Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
... спать. Татарин тычет профессора в
холку, чмокает: "такая же мягкая у меня постель". Чем же заплатит профессор?
Тогда татарин тычет его в голову:
- Проси, в Совитэ всим дают... руками больше махай. Ой-пурмай, какой
дела чаман...
Секретарь Исполкома мандат читает быстро. Секретарь длинный и круглый,
плечи у него почти вровень с головой, над столом он как суконный
сверток.
- Вам нужно было двигаться к Иркутску.
- Мы не хотели задерживать движение армии. Я проеду из Семипалатинска
на Лепсинск, через озеро Чулак-Перек, и оттуда по пикетам на Сергиополь
и дальше по станицам к границе...
- Но ведь это же целая экспедиция... И Будда, при чем тут Будда? А
где ваши товарищи?
- Они вступили в армию.
- Еще лучше! Вы один?
Они идут в кабинет председателя. Секретарь с насмешкой тычет в мандат:
- Будда приехал! Лошадей просит?
Председатель свирепо пучит глаза (он неимоверно добр и ему поэтому
все время приходится кричать):
- Пошлите его к коровьей матери!.. У нас здесь агитаторов возить приходится
на верблюдах, а ему - лошадей. Вы его ко мне, ко мне... я разделаю!..
Секретарь опять превращается в суконный сверток:
- Если хотите, я ваш вопрос выдвину на заседании Пленума Совета?..
оставьте мандаты и зайдите в средине недели. Вы карточку в столовую имеете?
Как командированный, обратитесь в Губпродком к товарищу Никитину.
Профессор берет обратно мандаты:
- Тогда разрешите мне на вольных?
- Пожалуйста, товарищ, - только предупреждаю...
Секретарь пишет пропуск: "профессору Сафонову, как сопроводителю статуи
Будды до пределов Семипилатинской губернии".
Татарин Хизрет-Нагим-Бей ждет его у входа.
- Получил?
Профессору нужно в Губпродком получить карточку. Затем его Хизрет-Нагим-Бей
будет кормить и возьмет совсем дешево. Через месяц будет курмыш.
Магометанин ли он? Солай, - какой же татарин бывает христианином, а про
монгол он не слышал - они вместе с киргизами укочевали в степь. Идет ли
с ним человек в шинели? Идет? Очень хорошо. Солай.
Профессор послушно шагает за татарином. Сутулая спина вся в полосах -
маслянистых и глубоких, точно татарину в спину вшиты куски грязного сала.
Призрачен песчаный город: его таким и представлял профессор Сафонов.
Желтые пески несутся сонными струями, они необычайно горячи, и профессору
приятно думать, что всего неделю назад он видел сосны в снегу и белки
гор. Всю неделю неслась теплушка через сугробы. В песочных струях сонны
люди, и так же, как во сне, сразу забывает профессор виденные лица. Татарин
часто оборачивается, он чем-то много доволен, и каждый раз профессор
видит новое лицо. Так и должно быть: у порога иной культуры,
опьяненные сном, бродят иные, чужие этой культуре люди. Они сонны, неподвижны
и трудно - как камень воду - усваивают мысли. Они не могут двинуться
вперед в пустыню. Только имея бодрость и ясный ум, ощущая напрягающиеся
мускулы - от напряжения их профессор испытывает вкусовое удовольствие
- можно творить. Его творчество близко пустыне, - и потому он
такой ясный и простой. Он весело смотрит в лицо татарину, и тот кивает
головой: "хорошо".
Внезапно профессору хочется быть откровенным или сказать татарину
приятное и веселое. Он с удовольствием ступает на кошмы, настланные в
избе татарина, и, хоть тот не проводит его в чистую половину (боится заразы),
ему это приятно. Он щупает бревенчатую стену и говорит: "Крепкая
изба" и с участием слушает рассказ татарина о конфискации кирпичного дома.
Здесь на кошмах Хизрет-Нагим-Бей как будто меньше ломает язык, он
больше понятен или так и должно быть. Все же кошмы слишком пушисты и
мягки, и стены необычайно крепки. Приносит травяной чай женщина, она
слегка подкрашена и походит на Цин, профессор ей приветливо кланяется.
Низкие, четверть аршина, столики, изогнутые (словно ветром) чайники,
двери, завешенные чистой циновкой. Золотисто-голубой свет (он пахнет молоком),
и кошка, подымающая лапой циновку, уходит куда-то сквозь стену...
Профессор достает кусок золотой проволоки, тот, что продавал
крестьянам. Он чувствует, что здесь другой мир и проволока его будет понятна.
Точно: татарин только слегка дотрагивается до проволоки, вешает
ее на мизинца ногте. Профессор с любовью смотрит на длинный, как щепа,
острый ноготь.
- Много еще? - спрашивает Нагим-Бей.
Профессор, подавая проволоку, думал купить пищи, но он быстро говорит:
- Много.
Здесь татарин встает, выпрямляется. Под грязным его бешметом оказываются
чистые плисовые шаровары и шелковая желтая рубаха. Нагим-Бей проводит
профессора в светлую половину. Сбираются еще татары. Нагим-Бей суетливо
скрывается: профессор понимает: он узнает у русского, действительно
ли проволока из золота. "Все великолепно", думает профессор и пьет много
чаю. Он в пустыне, здесь много пьют чая.
Татары обступают его: русский ювелир сказал - проволока китайского
золота, это же самое дорогое и древнее золото. Татары вокруг Виталия Витальевича,
они с уважением смотрят на его неумело заплатанную шинель,
волосы цвета линялой жабы и золотой вставной зуб. По вставному зубу они
решают: "не вор" и Хизрет-Нагим-Бей спрашивает:
- Сколько просишь?
Профессору нужно - крепкую арбу, четырех верблюдов, двух погонщиков
и, сколько требуется, пищи. Он везет мимо озера Чулак-Перек на Сергиополь
и оттуда по станицам по тракту до Чугучака статую Будды. У него
имеются мандаты и пропуск. Профессор об"ясняет, что такое статуя Будды.
- Бурхан... бурхан... - кивают бритые головы.
Они желают сами видеть бурхана. Профессор Сафонов ведет их на товарный
двор.
Уткнувшись головой в бок Будде, спит Савоська. Подле него окурки: их
несет и не может отнести ветер - так долго тянул и думал над ними Савоська.
- Четырем верблюдам не увезти, - говорят татары, и они нарочно, натужась,
пытаются перевернуть статую на другой бок. - До Чугучака 800
верст, в степи весна - верблюдам итти тяжело, - никак нельзя меньше
восьми верблюдов.
Они возвращаются, пьют чай, и за проволоку согласны везти Будду до
Сергиополя.
- Найду других, - говорит профессор.
Татары спорят: сейчас война, за Сергиополем белые, угонят верблюдов,
людей бьют, за проволоку много купишь? Наконец, они соглашаются дать четырех
верблюдов и везти за Сергиополь до станицы Ак-Чулийской.
Виталий Витальевич с наслаждением мнет пальцами жирный кусок и кладет
его на губы.
Теплые и веселые заборы, профессор проводит по ним ладонью. Об сапоги
шурша, дует песок, оттирает его ладонь от забора и сам, радостный и пушистый,
лезет в руку. Профессор долго ходит по двору. Верблюды дышат широко
и шумно: запахи от них тоже необ'емные, степные: полынь, молодые
весенние травы.
Савоську видеть тоже приятно. Он подымается, стучит прикладом в статую.
- А если бы у тебя утащили ее? - шутит профессор.
Ног у Савоськи опять нет, весь он четыреугольный и бурый, как лист
картона, и ружье, - словно воткнутая щепочка.
- Ута-а-ащут?.. кому ее, - ломи-то, эвон, по двору таскается! У нас
дрова вот - пру-ут... это - да-а. Везешь бога-то, дяденька?
- Везу.
- И молятся таким?
- Молятся.
- Чудно!
Песчаный, желто-ребрый город. Белые дома, как выдуваемые камни. Парень
со стульями на плечах, мальчишка в туго обтянутых штанах, собаки с
мелким песчаным лаем провожают Будду. Лежит он на арбе, закрытый кошмами
и туго увязанный веревками. Медное спокойное лицо его с плотно прижатыми,
как у спящего зверя, ушами.
Сонно-подобный песчаный город. Туманно-смуглы встречные глаза, губ
нет - ровная песчаная пелена начинается от глаз.
Арба в песках идет молча, верблюды широко раскидывают пухлые ступни,
погонщики молчаливы и сумрачны - Будда покидает город.
---------------
Хизрет-Нагим-Бей смотрит в окно и думает о смешном человеке, везущем
в Монголию кусок меди. Хизрет-Нагим-Бей уговаривал его остаться в городе:
за проволоку можно хорошо спать, и кошмы длинны: не скатишься, как с
кровати и не проснешься. Хизрет-Нагим-Бей думает о своих четырех верблюдах
данных человечку с золотым зубом: плохой будет присмотр, совсем
пьяный человек.
Хизрету-Нагим-Бей жалко верблюдов и арбу. Хизрет-Нагим-Бей седлает
лошадь...
Проста и ясна жизнь, как травы, как ветер.
Степь перед профессором Сафоновым.
- Го-о!.. - кричат погонщики.
Профессор Сафонов повторяет:
- Го-о!
Верблюды думают свое. Чалая шерсть большими кусками виснет у них на
холках. Арба скрипит - путь сухой и длинный, арба помогает себе криком.
От своего ли, чужого ли крика, - веселее в пустыне.
Профессор чувствует веселую, искрящую дрожь в жилах. Плечи у него
словно растут, он скидывает шинель, весело смотрит на шмыгающих в норки
сусликов.
- Го-о!..
Бедный зверек, он скрывается в темную норку, а потом вновь выпрыгивает
на свет. И профессор радуется своей простой и сентиментальной мысли.
Пустого и глупого Дава-Дорчжи напугала дорога и прельстила пища, он
шмыгнул в норку. Но он придет. Теперь Дава-Дорчжи сидит в канцелярии и
пишет исходящие: учит молодых людей убивать старых и подобных себе.
Будда качается в арбе. Будда, прикрыв войлоком глаза, сонный пройдет
через пески, степи.
Новые, еще пахнущие землей, травы под сапогами профессора. Он срывает
пук, и ладони его тоже начинают пахнуть растущей землей.
- Го-о!.. - кричат погонщики.
Верблюдам нужен ли крик? Они идут и будут итти так год и два, и три,
пока есть пески и саксаулы. Человеку нужен крик.
Профессор тоненьким голоском прикрикивает:
- Го... го... го!..
---------------
На утро третьего дня пути из-за песчаных, поросших саксаулом холмов
мчатся к каравану всадники. У одного из них на длинной укрючине черная
тряпка. Сыромятные повода скользят у них из рук (они неопытны, повидимому),
и напуганным вопят они:
- Ыыееей... ыееейй!..
Погонщики, закрыв затылок руками, падают ниц. Верблюды же шагают вперед.
Тогда один из всадников кричит:
- Чох!
Верблюды ложатся.
Профессор Сафонов спокоен, он всовывает для чего-то руку в карман шинели.
Пока он идет от дороги к всадникам, он успевает подумать только:
"необходимо было требовать охрану". Профессор Сафонов, чувствуя себя
слегка виноватым, замедляет шаг. Здесь всадник с черной тряпицей под"езжает
к нему вплотную. В бок профессора трется лошадиная нога и слышен
запах мокрой кожи. Киргиз, - у него почти русское толстоносое лицо и
крепкие славные зубы, - наклоняется из седла и, закидывая повода за луку,
спрашивает:
- Куда едешь?
Профессор еще острее ощущает свою непонятную вину и поэтому несколько
торопливо отвечает:
- В Сергиополь... вы же куда направляетесь, граждане?..
Но тут киргиз взмахивает и бьет его по голове чем-то тупым и теплым.
Профессор хватается одной рукой за седло, другую же тянет к своей шее.
Все кругом слизкое, желтое, вяжущее - запашистое. Киргиз бьет его в плечо
гикая.
Профессор падает.
Тогда всадники, гикая, крутятся вокруг арбы, стегают лошадей и, устав
гоняться друг за другом, под'езжают к Будде. Погонщики подымаются и все
с ожиданием смотрят на холмы. Оттуда скачет еще всадник, на голове у него
маленькая солдатская фуражка, она плохо держится, и его рука прыгает
на голове. Это Хизрет-Нагим-Бей. Он ждал их за холмом. Киргизы торопятся,
рубят бечевки и скатывают Будду на песок. "Сюда", говорит Нагим-Бей,
и они бьют топорами в грудь Будды. В груди Будды ламы часто прячут драгоценности,
но грудь Будды пуста. Тогда один из киргизов отрубает золоченые
пальцы и сует их в карман штанов. Хизрет-Нагим-Бей подходит к лежащему
человечку. Нагим-Бею жалко его, но верблюды еще дороже. Киргизу,
ударившему палкой человека, хочется иметь золотой зуб, но Хизрет-Нагим-Бей
говорит строго:
- Китер... пущай умирает с зубом!
Тропа эта в стороне от тракта (человек был глуп: умный понимает дороги).
Киргизы медленно поворачивают верблюдов.
И после, вечером, перед смертью, профессор Сафонов отдирает от земли
плечи и хватает руками: вперед, назад, направо... под пальцами вода густая,
тягучая...
Но это не вода - песок.
Песок.
---------------
...Темной, багровой раненой медью наполнена его расколотая грудь.
Сосцы его истрещены топорами. Высокий подбородок его оплеван железом.
Золотые пальцы его мчатся, ощущая вонючую кожу киргиза. А глаза его обращены
вверх, они глядят мимо и выше несущихся песков. Но зачем и кого
могут они там спросить: "куда теперь Будде направить свой путь?".
Потому что, -
Одно тугое, каменное, молчаливое, запахами земли наполненное небо над
Буддой.
Одно...
Всев. Иванов.
БРОНЕПОЕЗД N 14.69.
Повесть.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
I.
Бронепоезд "Полярный" под N 14.69 охранял железнодорожную линию от
партизанов.
Остатки колчаковской армии отступали от Байкала: в Манчжурию, по Амуру
на Владивосток.
Капитан Незеласов, начальник бронепоезда, сидел у себя в купе вагона
и одну за другой курил манчжурские сигареты, стряхивая пепел в живот
расколотого чугунного китайского божка.
Капитан Незеласов сказал:
- Мы стекаем... как гной из раны... на окраины, а? Затем в море, что
ли?
Прапорщик Обаб оглядел - наискось - скривившееся лицо Незеласова,
медленно ответил:
- Вам лечиться надо.
Прапорщик Обаб был из выслужившихся добровольцев колчаковской армии,
обо всех кадровых офицерах говорил:
- Лечиться надо!
Капитана Незеласова он уважал и потому повторил:
- Без леченья плохо вам.
Незеласов был широкий, но плоский человек, похожий на лист бумаги:
сбоку нитка, в груди - верста. Капитан торопливо выдернул новую сигарету
и ответил:
- Заклепаны вы наглухо, Обаб!.. Ничего до вас не дойдет!..
И, быстро отряхивал пепел, визгливо заговорил:
- Как вам стронуться хоть немного!.. Ведь тоска, Обаб, тоска! Родина
нас... вышвырнула! Думали все - нужны, очень нужны, до зарезу нужны, а
вдруг ра-а-счет получайте!.. И не расчет даже, а в шею... в шею!.. в
шею!..
И капитан, кашляя, брызгая слюной и дымом, возвышал голос:
- О, рабы нерадивые и глупые!.. Глупые!..
Обаб протянул длинную руку навстречу сгибающемуся капитану. Точно
поддерживая валящееся дерево, сказал с усилием:
- Сволочь бунтует. А ее стрелять надо. А которая глупее - пороть!
- Нельзя так, Обаб, нельзя!..
- Болезнь.
- Внутри высохло... водка не катится, не идет!.. От табаку - слякоть,
вонь... В голове, как наседка, да у ней триста яиц!.. Высиживает.
Э-эх!.. Теплынь, пар... копошится теплое, слизкое, того гляди... вылезет.
Преодолеть что-то надо, а что, не знаю, а не могу?
- Женщину вам надо. Давно женщину имели?
Обаб тупо посмотрел на капитана. Повторил:
- Непременно женщину. В такой работе - каждомесячно. Я здоровый -
каждые две недели. Лучше хины.
- Может быть, может быть... попробую, почему мне не попробовать?..
- Можно быстро, здесь беженок много... Цветки!
Незеласов поднял окно.
Запахло каменным углем и горячей землей. Как банка с червями, потела
плотно набитая людьми станция. Сыро блестели ее стены, распахнутые окна,
близ дверей маленький колокол.
На людях клейма бегства.
Шел, похожий на новое стальное перо, чистенький учитель, а на плече у
него трепалась грязная тряпица. Барышни нечесаные и одна щека измятая,
розовая: должно быть, жестки подушки, а, может быть, и нет подушек - мешок
под головой.
"Портятся люди", - подумал Обаб. Ему захотелось жениться...
Он сплюнул в платок, сказал:
- Ерунда.
Беженцы рассматривали стальную броню вагонов всегда немного смущенно,
и Незеласову казалось, что разглядывают его голого. Незеласов голый был
сух, костляв и похож на смятую жестянку из-под консервов: углы и серая
гладкая кожа.
Он оглядел вагон и сказал Обабу:
- Прикажите воду набирать... непременно, сейчас. Вечером пойдем.
- В появлении? Опять?
- Кто?
- Партизаны?
Обаб длинными и ровными, как веревка, руками ударил себя по ляжкам.
- Люблю!
Заметив на себе рыхлый зрачок Незеласова, прапорщик сказал:
- Но насчет смертей! Не убивать. А чтоб двигалось. Спокой, когда мясо
ржавеет...
Обаб стесненно вздохнул. Был он узкоглазый, с выдающимися скулами,
похожими на обломки ржаного сухаря. Вздох у него - медленный, крестьянский.
Незеласов, закрывая тусклые веки, торопливо спросил:
- Прапорщик, кто наше непосредственное начальство?
- Генерал Смирнов.
- А где он?
- Партизаны повесили.
- Значит следующий?
- Следующий.
- Кто?
- Генерал-лейтенант Сахаров.
- А он где?
- Не могу знать.
- А где командующий армией?
- Не могу знать.
Капитан отошел к окну. Тихо звякнул стеклом.
- Кого ж нам, прапорщик, слушаться? Чего мы ждем?
Обаб посмотрел на чугунного божка, попытался поймать в мозгу какую-то
мысль, но соскользнул:
- Не знаю. Не моя обязанность думать.
И как гусь невыросшими еще крыльями, колыхая широчайшими галифе, Обаб
ушел.
II.
Тщедушный солдатик в голубых французских обмотках и больших бутсах,
придерживая левой рукой бебут, торопливо отдал честь вышедшему капитану.
Незеласову не хотелось итти по перрону. Обогнув обшитые стальными
листами вагоны бронепоезда, он пошел среди теплушек эвакуируемых беженцев.
"Ненужная Россия", - подумал он со стыдом и покраснел.
- Ведь и ты в этой России!
Нарумяненная женщина с толстым задом, напоминавшем два мешка, всунутые
под юбку, всколыхнула в мозгу предложение Обаба.
Капитан сказал громко:
- Дурак!
Женщина оглянулась. Были у ней печальные потускневшие глаза под маленьким
лбом в глубоких морщинках.
Незеласов отвернулся.
Теплушки обиты побуревшим тесом. В пазах торчал выцветший мох. Хлопали
двери с ремнями, заменявшими ручки. На гвоздях по бокам грязных дверей
висело в плетеных бечевочных мешках мясо, битая птица, рыба.
Над некоторыми дверьми - пихтовые ветки и в таких вагонах слышался
молодой женский голос.
Пахло из теплушек больным потом, пеленками и подле вагонов густо пахли
аммиаком растоптанные испражнения.
Ощущение стыда и далекой, какой-то таящейся в ногах злости не проходило.
Плоскоспинный старик, утомленно подымая тяжелый колун, рубил полусгнившую
шпалу.
- Издалека? - спросил Незеласов.
Старик ответил:
- А из Сызрани.
- Куда едешь?
Он опустил колун. Шаркая босой ногой с серыми потрескавшимися ногтями,
уныло ответил:
- Куда повезут.
Кадык у него, покрытый дряблыми морщинами, большой, с детский кулак,
и при разговоре расправлялись и видны были чистые белые полоски кожи.
- Редко, видно... говорить-то приходится, - подумал Незеласов.
- У меня в Сызрани-то земля - любовно проговорил старик, - атличнейший
чернозем. Прямо золото, а не земля - чекань монету!.. А вот поди же
ты - бросил.
- Жалко?
- Известно жалко. А бросил. Придется обратно.
- Обратно итти далеко... очень...
- И то говорю - умрешь еще дорогой?
- Не нравится здесь?
- Народ не наш! У нас народ все ласковый, а здесь и говорить не умеют.
Китаец, так тот совсем языка русского не понимает. И как живет, Бог
его знает! Фальшиво живет. Зачервивешь тут, обратно пойду. Брошу все и
пойду. Чать, и большевики люди, а?
- Не знаю, - ответил капитан, идя дальше.
III.
Вечером на станцию нанесло дым.
Горел лес.
Дым был легкий, теплый.
Кирпичные домики станции, похожая на глиняную кружку водокачка; китайские
фанзы и желтые поля гаоляна закурились голубоватой пеной и люди
сразу побледнели.
Прапорщик Обаб хохотал:
- Чревовещатели-и!..
И, точно ловя смех, жадно прыгали в воздухе его длинные руки.
Чахоточная беженка с землистым лицом в каштановом манто подпоясанном
бечевкой, которой перевязывают сахарные головы, бегала мелкими шажками
по станции и шопотом говорила:
- Партизаны... партизаны... тайгу подожгли... и расстреливают...
Ее видели сразу во всех двенадцати эшелонах. Бархатное манто покрылось
пеплом, вдавленные виски вспотели. Все чувствовали тоскливое томление,
похожее на голод.
Комендант станции - солдаты звали его "четырехэтажным" - большеголовый,
с седыми прозрачными, как ледяные сосульки, усами, успокаивал:
- А вы целомудрие наблюдайте душевное. Не волнуйтесь!
- Чита взята.
- Ничего подобного! Уши у вас чрезмернейшие. Сообщение с Читой имеем.
Сейчас по телеграфу няньку генерала Нокса разыскивали!
И втыкая в глотку непочтительный смешок, четко говорил:
- Няньку генерал Нокс потерял. Ищет. Награду обещали. Дипломатическая
нянька, чорт подери, и вдруг какой-нибудь партизан изнасилует.
Белокурый курчавый парень, похожий на цветущую черемуху, расклеил по
теплушкам плакаты и оперативные сводки штабверха. И хотя никто не знал,
где этот штабверх и кто бьется с большевиками, но все ободрились.
Теплые струи воды торопливо потекли на землю. Ударил гром. Зашумела
тайга.
Дым ушел. Но когда ливень кончился и поднялась радуга, снова нахлынули
клубы голубоватого дыма и снова стало жарко и тяжело дышать. Липкая
грязь приклеивала ноги к земле.
Пахло сырыми пашнями и за фанзами тихим звоном шумели мокрые гаоляны.
Вдруг на платформу двое казаков принесли из-за водокачки труп солдата-фельдфебеля.
Лоб фельдфебеля был разбит и на носу и на рыжеватых усах
со свернувшимися темно-красными сгустками крови тряслось, похожее на
густой студень, серое вещество мозга.
- Партизаны его... - зашептала беженка в манто, подпоясанная бечевкой.
В коричневых теплушках эшелонов зашевелились и зашептали:
- Партизаны... партизаны...
Капитан Незеласов прошел по своему поезду.
У площадки одного вагона стояла беженка в каштановом манто и поспешно
спрашивала у солдат:
- Ваш поезд нас не бросит?
- Не мешайте, - сказал ей Незеласов и вдруг возненавидел эту тонконосую
женщину. - Нельзя разговаривать.
- Они нас вырежут, капитан... Вы же знаете...
Капитан Незеласов захлопнул дверь и закричал:
- Убирайтесь вы к чорту. - Пошел, пошел!.. - визгливо кричал он,
обертывая матерной руганью приказания.
Где-то внутри росло желание увидеть, ощупать руками тоску, переходящую
с эшелонов беженцев на бронепоезд под N 14.69.
Капитан Незеласов бегал внутри поезда, грозил револьвером и ему хотелось
закричать громче, чтобы крик прорвал обитые кошмой и сталью стенки
вагонов. Дальше он не понимал, для чего понадобился ему его крик.
Грязные солдаты вытягивались и морозили в лед четырехугольные лица.
Ненужные тряпки одежды стесняли движения у стальных орудий.
Прапорщик Обаб быстро, молчаливо шагал вслед.
Лязгнули буфера. Непонятно коротко просвистел кондуктор, загрохотало
с лавки железное ведро.
Пригибая рельсы к земле, разбрасывая позади себя станции, избушки
стрелочников, прикрытый дымом лес и граниты сопок, облитые теплым и
влажным ветром падали и не могли упасть, летели в тьму тяжелые стальные
коробки вагонов, несущих в себе сотни человеческих тел, наполненных тоской
и злобой.
IV.
А в это время китаец Син-Бин-У лежал на траве в тени пробкового дерева
и, закрыв раскосые глаза, пел о том, как Красный Дракон напал на девушку
Чен-Хуа.
Лицо у девушки было цвета корня жень-шеня и пища ее была у-вэй цзы;
петушьи гребешки; ма жу; грибы величиною со зрачок; чжен-цзай-цай.
Весьма было много всего этого и весьма все это было вкусно.
Но Красный Дракон взял у девушки Чен-Хуа ворота жизни и тогда родился
бунтующий русский.
Партизаны сидели поодаль и Пентефлий Знобов, радостно прорывая чрез
подпрыгивающие зубы налитые незыблемою верою слова, кричал:
- Бегут, братцы мои, бегут. В недуг души ударило, о-земь бьются, трепыхают.
А наше дело не уснуть, а город то-он, у-ух... силен. Все
возьмет!
Пахло камнем, морем. О пески шебуршали сухие травы.
---------------
I.
Шестой день тело ощущало жаркий камень, изнывающие в духоте деревья,
хрустящие, спелые травы и вялый ветер.
И тело у них было, как граниты сопок, как деревья, как травы; катилось
горячее, сухое, по узко выкопанным горным тропам.
От ружей, давивших плечи, туго болели поясницы.
Ноги ныли, словно опущенные в студеную воду, а в голове, как в мертвом
тростнике, - пустота, бессочье.
Шестой день партизаны уходили в сопки*1.
Казачьи разъезды изредка нападали на дозоры. Слышались тогда выстрелы,
похожие на треск лопающихся бобовых стручьев.
А позади - по линии железной дороги - и глубже: в полях и лесах -
атамановцы, чехи, японцы и еще люди незнаемых земель жгли мужицкие деревни
и топтали пашни.
Шестой день с короткими отдыхами, похожими на молитву, две сотни партизан,
прикрывая уходящие вперед обозы с семействами и утварью, устало
шли черными тропами. Им надоел путь, и они, часто сворачивая с троп,
среди камня, ломая кустарник, шли напрямик к сопкам, напоминавшим огромные
муравьиные гнезда.
II.
Китаец Син-Бин-У, прижимаясь к скале, пропускал мимо себя отряд и
каждому мужику со злостью говорил:
- Японса била надо... у-у-ух, как била!
И, широко разводя руками, показывал, как надо бить японца.
Вершинин остановился и сказал Ваське Окороку:
- Японец для нас хуже барсу*2. Барс-от допреж, чем манзу*3 жрать, лопотину*4
с него сдерет. Дескать, пусть проветрится, а японец-то разбираться
не будет - вместе с усями*5 слопает.
Китаец обрадовался разговору о себе и пошел с ними рядом.
Никита Вершинин, председатель партизанского революционного штаба, шел
с казначеем Васькой Окороком позади отряда. Широкие - с мучной куль -
синие плисовые шаровары плотно обтянулись на больших, как конское копыто,
коленях, а лицо его, в пятнах морского обветрия, хмурилось.
Васька Окорок, устало и мечтательно глядя Вершинину в бороду, протянул,
словно говоря об отдыхе:
- В Рассеи-то, Никита Егорыч, беспременно вавилонскую башню строить
будут. И разгонют нас, как ястреб цыплят, беспременно! Чтоб друг друга
не узнавали. Я тебе это скажу: Никита Егорыч, самогонки хошь? А ты тала-бала,
по-японски мне выкусишь! А Син-Бин-У-то, разъязви его в нос, на
русском языке запоет. А?.. _______________
*1 Сопки - покрытые травой горы (Д. Восток), но часто в В. и З. Сибири
сопками называются вообще горы, возвышенности.
*2 Тигр.
*3 Кит
...Закладка в соц.сетях
