зина.
Саша уже не был учеником 9 "Б"", но Зиночка...
— Я обращаюсь к тебе не только как к заместителю
секретаря комитета комсомола. Не только как к отличнице и
общественнице. Не только как к человеку идейному и
целеустремленному.-- Валентина Андроновна сделала паузу,-- но и
потому, что хорошо знаю твою маму как прекрасного партийного
работника. Ты спросишь: зачем это вступление? Затем, что враги
используют сейчас любые средства, чтобы растлить нашу молодежь,
чтобы оторвать ее от партии, чтобы вбить клин между отцами и
детьми. Вот почему твой святой долг немедленно сказать...
— Мне нечего вам сказать,-- ответила Искра, лихорадочно
соображая, что же они такое натворили в воскресенье.
— Да? А разве тебе неизвестно, что Есенин--поэт
упадочнический? А ты не подумала, что вас собрали под предлогом
рождения — я проверила анкету Шефера: он родился второго
сентября. Второго, а собрал вас через три недели! Зачем? Не для
того ли, чтобы ознакомить с пьяными откровениями кулацкого
певца?
— Есенина читала Люберецкая, Валентина Андроновна.
— Люберецкая? — Валентина Андроновна была явно удивлена,
и Искра не дала ей опомниться.
— Да, Вика. Зина Коваленко напутала в своей информации.
Это был пробный шар. Искра даже отвернулась, понимая, что идет
на провокацию. Но ей необходимо было проверить подозрения.
— Значит, Вика? — Валентина Андроновна окончательно
утеряла наступ
...Закладка в соц.сетях
