Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...- радио-мачта, антенна.
- Ну, и штож такоя таперь будет, родненький? - зашептала Пыхтелка, -
ето таперь к чяму жа?
- К чяму жа, к чяму жа! Это и есть полукрест, - хмуро ответил Малина
Иваныч. - Противоцерковная вещь.
- Дык, ведь, там телеграф, - робко сказали в стороне. - Мачта телеграфная
ето.
- Уч-чоны больно стали, - брякнул небрежной издевкой председатель. -
Неш телеграф такой бывает? Неш не видал на чугунке? Мне и в городу сказывали:
телеграф. Да толькя это не телеграф! К телеграфу полагается проволока.
А игде она? Нукася? Противоцерковная вещь это... в обще-государственном
масштабе.
- Сказывали, будто без проволоки действовает.
- Думаешь, - бога отменили, так и проволоку отменили, - со злобой огрызнулся
Малина Иваныч. - Ма-лина вам, безотцовщине: знай, отменяй, боле
никаких!
- Гли-кось, никак Марфутка Сергеичева из колонии идет.
- Она и есть.
- А ты ее спроси. Нябось, знает.
А Марфутка - колдунова внучка. Отца в германскую войну ухрокали, мать
умерла от стрекучего волоса, вот Марфутка и попала в колонию на воспитание.
Четыре года уж в колонии живет, - по-немецки да по-собачьи лопотать
может, про жаркие страны рассказывать умеет; известно: - в колонии делу
не обучают, а все пустякам. В церковь их, конечно, не водят, такой декрет
есть: называется отделение церквы от государства, но про бога Марфутка
помалкивает.
- Нехорошо. Чать, она к деду.
- Шшшшши!
- Марфутка! Ма-арфутк!
- Тише, ты, лешай! Неш не знаешь, опрошлый раз приходила, дык не велела
Марфуткой звать. Зови ее Марочкой.
- Ма-арочкой. Хррры...
- По-советски.
А Марфутка, - да какая она Марфутка, когда Мара, - шла, усупившись в
землю, - не сметь меня трогать, не сметь на меня глядеть, не сметь про
меня шушукаться; что это, на самом деле; только в колонии чувствуешь себя
человеком, а на деревню хоть не показывайся; сейчас и "Марфутка", и
"опосля", и "докелева", и словно ты не человек, а замызганная белобрысая
девчонка, да вдобавок колдунова внучка; поэтому тому, кто Мару любит, -
а это - Коля Черный, -
провожать Мару на деревню строго запрещено.
У крылечка расступились, пропустили. Мара вошла в избу, сморщила нос
от воздуха, сказала:
- Бонжур. Это по-французски здравствуйте. Дедушка, вы не грустите. Я
вам от Шкраба лекарство принесла.
Вынула бутылочку с темной водой; в избу, нагибаясь, шагнул Малина
Иваныч.
Сергеичев глядел на внучку, а видел другое, страшное. Ноги в холстинных
гультиках напружились, раскарячились еще больше, - вот, вот, сейчас
лопнут и потечет вода. Руки стали ручищами, пальцы коричневыми корешками
впились в пестрядину. Малина Иваныч слюняво глянул на Мару, сказал:
- А с парнями гулять - вас тоже в колонии учат? Житье ваше, вижу, малина.
Дед помирает, а она по-хранцузски.
Сергеичев потянулся, враз подпрыгнули раскаряченные, как у битой лягушки,
ноги, выпрямились. Рот блеснул смертной улыбкой, рука колотнулась
и затихла. В углу затикал будильник, старуха за печкой плакала, изредка
икая.
Малина Иваныч взял Сергеичева за руку, подержал, отпустил. Перекрестился,
нерешительно сказал:
- Помер, должно...
- Нет пульса? - глотая слезы, спросила Мара.
Грикуха шагнул вперед, стал на колени, засопел:
- Про мерина-то, про мерина-а-а...
- Ну, и парень у вас, малина, - надгробным шопотом председатель, -
Отец помер, а он про мерина! Насть, а Насть, - зови прибирать, што ль...
Это он про какого мерина, ась?
- Мерину, грит, в обиду себя не дава-ай, - глупым голосом затянул
Грикуха. - Мерин, он, грит, умней тебя-ааа...
Малина Иваныч вышел в сенцы, шагнул на крылечко, и - строго:
- Наро-од! Помер Сергеичев-то наш!
Снял шапку, перекрестился. Пыхтелка змеей скользнула в избу.
Безотцовщина враждебно посторонилась, когда председатель прошагал домой.
Кто-то пустил:
- Как он таперь, без сердечного дружка? Таперь черти забижать будут,
в одиночку-та.
- А мне чорт с вами, - в сердцах выругался Малина Иваныч, и услыхал
за спиной:
- Рррробя... Кто со мной в осинник?
- Ну, пом.
- Девок, девок зови!
- Пойдут они, как не так!
- Трогай, убогай.
Вста-ва-ай, проклятьям заклейме-енай.
- Дура, человек помер, а ты шо поешь?
- Надоть не ето, надоть похороннай.
- Вали похороннай.
Атец, па-пируям в роскошным дварце,
Трявогу вином залива-а-ая...
А бабок в Кучевке - множество, не одна Пыхтелка. Взять Домовиху; всех
чертей по именам-отчествам знает; как пойдет перебирать: - тут тебе и
водяной, тут и дворовой, и лесной, и болотный, - срамотища. Кажное помело
у ней - чорт. Ее и полечить от чертей подумакивали - где! Возили еще
к земскому фершалу Игнат Семенычу; так она от него турманом: - это, -
орет, - самый главный чорт и есть. А уж как поселился на горбачевской
даче Шкраб, тут она совсем ополоумела. - Энтот, - говорит, - главней
всех чертей и анчуток. ОН. А лекарства там всякие выходят по-домовихиному
- зелия смрадные. Вот она какая.
Это - из рассказов Стремоухова.
Ночь. Мара провела все в той же старой, знакомой избе, рядом с мертвым
телом. Покойного деда она не боялась, привыкла к мертвым и к падали
еще с детства, как привыкает всякий крестьянский ребенок. Но спать не
могла - кусали клопы и было душно, не так, как в колонии, где форточки в
спальнях открыты и днем и ночью, и летом и зимой. На утро деда Сергеичева
повезли на кладбище, в село.
В сани Грикуха сел задом наперед, так научила Домовиха. В сани же, в
гробовую подстилку, сено, - насовала Домовиха полыни, на случай - выскочит
колдун, услышит запах полынный, и тогда - опять в гроб.
Кроме Малины Иваныча, Пыхтелки и Домовихи, никто из чужих провожать
покойника не пошел. Двинулись было шагом, да Домовиха велела Грикухе мерина
подстегнуть: колдунов возят рысью.
Мороз был сумрачный и серый. Солнце, - может, его давно уж и не было,
- погасло где-нибудь в недвижном закатном провале, - не показывалось целый
месяц; а может, ползло по самому краю закатной стороны на костылях,
подбитое в германскую войну. Такие знакомые летние овраги нахмурились
сердито. Понуро, как весенняя скотина, торчали скелеты деревьев. До
кладбища было далеко - три версты по косогорам. Пахло широко, так, что
грудью не охватишь, - снежным морем и лошадью.
Под гору Грикуха уезжал далеко вперед; в гору провожатые его нагоняли,
почти вплотную подходили к широкому тесовому гробовому изголовью -
покойник лежал головой назад. Грикуха сидел неподвижно, не моргая матреньими
глазами, как сидят в санях крестьяне вообще, когда дорога и поклажа
легкие, когда нет заботы о лошади.
- А ты, Марфутка, складна такая стала - малина, - внезапно сказал Малина
Иваныч над ухом. - Пожалуй, с парнями гуляешь, так и замуж пора.
Тебя летось в лесу не с одним видали.
- И ни с кем меня в лесу не видали, и отстаньте, - загораясь злобой,
трепыхнулась Мара. - И ну вас, сами к девкам пристаете все... И потом -
я мужичкой не буду, в прислуги тоже не пойду, учиться буду, и... и...
и... и все.
- Скла-адно, - вздохом в ответ Малина Иваныч, и перегорелой махоркой
потянуло в Марин рот. - Это, сталботь, са-ветское мясо. Рыфысыры. А
деньги плотют вам?.. парни-то?
Марочка остановилась и - с ненавистью:
- Дурак ты. Облом деревенский, чорт, чорт, чорт... хоть и председатель!
-
и дальше, за гробом. А сзади - по-матерному. И потом, издалека, старушечий
шопот:
- Ты, касатка, на то не гляди, что он у вас с дурцой; таперь его оженить,
сам за хозяина будет, все изделает. Пых-пых-пых...
- Таперь вас и соседи сторониться не будут, ранее все ненаших пужались.
А ты на ето не гляди-и-и...
- Пых-пых-пых...
Вместе с гробом в санях лежал куль овсяных отрубей, поэтому от церкви
навстречу покойнику вышел поп в камилавке, с крестом в руке, тусклая
епитрахиль, колыхаясь, в'едалась в черную гладь надетого на полушубок
подрясника. Спросил Грикуху:
- С собой захватил, аль на дом приходить? -
и затянул:
- ...тый бо-о-же, ...тый кре-е-епкий...
- Не поможет, касатка, не поможет. Оно надо бы ув святой воде ополоскать,
пых-пых-пых, а то усе равно, пропащая его душенька...
За попом шел человек в протертой до дыр кожаной куртчонке; большая
кудлатая голова как-то странно качалась в такт похоронной песне, кадило
не шло к коротким штанам, обнаруживавшим высокие вязаные чулки, да и вообще
было трудно поверить, что это был дьякон Сергей Афанасьич, - конечно,
тому, кто давно его не видел.
Дьякон с попом тянули свое похоронное, а Грикуха вылез из саней и со
всей силы нахлестывал мерина по спине: не хотел мерин итти в высокую
кладбищенскую гору, да и только. Грикуха обозлился, сломал елочку, стал
елочкой лупить мерина по бедрам, но мерин все не шел. Тогда дьякон, бережно
прикрыв кадило, передал его Маре и взялся за оглоблю, Грикуха за
другую, поп стал сзади саней и уперся в гроб.
- Ну-ка, навались-навались разом, - сказал Малина Иваныч, напирая
плечом в ременную перетяжку дуги, - ну-ка еще разик, ну-ка - дружней.
Поп, кряхтя, заскреб валенками по снегу, все по тому же месту; сани
не двигались. Поп выпрямился:
- О, чтоб тебя розорвало, - светски, в нос. - Что он у вас, норовной,
что ли? Гор не любит, должно быть?
Малина Иваныч схватил мерина под уздцы, потянул к себе. Мерин шагнул
- и тоже остановился; повел ухом, словно спрашивая: - а дальше что будет?
Постояли, посмотрели друг на друга, на мерина. И - внезапно сорвавшись
с мест - все разом - заколотили, захлестали, задубасили по мериновой
спине чем ни попало. Мерин попробовал брыкнуться - ноги не достали
даже до передка саней; тогда стал смирно, философски, думая и показывая
свои думы: - сколько ни лупите, когда-нибудь перестанете...
- Надоть, видать, на руках, - полувопросом Малина Иваныч.
- А я-то в рясе как же? - недоуменно-жалобно поп. - Заплетаться будет.
- Нябойсь, не пьянай, берись, - решительно Малина Иваныч, заходя сзади,
к гробовому изголовью. - Это тебе не при царизме, носильщиков нету.
Кряхтя, подняли гроб на руки - впереди Грикуха и дьякон, сзади председатель
и поп; тронулись в гору.
Стремоухов написал на фронте целую поэму о похоронах мужика; в поэме
говорилось, как умирает крестьянин, земля-матушка плачет по нем синими
слезами, а он - мужик-то - уж идет к ней, к землице-то и сам становится
землицей. Подал поэму знакомому писарю. Писарь читал три дня, потом
вместо стремоуховских выражений вставил некоторые свои. Вышла такая похабщина,
что полковая канцелярия целую неделю грохотала особым, писарским
смехом, а писаришки помельче до самого конца фронта задевали Стремоухова
цитатами из поэмы. На петроградском заводе и на фронте Стремоухов
жил мечтами о деревне, тянулся к ней; а приехал домой, в деревню, повернулась
она к нему бальшущим кукишем.
В гору поднялись не сразу, с остановками - Пыхтелку оставили при лошади.
В гору шла дорога, поэтому нести тяжелый - для попа тяжелейший -
гроб было споро; а вот, как свернули с дороги, -
- Эт-то што ж, земля-матушка не примат, вот они, ненаши-то, - ворчала
Домовиха, -
нарушился тот обычный ход, каким несут всегда покойников, - в ногу;
затяпали как попало валенищами по глубокому, хоть и подмороженному, снегу,
проваливаясь; закачался Сергеичев в гробу; закряхтел поп под невыносимой
ношей: плечи поповские - нежные, просвирные. С крестов смотрели
надписи - деревенские, немудрящие:
Подсим
крестом
погребе
но тело
убiвше-
го Iеле-
сiя де-
ревни Горшкова убивец Павил
Лепехин деревенской дубров-
ской убил его в лесу уетаго
дуба из
котора-
го изде-
лан сей
крест 1
908-го
Апр. 23.
На одной из могил - должен бы уж знать свои могилы наперечет, - поп
оступился, запнулся о рясу и упал вперед; гроб, падая, гардарахнул попа
по спине. Тогда поп - гнусаво и тонко:
- Да что ж вы, чорт дери вашу душу, хоронить хороните, а доставить к
могиле не можете?! С мерином справиться не можете, а туда же, хоронить!
Да распрострели вашу печенку селезенкой! Может, могилы еще рыть заставите?!!
Да... пропади вы пропадом вместе с усопшим своим!..
- Легше, батя, легше, - успокоительно Малина Иваныч. - А ты не спотыкайся;
могилы-то, нябойсь, должон знать, у кажной попито было.
Кое-как дотащили гроб до неглубокой могилы, закидали землей. Малина
Иваныч на прощанье придержал Марочку за рукав:
- А ты не забижайси, Марфутк! Я ведь, к слову...
- Да ну вас совсем, - ответила Мара и - скорей домой, домой, дальше
отсюда, прочь, нет силы больше терпеть, дышать одним воздухом с ними.
- Две бутылки самогону с тебя, сверх нормы, - угрюмо поп Грикухе. -
Ну, чего уставился, как бык на рогожу. Отруби за священнослужение, а
водка за пронос гроба. Учить вас, чертей-дураков...
- М...м...мне т...т...там п...п...полбутылки захвати, - внезапно
встрепенулся дьякон Сергей Афанасьич; тем Сергей Афанасьич всегда и славился:
как в церкви служит или поет - голос, как голос, и выговор тоже
хороший. А уж как по-житейски придется заговорить - заикается, сил нет
никаких, до чего смешно.
Так и остался старик Сергеичев лежать один под тонконогими соснами
среди убогих облупленных крестов, торчавших из снежных могил; голубой
снег кругом светил соснам. Могила, засыпанная кое-как, была глиняная, в
щелеватых мерзлых катышках, - ярко-коричневая среди снежного света.
Откуда же взялся высокий осиновый шест, загнанный плотно в могилу,
почти что до самого гроба, и с поперечной дощечкой и с надписью:
Главнаму Калдуну вогнат сей черенок вганял придсидатель дерев гаршкова
Малина черти маченые примите дух яво смиром.
Глава шкрабья.
ВИЛА ЗЛОЧЕСТА.
Вечером электро-магнитные волны пели:
Кацман-Кацман-Кацман - выезжаю за получкой - ждать дольше не могу -
Кацман-Кацман-Кацман - Пиииии-пипипи-пи. Пи. Пиии. Тэээ-тэ-тэ-тээээ.
Тэ-тэ.
Полухрипло (простуженно, словно с завязанным горлом):
точ-ого-о-чк-бо-слив-лоз-ото-го-го.
Высоко-пискливо-неясно:
Рас-рас-рас, Смоленск, слушай, наука, Смоленск: пересадка глаза-глаз-глаз
и головы делал опыт крыс от мыша и лягушки рыбы-рыбы-рыбы,
Нежно-музыкально (стало быть, Эйфель, длина 2900):
как дама, принимающая гостей и желающая быть очаровательной:
13700-13713, 13714-13755.
Это - метеорологический бюллетень.
Очень громко, скоро, высоко, с хрипом:
как скандалист какой-нибудь, подступив с кулаками
к самой физиономии и рад - дорвался:
Шумельман-Шумельман-Шумельман - письмом подробности хинин максимум
половина неустойки подтверди отправляй лично Харьков
Пи-пи-пи-пи-пи. Тээээ-тэ-тэ-тэ-тээээ.
В эфире - волны - самые короткие во много сотен тысяч раз длинней
волн света - стремились - облетали кругом пустяковый земной шар - ррраз!
- разбивались, рассыпаясь о встречные антенны, дробясь мгновенно на
электрические линии (оболочка) и магнитные волны (нутро) необ'ятной массой
сведений снабжали дежурных телеграфистов и устремлялись -
- только что разбившиеся и уже снова слитные -
куда-то дальше-дальше, - дальше! - в Египет; в океан; в Огненную землю;
к мысу Доброй Надежды; к ново-земельской радио-станции; за полярный
круг; в Нью-Йорк; и снова в океан - туда, где Маркони принимает сигналы
- странные, непонятные, нечеловеческие (тоже ненаши), предполагая, что
сигналы эти - с Марса.
Центральная телефонная:
Слушай-те. Слушай-те. Слушай-те. Алло-алло-алло. - голосом графа Витте,
приятного барина-собеседника после кофе в своей компании, с баритональной
этакой хрипотцой: -
В Америке область земледелия обслуживается радио. Там в лесничествах
- имеются - радио-станции - главное назначение которых - извещать соответствующие
центры о начавшихся лесных пожарах и затребовать помощь на
места - в штате Миссури - - -
алло, алло, слушайте-слушайте-слушайте-те.
В штате Миссури дают ежедневно бюллетень о ценах рынка, что удобно
для фермеров, которые узнают - создавшуюся торговую кон'юктуру. Производится
- также - передача метеорологических - наблюдений, - необходимых -
для земледельца.
Предсказание - погоды. Алло, алло. Предсказание - погоды. Циклон -
движущийся по направлению - - -
На той же волне - позывные:
Лм - Лм - Лм - мешают дослушать центральную.
В это самое время Вила Злочеста сидела на добруджинском пике у Черного
моря и странную - непонятную Виле - азбуку Морзе -
- слушала.
Вила Злочеста попала, - а может быть, и не попала, - в сказки Кармен-Сильвы,
слепой королевы, но это не важно: важно то, что сидела она и
слушала сигналы Шумельмана и Кацмана и басовые ноты - мощные - ходынской
радио-станции. Конечно, Вила Злочеста этих нот не понимала; должно быть,
поэтому, а может, и по другой причине, хватала она радио-слова и бросала
в море; или швыряла в свой колдовской костер, который моряки принимали
иногда за огонь св. Ульма и о подножие пика разбивали свои корабли; и
броненосец "Потемкин" когда-то, увлеченный этим огнем, взял ложный путь,
свой красный огонь погасил и ударился в ложный фарватер, в румынское разоружение
и покорение, -
- вместо того, чтоб взорваться и красный, мгновенный памятник вечный
воздвигнуть себе, головой достигающий неба. -
Это Вила Злочеста его обманула; только - вот удивительно: эти странные
знаки в воде не тонули и в огне не горели; из воды; из огня -
- выпрыгнув, дальше неслись и около Вилы Злочесты кружились, словно
над ней насмехаясь и над ее колдовством. Надо бы, надо бы - ей перехватывать
знаки, враждебные ей, непонятные:
Вила Злочеста держала кордон -
- да они не давались, стремглав облетая весь мир, - и, залетев на секунду
с милым приветом к Маркони, на океан, - уносились все дальше и
дальше - в звезды, в небо, в те провалы, о которых подумать, представить
себе - и то холодеешь от ужаса, сердце дрожит, замирает: а что, если
прыгнуть туда?
Средне, музыкально:
гээээ-тэ-тэт-э-тэ-тэ-тэээээ словно скрипку хороший скрипач пробует
перед концертом:
пароходам-пароходам-пароходам за пароходами - оставленный в канале -
буду поочередно буксировать - и до конца канала тчк внуро Святогора на
створе Кронштадтского рейда.
Хрипло-низко-слабо-часто - заговорщически:
рап-рап-рап - папа - умер - поздравляю с новорожденным папа - папа -
папа следи радио - остерегайся карманников - папа-папа-папа
(Это шифр в Константинополь)
Тэээээ-тэ-тэ-тэ. Тэ-тэ-тэ-тэээээ. Пииии-пи-пи-пи.
Вила Злочеста знала звуки ветра, бури, затишья, знала тихий разговор
волн у подножия пика, а этих звуков понять не могла. Ну, как же держать
пограничный кордон? И зеленые волосы, длинные солоноватые космы с утеса
спустив, - думала, думала, - думала Вила Злочеста, закрыв бледное, длинное,
ненаше лицо всеми семью пальцами правой руки. - - -
Пиии-пи-пи-пи - Тэээ-тэ-тэ-тэ-тэ.
По по-ста-новле-нию Треть-его кон-гресса Треть-его Интер-нацио-нала -
- -
Шлет при-вет ра-бо-чим все-го ми-ра - - -
Высоко. Чисто. Ясно. Резко.
Как высочайшая - стальным сопрано - нота рахманиновского романса - -
-
В этих звуках, несмотря на их ясность и чистоту, было тревожное. Вила
Злочеста встала (привидение на пике, - говорили в туманные утра моряки)
- и рупором длинные пальцы - все четырнадцать пальцев -
- О-гэй!
Синебородый Рауль на вершинах французских Вогезов; и великан двухголовый
в туманных равнинах туманного острова; и королева снегов в скандинавских
фиордах (на зимней яхте из синего льда);
и Рюбецаль, весь избитый маркграфом лотарингским, считающий жалкие
репы свои;
и легендарный рыбак Урашима (он вечно из моря удит луну - иногда удается);
все, все, кто держал кордон, - услышали это "Огэй" и в тревоге к ветру
приникли:
- Нет, ничего. Ничего? - Ничего.
Только чистые - резкие - ясные звуки:
Тээээ-тэ-тэ-тэээ, тэ-тэээ
тэ-тэээ, тэ-тэ-тээ-тэ, тэ-тэээ-тэ
перелетали кордон и неслись к встречным антеннам, рассыпались о проволоку,
входили в нее, и - в уши приемщикам:
Привет. Привет. Привет.
Рабочим. Рабочим. Рабочим.
Всего. Всего. Всего.
Мира. Мира. Мира.
Всем - всем - всем.
А утром:
из слухового окна на крыше криком - фейерверком - рыданием на весь
двор:
- Кто сломал антенну? Кто смел сломать антенну?! Будь проклят тот,
кто сломал антенну!! Стремоухов, Иван Петров, чорт!! Кто сломал антенну?
Ты сломал антенну?!!
Понурые дворовые постройки почесали в затылках, сдвинув пушистые,
нежные кроличьи шапки на слепые брови окон; утро подумало, помолчало,
вгляделось в грязный дворовый снег, в конский неубранный навоз, в глухой,
неуклюжий поворот лесной дороги, и вдруг - рывком, отдаваясь в низеньких
стенах домиков - прыгая по крышам и разбегаясь куда-то в грустную
ткань нагих деревьев - закувыркались слова:
- Да провались вы вместе с вашей антенной, на кой она мне прах, сторожить
я ее вам нанялся, едреныть, что ли?! Па-ду-маешь! И-и вылупили в
небо кукиш с маслом, и-и думают нивесть что! Ан-тенна! Теле-граф! Штаны
бы себе раньше починили, едреныть!
Тогда из слухового окна выдвинулась всклокоченная рафаэлистая голова
и визгом надрывным заколотила о пушистые, покорные крыши:
- Да ка-ак ты смеешь по-матерному ругаться, а? Ты знаешь, что за это
- расчет, а? Ты пойми, - ведь, здесь - дети! Дети! Дети!
Человек в грязной серой шинели выскочил в ответ из конюшни, поднял
голову вверх:
- Вот дак дети! Вот дак дети! Кажного женить пора. Детский до-ом! У
Виктора усы в поларшина, девок на кажном шагу прихватывает! Детский
до-ом! Ка-лония! Тьфу! - и, вглядевшись в свой плевок, спокойно: - А
расчет без месткома не имеете крепостного права. Прошли эти времена.
Слуховое окно с шумом захлопнулось, потом опять открылось, и - зловеще:
- Я созову школьный совет, Стремоухов. Ты так и знай. Управа найдется.
По-матерному ругаться нельзя.
- Созывай.
Человек в слуховом окне оглядел окрестности, пробормотал: - "все ж
таки, кто сломал антенну", - и, толкаясь головой о балки чердака, полез
вниз, в дом. А там уже -
в клубах холодного пара громыхала в столовой очередь - за хлебом -
стучали кружки, надувался пыхтеньем громадный самовар и за обычным:
- С добр-утром!
- Не толкайся.
- Отстань.
- Не пищи.
- А ты не лезь.
- Холодно-то как.
- Добр-утро.
чей-то визгливый голосок в хвосте очереди пропел:
- А Шкраб опя-ать френч разорвал!
Но Шкраб торжественно и не обращая внимания:
- Дети! Кто сломал антенну?!! Кто смел сломать антенну?!!
не получив ответа:
- Антенна сломана и лежит на земле. Стеклянная изоляция, конечно,
лопнула. На кой шут учить тогда азбуку Морзе, не понимаю. - Кто ломает
антенны? Какая нечистая сила ломает антенны? Это уж вторая сломанная антенна.
Грузно сел за деревянный пропаренный стол, уткнул бородку в руку, услыхал
приказ: "локти снять со стола", сдернул локти и ощутил перед собой
большую обычную кружку с горячим чаем; большим куском хлеба тюкнули об
стол. Тогда, словно вспомнив что-то, поднялся, подошел к другому столу:
- Агния Александровна, опять Стремоухов дерзит. Подействуйте хоть вы
на него, бога ради. Сил никаких нет.
Агния Александровна встала, закуталась крепче в потертый платок, вышла
наружу. Утро еще не веяло весной, грозилось морозом, метелью. Прошла
в дворницкую, там у стола сидел Стремоухов и писал. Смутился, написанное
спрятал. Спросила грустно:
- Опять у вас, Иван Петрович, нервы шалят?
В ответ - грубо:
- А какого чччорта он лается?
- Это Леонид Матвеич-то лается! Стыдно вам так говорить.
- Конечно, лается. Будто я у него антенну сломал. Стану я антенны ломать,
как же. И без того - делов, делов... не оберешься.
- Вы ему должны простить; ведь, издерганный, нервный человек, всем
известно.
- А я не издерганный? А я - не нервный? И потом... да ну его к чччортовой
матери!
- Если будете ругаться, я уйду.
- Не буду я ругаться.
- Вы - словно ребенок; с вами и нужно поступать, как с ребенком.
Подошла, погладила по голове.
- Ну, Иван Петрович, ну, Ванюша: извинитесь вы перед ним: ну, что вам
стоит?
- Ладно, извинюсь. А жить не буду.
- Куда же... в деревню?
- Хоть в деревню.
- Деревня вам ничего не дает, сами говорили. И потом... С кем вы в
деревне в шахматы будете играть; Леонид Матвеич в деревню ходить не будет.
- И леший с ними, с шахматами. Все равно: сказал уйду - и уйду.
В минуте напряженного молчания заколебалась-заискрилась-замучительствовала
странная линия; казалось, перешагнешь ее - и нет возврата,
все пойдет по-новому, да так, как не шло никогда в мире: широко - вольно
- просторно, легко задышит грудь... Но -
- Что ж? Вольному воля, Иван Петрович.
- Вольному воля, Агния Алексанна.
Вышла, постояла на крылечке дворницкой, вдохнула крепкий, с морозом,
ветер, пошла в дом. Чаепитие кончалось:
- Ты приготовил по математике?
- А я историю не сделала.
- Передай кружку.
- Дежурный, чаю.
- Я думаю, все-таки, что царь Борис играл личность в истории...
- Личность в истории... Роль, роль личности в истории... Дурак!
- Сам тетеря.
- Ба-атюшки! А у меня реферат не кончен. Ну вот, пол-странички не дописала...
И совсем забыла.
- Деж-журный, чаааю!
Подошла, нагнулась к лохматой голове:
- Он извинится, только больше служить не будет, уйдет.
Шкраб вскочил:
- А это еще хуже, - кем его заменить? Лучше пусть не извиняется...
Сорвался с места, хотел бежать в дворницкую, да окликнули с дальнего
стола:
- Леонид Матвеич, пробуйте радио.
Не понял:
- Какой там радио, когда антенна...
- Антенну водрузили, все в порядке.
- А... в изоляция?
- Изоляция цела.
Подошел поближе, не шутят ли; нет, спина у Коли Черного такая надежная,
крепкая; пятнадцать лет парню, а хоть сейчас в солдаты: просмоленая,
морская кость, от погибшего на фронте отца-матроса в наследство
досталась. Набил полные щеки хлеба, жует-торопится: боится, до звонка не
поспеет.
- Почему же... так быстро?
- А разве долго нужно? Позвал Сережку, набили поперечину на запасной
шест, я слазил, да и прикрепил. А проволока цела.
А Сережка - напротив, тоже жует словно на перегонки:
- Фик ли копаться... ням-ням-ням... На урок о
...Закладка в соц.сетях
