Жанр: Драма
Повести
...мосты.
Если бы не было вечера накануне, Искра заметила бы
повышенную шустрость Зиночки. Но вечер был, привычная гармония
нарушилась; Искра больше занималась собой, а потому и упустила
из-под контроля подружку.
Совсем немного поработав на заводе, Сашка Стамескин стал
заметно меняться. У него появилась какая-то усталая уверенность
в голосе, собственные суждения и — что настораживало Искру --
этакое особое отношение к ней. Он еще по-прежнему привычно
поддакивал и привычно подчинялся, привычно присвистывая
выбитыми зубами и привычно мрачнел при очередных выговорах. И
вместе с тем минутами появлялось то, что давали отныне завод,
зарплата, взрослая жизнь и взрослый круг знакомств, и Искра не
знала, радоваться ей или бороться изо всех сил.
В тот вечер они не пошли в кино, потому что Искре
вздумалось погулять. А погулять означало поговорить, ибо идти
просто так или молоть вздор Искра не умела. Она либо
воспитывала своего Стамескина, либо рассказывала, что вычитала
в книгах или до чего додумалась сама. Когда-то Сашка отчаянно
спорил с нею по всем поводам, потом примолк, а в последнее
время стал улыбаться, и улыбка эта Искре решительно не
нравилась.
— Почему ты улыбаешься, если ты не согласен? Ты спорь со
мной и отстаивай свою точку зрения.
— А меня твоя точка устраивает.
— Эй, Стамескин, это не по-товарищески,-- вздохнула
Искра.-- Ты хитришь, Стамескин. Ты стал ужасно хитрым
человеком.
— Я не хитрый.--Сашка тоже вздохнул.--А улыбаюсь оттого,
что мне хорошо.
— Почему это тебе хорошо?
— Не знаю. Хорошо, и все. Давай сядем. Они сели на скамью
в чахлом пустынном сквере. Скамейка была высокой, и Искра с
удовольствием болтала ногами.
— Понимаешь, если рассуждать логически, то жизнь одного
человека представляет интерес только для него одного. А
если рассуждать не по мертвой логике, а по общественной, то он,
то есть человек...
— Знаешь? — вдруг чужим голосом сказал Сашка.-- Ты не
рассердишься, если я...
— Что? — почему-то очень тихо спросила Искра.
— Нет, ты наверняка рассердишься.
— Да нет же, Саша, нет! — Искра взяла его за руку и
встряхнула, точно взбалтывая остатки смелости.-- Ну же? Ну?
— Давай поцелуемся.
Наступила длинная пауза, во время которой Сашка чувствовал
себя крайне неуютно. Сначала он сидел не шевелясь, пришибленный
собственной отчаянной решимостью, потом задвигался, запыхтел,
сказал угнетенно:
— Ну вот. Я же ведь просто так...
— Давай,-- одними губами сказала Искра.
Сашка набрал побольше воздуха, потянулся. Искра подалась к
нему, подставляя тугую прохладную щеку. Он прижался губами,
одной рукой привлек ее к себе за голову и замер. Они долго
сидели неподвижно, и Искра с удивлением слушала, как забилось
сердце.
— Пусти... Ну же.-- Она выскользнула.
— Вот...-- тяжело вздохнул Сашка.
— Страшно, да? — шепотом спросила Искра.-- У тебя бьется
сердце?
— Давай еще, а? Еще разочек...
— Нет,-- решительно сказала она и отодвинулась.-- Со мной
что-то происходит и... И я должна подумать.
С ней действительно что-то происходило, что-то новое,
немного пугающее, и поцелуй был не причиной этого, а
множителем, могучим толчком уже пришедших в движение сил. Искри
догадывалась, что это за силы, но сердилась на них за то, что
они пробудились раньше, чем им полагалось по ее разумению.
Сердилась и терялась одновременно.
Наступило время личной жизни, и девочки встречали эту
новую для них жизнь с тревогой, понимая, что она — личная и
мамы. Жизнь эту нужно было встречать один на один: женщины,
которые пробуждались в них так одинаково и так по-своему,
жаждали самостоятельности, как все женщины во все времена.
И в этот тревожный и такой важный период своей жизни Искру
потянуло не к Зиночке, которую она упорно считала девчонкой, а
к Вике Люберецкой. Гордой Вике, которая — Искра чувствовала
это — уже перешагнула рубеж, уже осознала себя женщиной, уже
приноровилась к этому новому состоянию и гордилась им. В первую
очередь им, а уж потом — своим знаменитым отцом. Так думала
Искра, но являться без предупреждения не хотела, уловив во
время первого визита неудовольствие хозяйки. И еще в классе
сказала:
— Я хочу вернуть Есенина. Можно мне прийти сегодня?
— Приходи,-- ответила Вика, не выразив никаких чувств.
Искре это не понравилось (она все же надеялась, что Вика
обрадуется), но решимость ее не поколебалась. Сделав уроки в
школе — она часто так поступала, потому что устные предметы
зубрить нужды не было, а письменные можно было приготовить
между делом,-- забежала домой, оставила маме записку, взяла
Есенина и пошла к Люберецким, с досадой ощущая некоторое
волнение..
Вика ждала ее, открыла сразу, молча повесила пальтишко и
так же молча пригласила в свою комнату. Там стояло огромное
кресло, на которое хозяйка и указала, но сесть в него Искра не
решилась. Она никогда еще не сидела в креслах и считала, что
там ей будет неуютно.
— Спасибо, Вика,-- сказала она. отдав книгу и усевшись на
стул.
— Пожалуйста.-- Вика, улыбаясь, смотрела на нее.--
Надеюсь, теперь ты не станешь утверждать, что это вредные
стихи?
— Это замечательные стихи,-- вздохнула Искра.-- Я думаю,
нет, я даже уверена, что скоро их оценят и Сергею Есенину
поставят памятник.
— А какую надпись ты бы сделала на этом памятнике? Давай
проведем конкурс: я буду сочинять свою надпись, а ты свою.
Они провели конкурс, и Вика тотчас признала, что Искра
вышла победительницей, написав: "Спасибо тебе, сердце, которое
билось для нас". Только слова "билось для" они дружно заменили
на "болело за".
— Я никогда не задумывалась, что такое любовь,-- как
можно более незаинтересованно сказала Искра, когда они немного
поболтали о школьных делах. — Наверное это стихи заставили
меня задуматься.
— Папа говорит, что в жизни есть две святые обязанности,
о которых нужно думать: для женщины — научиться любить, а для
мужчины — служить своему делу.
Искра переходила к тому, ради чего явилась, размышляла,
как повернуть разговор, и только поэтому не вцепилась в этот
тезис, как бульдог. Она пропустила его, про себя все же
отметив, что для женщины служить своему делу так же важно, как
и для мужчины, поскольку Великая Октябрьская революция
раскрепостила рабу очага и мужа.
— Как ты представляешь счастье? — спросила Вика, потому
что гостья погрузилась в раздумье.
— Счастье? Счастье — быть полезной своему народу.
— Нет,--улыбнулась Вика.--Это--долг, а я спрашиваю о
счастье.
Искра всегда представляла счастье, так сказать, верхом на
коне. Счастье — это помощь угнетенным народам, это уничтожение
капитализма во всем мире, это — оя хату покинул, пошел
воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать"; у нее
перехватывало дыхание, когда она читала эти строчки. Но сейчас
вдруг подумала, что Вика права, что это не есть счастье, а есть
долг. И спросила, чтоб выиграть время:
— А как ты представляешь?
— Любить и быть любимой,-- мечтательно сказала Вика.--
Нет, я не хочу какой-то особой любви: пусть она будет
обыкновенной, но настоящей. И пусть будут дети. Трое: вот я --
одна, и это невесело. Нет, два мальчика и девочка. А для мужа я
бы сделала все, чтобы он стал...-- Она хотела сказать
"знаменитым", но удержалась.-- Чтобы ему всегда было со мной
хорошо. И чтобы мы жили дружно и умерли в один день, как
говорит Грин.
— Кто?
— Ты не читала Грина? Я тебе дам, и ты обязательно
прочтешь.
— Спасибо.-- Искра задумалась.-- А тебе не кажется, что
это мещанство?
— Я знала, что ты это скажешь.-- Вика засмеялась.-- Нет,
это никакое не мещанство. Это нормальное женское счастье.
— А работа?
— А ее я не исключаю, но работа — это наш долг, только и
всего. Папа считает, что это разные вещи: долг — понятие
общественное, а счастье — сугубо личное.
— А что говорит твой папа о мещанстве?
— Он говорит, что мещанство — это такое состояние
человека, когда он делается рабом незаметно для себя. Рабом
вещей. удобств, денег, карьеры, благополучия, привычек. Он
перестает быть свободным, и у него вырабатывается типично
рабское мировоззрение. Он теряет свое "я", свое мнение,
начинает соглашаться, поддакивать тем, в ком видит господина.
Вот как папа объяснял мне, что такое мещанство как общественное
явление. Он называет мещанами тех, для кого удобства выше
чести.
— Честь — дворянское понятие,-- возразила Искра.-- Мы ее
не признаем.
Вика странно усмехнулась. Потом сказала, и в тоне ее
звучала грустная нотка:
— Я хотела бы любить тебя, Искра, ты--самая лучшая
девочка, какую я знаю. Но я не могу тебя любить, и не уверена,
что когда-нибудь полюблю так, как хочу, потому что ты
максималистка.
Искре вдруг очень захотелось плакать, но она удержалась.
Девочки долго сидели молча, словно привыкая к высказанному
признанию. Потом Искра тихо спросила:
— Разве плохо быть максималисткой?
— Нет, не плохо, и они, я убеждена, необходимы обществу.
Но с ними очень трудно дружить, а любить их просто невозможно.
Ты, пожалуйста, учти это, ты ведь будущая женщина.
— Да, конечно,-- Искра, подавив вздох, встала.-- Мне
пора. Спасибо тебе... За Есенина.
— Ты прости, что я это сказала, но я должна была сказать.
Я тоже хочу говорить правду и только правду, как ты.
— Хочешь стать максималисткой, с которой трудно дружить?
--насильственно улыбнулась Искра.
— Хочу, чтобы ты не ушла огорченной...-- Хлопнула входная
дверь, и Вика очень обрадовалась.--А вот и папа! И ты никуда не
уйдешь, потому что мы будем пить чай.
Опять были конфеты и пирожные, которые так странно есть не
в праздник. Опять Леонид Сергеевич шутил и ухаживал за Искрой,
но был задумчив: задумчиво шутил и задумчиво ухаживал. И иногда
надолго умолкал, точно переключаясь на какую-то свою внутреннюю
волну.
— Мы с Искрой немного поспорили о счастье,-- сказала
Вика.--Да так и не разобрались, кто прав.
— Счастье иметь друга, который не, отречется от тебя в
трудную минуту.-- Леонид Сергеевич произнес это словно про
себя, словно был еще на той внутренней волне.-- А кто прав, кто
виноват...-- Он вдруг оживился.-- Как вы думаете, девочки,
каково высшее завоевание справедливости?
— Полное завоевание справедливости — наш Советский
Союз,-- тотчас ответила Искра.
Она часто употребляла общеизвестные фразы, но в ее устах
они никогда не звучали банально. Искра пропускала их через
себя, она истово верила, и поэтому любые заштампованные слова
звучали искренне. И никто за столом не улыбнулся.
— Пожалуй, это скорее завоевание социального порядка,--
сказал Леонид Сергеевич.-- А я говорю о презумпции
невиновности. То есть об аксиоме, что человеку не надо
доказывать, что он не преступник. Наоборот, органы юстиции
обязаны доказать обществу, что данный человек совершил
преступление.
— Даже если он сознался в нем? — спросила Вика.
— Даже когда он в этом клянется. Человек — очень сложное
существо и подчас готов со всей искренностью брать на себя
чужую вину. По слабости характера или, наоборот, по его силе,
по стечению обстоятельств, из желания личным признанием
облегчить наказание, а то и отвести глаза суда от более тяжкого
преступления. Впрочем, извините меня, девочки, я, кажется,
увлекся. А мне пора.
— Поздно вернешься? — привычно спросила Вика.
— Ты уже будешь видеть сны.--Леонид Сергеевич встал,
аккуратно задвинул стул, поклонился Искре, озорно подмигнул
дочери и вышел.
Искра возвращалась, старательно обдумывая и разговор о
мещанстве и — особенно — о презумпции невиновности. Ей очень
нравилось само название "презумпция невиновности", и она была
согласна с Леонидом Сергеевичем, что это и есть основа
справедливого отношения к человеку. И еще жалела, что не
напомнила Вике о таинственном писателе с иностранной фамилией
Грин.
Ожидаемого и столь необходимого разговора по душам не
произошло: признание Вики, что она не любит ее, не просто
огорчило, а уязвило Искорку. И дело здесь было не только в
самолюбии (хотя и в нем тоже), дело заключалось в том, что сама
Искра очень тянулась к Вике, чувствуя в ней умную и тонкую
девушку. Тянулась к хорошим книгам и разговорам, к уюту большой
квартиры, к удобному, налаженному быту, хотя, если б ей сказали
об этом, она бы яростно, до гневных слез отрицала эту слабость.
Но больше всего она тянулась к отцу Вики, к Леониду Сергеевичу
Люберецкому, потому что у самой Искры отца не было и в ее
представлении Люберецкий был идеальнейшим из всех возможных
отцов, которого, правда, надо было немножко перевоспитать. И
Искра непременно бы его перевоспитала, если бы... Но никакого
"если бы" не могло быть, а пустыми мечтаниями Искорка не
занималась. И ей было немножко грустно.
Дома Искру ждали стакан молока, кусок хлеба и записка.
Мама писала, что проводит ответственное заседание, придет
поздно и что дочери следует лечь спать вовремя и не читать в
постели романов: последнее слово было подчеркнуто. Искра
поделилась ужином с соседской кошкой, проверила, все ли уроки
сделаны, и решила вдруг написать статью для очередного номера
школьной стенгазеты.
Она писала о доверии к человеку, пусть даже маленькому,
пусть даже к первоклашке. О вере в этого человека, о том, как
окрыляет эта вера, какие чудеса может сделать человек,
уверовавший, что в него верят. Она вспомнила — очень кстати,
как ей показалось,-- Макаренко, когда он доверил Карабанову
деньги, и каким замечательным парнем стал потом Карабанов. Она
разъяснила, что такое "презумпция невиновности". Перечитав и
кое-что поправив, начисто переписала и положила на мамин стол:
она всегда согласовывала с мамой свои статьи. Потом постелила
постель, погасила свет — последнее время она почему-то стала
стесняться раздеваться при свете,-- надела ночную рубашку,
снова зажгла лампу и юркнула под одеяло. Достала припрятанного
Дос Пассоса и стала читать, настороженно прислушиваясь, не
хлопнет ли входная дверь.
То ли оттого, что приходилось прислушиваться, то ли
оттого, что мысли о виновности и невиновности, о доверии и
недоверии не вылезали из головы, то ли потому, что тело,
освобожденное от пояска и лифчика, жило особой раскрепощенной
жизнью, то ли от всех причин разом читать она долго не смогла.
.Заботливо спрятав книжку, легла на бок, подсунув под щеку
ладошку и тотчас же уснула.
Ей показалось, что разбудили ее мгновенно, только-только
начался сон. Открыла глаза: над нею стояла мама.
— Надень халат и выйди ко мне.
Искра вышла, позевывая, теплая и розовая ото сна.
— Что это такое?
— Это? Это статья в стенгазету.
— Кто тебя надоумил писать ее?
— Никто.
— Искра, не ври, я устала,-- тихо сказала мать, хотя
прекрасно знала, что Искра никогда не врала даже во спасение от
солдатского ремня.
— Я не вру, я написала сама. Я даже не знала, что напишу
ее. Просто села и написала. По-моему, я хорошо написала,
правда?
Мать не стала вдаваться в качество работы. Пронзительно
глянула, прикурила, энергично ломая спички.
--Кто рассказал тебе об этом?
— Леонид Сергеевич Люберецкий.
— Рефлексирующий интеллигент! — Мать коротко
рассмеялась.-- Что он еще тебе наговорил?
— Ничего. То есть говорил, конечно. О справедливости, о
том, что...
— Так вот.-- Мать резко повернулась, глаза сверкнули
знакомым холодным огнем.-- Статьи ты не писала и писать не
будешь. Никогда.
— Но ведь это несправедливо...
— Справедливо только то, что полезно обществу. Только это
и справедливо, запомни!
— А как же человек? Человек вообще?
— А человека вообще нет. Нет! Есть гражданин, обязанный
верить. Верить!
Отвернулась, нервно зачиркала спичкой о коробок, не
замечая, что вовсю дымит зажатой в зубах папиросой.
Глава пятая
Зиночке снилось, что ее целует взрослый мужчина. Это было
жутко, прекрасно, но не страшно, потому что где-то находилась
мама; Зина знала, что она близко и можно позвать на помощь, и
— не звала. Сон кончился, а с ним кончились и поцелуи, и Зина
крепко зажмурилась, чтобы ее поцеловали еще хотя бы разочек.
Проснуться все же пришлось. Не открывая глаз, она ногами
отбросила одеяло, дождалась, пока чуточку остынет, и села. И
сразу увидела ужасную вещь: вместо летних трусиков, так ловко
охватывающих тело, на стуле лежали противные трикотажные
штанищи длиною аж до коленок. И весь сон, вся радость утра и
вся прелесть нового дня пропали разом. Схватив штанишки, Зина в
одной рубашке ринулась на кухню.
— Мама, что это такое? Ну, что это такое? Родители
завтракали, и она осталась за дверью, просунув на кухню голову
и руку.
— Первое октября,-- спокойно сказала мама.-- Пора носить
теплое белье.
— Но я уже не маленькая, кажется!
— Ты не маленькая, но это только так кажется.
— Ну почему, почему мне такое мученье! — с отчаянием
воскликнула дочь.
— Потому что ты садишься где попало и можешь застудиться.
— Не бунтуй, Зинаида,-- улыбнулся отец.-- Мы не в Африке,
надевай, что климатом положено.
— Это мамой положено, а не климатом! — закричала
Зиночка.-- Все девочки, как девочки, а я у вас как уродина.
— Сейчас ты и вправду уродина. Немытая, нечесаная и
неодетая.
Горестно всхлипнув, Зина убежала. Мать с отцом посмотрели
друг на друга и улыбнулись.
— Растет наша девочка,-- сказала мать.
— Невеста! — добавил отец.
Они любили свою младшую больше остальных, старательно
скрывали это и воспитывали дочь в строгости. Зина до сих пор
ложилась спать в половине одиннадцатого, не появлялась в кино
на последних сеансах, а в театрах бывала только на дневных
спектаклях. Этот регламент (куда входили и злосчастные зимние
штанишки) никогда очень-то не угнетал ее, но в последнее время
она все чаще начинала скандалить. Скандалы, правда, зримых
результатов не давали, но мать с отцом улыбались уже особо, с
гордостью замечая, как взрослеет дочь. Семья была дружная, а
после выхода старших замуж сплотилась еще больше. Все
обсуждалось и решалось сообща, но, как это часто бывает в
русских семьях, мать незаметно, без видимых усилий и
демонстративного подчеркивания, держала вожжи в своих руках.
— Никогда не обижай мужа, девочка. Мужчины очень
самолюбивы и болезненно переживают, когда ими командуют. Всегда
надо быть ровной, ласковой и приветливой, не отказывать в
пустяках и стараться поступать так, будто ты выполняешь его
желания. Наша власть в нежности.
Мама неторопливо и осторожно готовила Зину к будущей
семейной жизни. Зина знала многое из того, что надо было бы
знать всем девочкам, и спокойно восприняла переход от
детства к девичеству, не испытав свойственного многим
потрясения.
Отец в воспитание не вмешивался. Он работал мастером на
заводе вместе с отцом и братьями Артема, состоял членом
завкома, вел кружок по изучению "Краткого курса истории ВКП(б)"
и вообще был по горло занят. В редкие свободные часы он
толковал с дочерью о международных проблемах. Зиночка слушала
очень вежливо, помня о маминых словах, что мужчины болезненно
самолюбивы, но все пропускала мимо розовых ушей.
Завтракала Зина в мрачном настроении, однако к концу
завтрака жизнь перестала казаться трагической. Она весело
чмокнула мать — отец уже ушел на работу — рассеянно выслушала
очередные задания (простирнуть, подмести, убрать) и выскочила
за дверь. И как только дверь захлопнулась, швырнула портфель,
задрала платье и подтянула штанишки вверх до предела. Ноги там,
естественно, были толще, резинки больно врезались в тело, но
Зиночка хотела быть красивой. Совершив эту процедуру, она
показала дверям язык и, взяв портфель, вприпрыжку — она еще
иногда бегала вприпрыжку, когда забывалась,-- помчалась в
школу.
Но уже за углом Зиночка круто сменила аллюр, перейдя на
решительный шаг чрезвычайно занятого человека: навстречу шел
Юра. Красавец Юра из 10 "А", бессменный староста и бездельник.
— Привет,-- сказал он и пошел рядом.
— Привет,-- сказала она как можно безразличнее.
— Что вечером делаешь?
— Еще не знаю, но буду очень занята.
— Может, в кино пойдем? — Юра продемонстрировал два
билета.-- Мировой фильм. По блату на последний сеанс.
Зиночка мгновенно прикинула: мама во второй смене, придет
не раньше двух, отец... Ну, отец — это еще можно вывернуться.
— Или тебя, как малышку, в девять часов спать загоняют?
— Вот еще! — презрительно фыркнула Зина.-- Просто решаю,
как отказать одному человеку. Ладно, после уроков решу.
— Ты скажи, пойдешь или нет?
— Пойду, но скажу после уроков. Тебе ясно? Ну и топай
вперед, я не хочу никаких осложнений.
Никаких особых осложнений не ожидалось, но Зина считала,
что надо набить себе цену. Озадаченный красавец увеличил шаг.
Зиночка, торжествуя, укоротила свой, и они прибыли в школу на
вполне приличном расстоянии друг от друга.
Тут уж было не до учебы. Уроки тянулись с таким
занудством, будто в них не сорок пять минут, а сорок четыре
часа. Зиночка страдала, вздыхала, вертелась, схлопотала три
замечания, а когда прозвенел последний звонок, вдруг пришла в
ужас и не могла двинуться с места.
— Пошли,-- позвала Искра.-- Я вычитала одну интересную
мысль. Да что с тобой?
— Ничего со мной.--Зина продолжала сидеть как истукан.
— А почему ты сидишь?
— Потому что мне надо к врачу.-- Она сказала первое, чти
пришло в голову.-- То есть сначала к маме, а уж потом... Куда
поведут.
И Артем, как назло, не уходил. Спорил о чем-то со своим
Жоркой, а на нее и не смотрел. "Эх, знал бы, с кем я в кино
иду, небось посмотрел бы!" — злорадно подумала Зина.
Не добившись толку от подруги, Искра ушла. А вскоре
удалились и Артем с Ландысом, и Зина осталась одна. Тихо
подкралась к окну и выглянула: на опустевшем школьном дворе
одиноко маячил Юра.
— Ждет! — шепотом сказала Зиночка и даже пискнула от
восторга.
Схватив портфель, опрометью вылетела из класса, промчалась
по гулким коридорам, но возле входной двери остановилась.
Предстать перед Юрой следовало спокойной, усталой и
равнодушной. У Зиночки не было никакого опыта в свиданиях, и
все, что она делала сейчас, основывалось на интуиции. Она не
размышляла — она действовала именно так, потому что по-иному
действовать не могла.
— Привет.
— Чего это Артем на меня зверем смотрит? — спросил Юра.
— Не знаю,-- несколько опешила Зина: она ожидала другого
начала разговора.
— Ну, так как насчет кино? — Юра угасил смутные
опасения, и глаза его вновь обрели влажную поволоку.
— Уладила,-- небрежно бросила Зина.-- Когда и где?
— Давай в полдесятого у "Коминтерна", а?
— Договорились,-- отважно сказала Зина, хотя сердце ее
екнуло.
— Я провожу тебя?
— Ни в коем случае! — гордо отказалась она и пошла,
больше всего на свете интересуясь собственной спиной.
Так она к удалилась и, кто знает, может, всю дорогу до
самого дома несла бы взгляд красивого мальчика на своей спине,
если бы не встретила Лену Бокову. Лена готовилась в артистки,
занималась у старенькой и очень заслуженной актрисы, а теперь
бежала навстречу, смахивая слезы и некрасиво шмыгая носом.
— Ментика будочники забрали!
— А ты где была?
— А я и не заметила. Я разговаривала с одним человеком.
потом он ушел, и мальчишки сказали, что Ментика будочники
увезли.
Ментик принадлежал заслуженной артистке, довольно
болезненной старушке, возле которой вечно суетились
подрастающие
таланты.
— А болтала ты, конечно, с Пашкой Остапчуком...-- Зиночка
не могла удержаться, несмотря на весь трагизм.
— Господи, да какая разница! Ну, с Пашкой, ну...
— А куда ты бежишь?
— Не знаю. Может, к Николаю Григорьевичу. Ты
представляешь, что будет с ней? У нее же нет никого, кроме
Ментика!
— К Искре! — воскликнула Зина, мгновенно забыв о
приглашении в кино, влажных взглядах и собственной равнодушной
спине.
Они побежали к Искре, и по дороге Лена вновь поведала
историю исчезновения пса, а потом перед Искрой проиграла ее в
лицах.
— Они с них сдирают шкуру,-- свирепо уточнила Зина.
— Не болтай чепухи, они продают их в научные институты,--
авторитетно заявила Искра.-- А раз так, значит, должен быть
какой-то магазин или собачий склад: это ведь не частная
лавочка.
— Нам надо спасать Ментика,--сказала Лена.--Понимаешь,
надо! Он пропал по моей вине и вообще...
— Надо идти в милицию,-- решила Искра.-- Милиция знает
все.
— Ой, не надо бы путать сюда милиционеров,-- вздохнула
Зиночка,-- А то они привыкнут к нашим лицам и станут
здороваться на улицах. Представляешь, ты идешь... с папой, а
тебе постовой говорит: "Здрасьте!"
— Что меня угнетает, Зинаида, так это то меня угнетает,
какой чушью набита твоя голова,-- озабоченно сказала Искорка,
надевая пальтишко. И тут же прикрикнула на Лену: — Не реви!
Теперь надо действовать, а реветь будете в милиции, если
понадобится.
В милиции им не повезло. Хмурый дежурный, не дослушав,
отрубил:
— Собаками не занимаемся.
— А кто занимается? — настойчиво добивалась Искра.--
Нет, вы нам, пожалуйста, объясните. Ведь кто-то должен же
знать, куда свозят п
...Закладка в соц.сетях
