Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...ен, как эфиопский царь. Усы вырастают, шевелятся, норовят вонзиться
мне в живот. Хватаюсь за концы усов руками, стараюсь сломать, согнуть,
но они, как железные, как остроги для щук. Увильнул, отскочил, взлетел
по лестнице на балку, под самую крышу. Конон тоже вырастает под самую
крышу, а усы медленно направляются мне в грудь.
- Бабушка, бабушка!..
Глухо. Если нырнуть в собачий лаз, под дверью, то спасусь. Думать некогда,
- прыг! - вниз, мимо ног матери, в дырку... Уже воздух пахнул в
лицо, но в спину вонзается ус медленно, насквозь.
- Бабушка, бабушка!..
Кровь через рот заливает теплом все лицо и кто-то лает над головой.
Открываю глаза - Вьюн. Лает и лижет мне лицо теплым, узким языком, старается
мордой сбросить с груди книжку-арифметику.
- Пошел, пошел!
"Чудно приснилось... Конон... Царь эфиопский... Похожа свинья на
апельсин... Чудно!.. Бабушке бы рассказать, - к добру или к худу. Она
знает, что к чему".
Камыш теплый, хрустит. Бабушка будет ругать, что выбрался в кугу*1.
Хорошо лежать на куге камышовой. А копилка грушей разбита - правда, и
полтинник пошел на покупку духов.
"Чудно!.."
Если крепко зажмуриться, то все, что мешает, отойдет и учиться легче.
Открываю книжку на нужной странице, смыкаю крепко веки.
"Трижды три будет... - открываю чуть-чуть глаза, вижу цифру, - будет
девять. Девять... девять... Четырежды трижды... нет, трижды четырежды...
нет, четырежды. Витька Шток всю таблицу уместил на ладони. Очень хорошо!
Не узнали бы про грушу, - разве склеить?.."
Внизу кошка с урчаньем рвет рыбий потрох.
"Любят они рыть лапами, где не надо... Сходят и роют, роют..."
Под кустом сирени зарыт сверток - духи "Спящая Красавица" и книжка
"Сто писем для всех сословий". Соскользнул с камышовой куги,
_______________
*1 Куга - камышовый пух. выхватил из-под тонкого слоя земли сверток и
снова вскарабкался. Заныла, заныла сладость.
"Вот оно!"
С любованьем развернул. Все такая же беленькая покрышка на пузырьке,
а красный бантик чуть разве смят. Переливается в пузырьке зеленый свет.
"Так мало, а семьдесят пять..."
И не только груша разбита, многое случилось за эти недели: грузил три
дня макуху на пристани, по гривеннику получал, целый месяц ничего в училище
не ел, - так и собрал, сколько нужно. Со двора доносится куриный
ор, недовольно покашливает петух и сердитый голос бабушки:
- Дура, пра, дура! Чего орешь?.. Заступник какой... взялся!..
В книжке два листа розовой бумаги и розовый конверт. Лишний листок
куплен на всякий случай, если один испорчу. Все может быть, когда стараешься.
Книга эта - знаменитая. С трудом одолеваю мелкие, сероватые
строчки, с трудом понимаю смысл:
"Достоуважаемая Анна Спиридоновна, не могу выразить словами печальное
сознание, что Ваш долг в сумме сорока пяти рублей (45) мною задерживается
до сих пор уплатой".
- Это не то.
"Об'яснение в любви замужней женщине".
- Должно так, - думаю, - Семенихин сманул жену лавочника. Мать говорит:
- "задрала хвост и бросила мужа".
"Об'яснение в любви девушке с серьезными намерениями с
при-со-во-куп-ле-ни-ем подарка. От милого к милой сердцу".
- Хорошо как... От милого к милой сердцу с присово...пук...куп...лением...
Тепло и приятно от этих слов. Такая книга и не двадцать копеек стоит,
а больше. Рубль. Больше рубля. Книга тайная от всех. Закрываюсь ладонями
от самого света, утыкаюсь носом, читаю:
"Очаровательная злодейка, не могу доле скрывать того глубочайшего и
нежнейшего чувства, которым трепещет мое сердце в течение семи месяцев.
(Срок, по надобности, изменить, но лучше больше времени.) Я люблю Вас
всею силою души моей и готов вести Вас к Святому Алтарю по первому Вашему
соизволению. При сем присовокупляю дар мой от любящего сердца - коробку
шоколадных конфет. (Изменить по надобности, - можно, например, подарить
духи.) Жду с нетерпением Вашего ответа и остаюсь любящий Вас".
Осилил письмо, смутился:
- Хорошо, а как же - "к Святому Алтарю"? Жениться, значит? А - мать?
Изувечит... Нельзя... Через восемь лет еще разве... И надо стихами...
Конон - он не мог стихами.
Зарыл сверток в камыше. Дело с таблицей путалось. Не те думы были в
голове:
- Лучше всего на крышу, в стреху... возле трубы... есть такое место.
Одно только - дождь...
Надо написать стихи, такие стихи, чтобы она сразу узнала какой я человек;
хоть и Еремей, хоть и мать заводская, но это ошибка, случайность,
я в этом нисколько не виноват...
V.
Идет такой час, когда все в саду прощается с солнцем. Большой галдеж.
Птицы действуют вперебой, пчелы выбиваются из последних сил, с хрипом
шлепаются с цветка на цветок. Кузнечики пилят с усердием, цикады - тоже.
И люди торопятся с делами. Мы с Колькой, в бурьяне, поспешно сверяем розовое
письмо. Колька уткнул голову в мое темя, лежит на брюхе, болтает
ногами и разбирает вслух. Я знаю, что в письме нет ошибок, перечитал
много раз и по-разному: по складам, с пальцем. Письмо написано очень хорошо,
без поправок, без помарок, мелким почерком (за мелкий почерк в
училище очень преследовали). Три раза переписывал письмо на обыкновенной
бумаге, а потом перенес все, слово в слово, на розовую. Колька тяпает
пальцами листок и руки у него грязные.
- За край, за край, - замараешь!
Колька молча осмотрел письмо, разбирает:
"От милого к милой сердцу с серьезными намерениями:
Милая Наташа,
Вы прекрасны, точно роза,
Но есть разница одна,
Роза вянет от мороза,
Ваше личко - никогда.
При сем при-сово-пукляю"...
- Присовокупляю!
- Тут написано - присовопукляю. А что такое "присовокупляю"?
- Не твое дело, - посылаю, значит.
Осторожно взял письмо. Было написано старательно "присовопукляю".
Верно говорил слепой дед, что, мол, торопиться надо при ловле блох.
Ну, да ничего.
Под лопухом стоит чернильница с ручкой. Подчищаю ножом проклятый слог
и вставляю нужный "куп". А что значит это слово, и, вправду, не знаю.
Чувствую, что оно торжественное, что его не говорят какие-нибудь заводские,
- нужно писать его от милого к милой сердцу с серьезными намерениями...
Последнее дело - розовый конверт. Колька важно выпячивает губу:
- Правильно!
Не запачкать бы теперь, а заклеить без слюны невозможно. Сделано.
- Колька, чтоб никто... не видал. Смотри! Не мни. Никто... Ладно?
Колька запихивает письмо за пазуху. Туда же ныряет и пузырек.
- Не разбей! Никто чтобы... Ладно?
Люблю Кольку, хоть он и почтальон.
- Колька, ты мне друг?
- Ну?
- Нет, скажи!
- Гурд.
- Не носи Кононовых писем, - а? Ладно?
- Ондал.
- Письмо отдай вечером, потихоньку. А?
Колька поднялся. А, может, лучше, не посылать? Пусть лучше пропадет
все. Колька раздвинул бурьян, побежал к калитке.
- Колька!
- Ну?
- Так я...
Колька хрюкнул, свистнул, хлопнул калиткой.
"Лучше отобрать... отобрать... эх!.."
Сорвался, прыснул из сада, распахнул калитку. У самой бочарни, против
Кольки, стоит Бочар, растопырил ноги, уткнул кулак в бок, будто обнюхивает,
что у Кольки за пазухой.
"Вдруг Колька станет показывать, а тот вырвет..."
Колька козлом прыгнул в сторону и побежал к дому.
"Конец..."
Лег за калиткой плашмя в душистую ромашку. Вырастает тьма от кустов и
черных акаций, ползет, давит к земле. Холодит роса сверху, а теплая ласковость
земли умягчает.
"Господи, сделай так, чтобы никто не увидал... Богородица, Дева, Радуйся!
Пусть только одна Наташа получит все... Не разбил бы он духи, а
то будут все смеяться: - "Еремка-то!.." Богородица!..
Спина и затылок мокры от росы. Холодно. Пахнет парной землей.
"Бог не любит, чтобы без порядка обо всем думать. Думать о разном
нельзя. Помолиться со слезами - все сделает... Как святым в пустыне... И
чего так мучит всех Бог?.. Что ему жалко?.. Сделал бы все, как лучше...
А она возьмет и покажет все матери, а мать..."
- Еремей!
Вскакиваю. Зубы стучат.
- Ужинать!
Бреду. Мать всматривается во тьму.
- Шляешься, шалыга... Обормот... Наказание... Ору, ору...
- И ори... сама...
- Ты с кем, - а?.. ты с кем?..
На пороге бабушка.
- Оставь его, - надо и погулять.
Сухая бабушкина рука опускается на мое плечо:
- Иди, каша стынет. Ох-хо-хо!
Сели за стол. Мать на кухне сердито гремит чугунами. Бабушка поглаживает
меня по спине любовно.
- Где вымок-то?
От бабушкиной ласки, растопилось что-то в груди. Давлюсь кашей, - тихо
шепчу:
- А что есть Он... Бог? Злой, небось?..
Захватывая лоб рукою, бабушка прижимает мою голову к боку и придвигает
тарелку:
- Ну, с чего такое, с чего?.. Ох, хо-хо... Поешь, поешь... горькой
мой...
VI.
Колька ходит колесом по ромашке, чему-то рад.
- Колька, Колька!
Хочу поднять с земли, а он ловит меня за ноги, стараясь свалить. И
какие тут шутки? Должно быть, продал-таки "Спящую Красавицу" и купил пороху.
Колька сел, растопырил ноги и важно сказал:
- Два дня сидел в чулане. Отчим все... драл... А я его...
- Письмо отдал?
- Вчера.
- А духи?
- Письмо взяла, а духи отдала.
- Во-о...
- Сегодня опять ткнул пузырек. Рассердилась, а потом засмеялась и потом
сказала: - "спасибо, скажи ему"...
Колька подцепил кузнечика, оторвал ему по полноги.
- Смеялась и сказала потом... А, может, это как гости делают: подадут
сладкий пирог, а они врут: "только дома поели"... Заладят: "спасибо,
спасибо", а потом все с'едят и еще мало...
Смотрел на Кольку и захотелось ему сделать такое, чтобы знал, как
сильно люблю его.
- Пойдем курить!
Колька швырнул кузнечика:
- Ну?
- Пойдем в городской сад!
- А табак?
Через штанину показал монету, что от расходов на подарок осталась.
У самой лавки Семикобылина столкнулись с Ванькой Бочаром. Людоед осмотрел
нас, сразу догадался, и на всю улицу заорал:
- За табаком идете?
- Не ори, - идем...
Заткнуть ему глотку, а там вдвоем с Колькой можно показать Москву...
Еще рано, но уже вниз, под обрыв, доносятся голоса музыки - тонкие,
визгливые и отрывистые, будто кто хрюкает. Ванька важно сворачивает
толстую крученку:
- Пробуют голоса, а потом... как вдарят враз.
Когда наверху грянули марш, мы уже выкурили по три папиросы, и вся
земля, как море, тронулась и поплыла, то поднимаясь, то опускаясь. Свернули
по четвертой. Наверху музыка гремела во всю, и народ шаркал ногами
по песку. Колька лежал опрокинувшись и думал вслух:
- Когда вырасту большой, плюну отчиму в глаза и пойду в музыканты.
Буду наяривать на чем попало.
- А ты, Ванька?
Ванька сплюнул:
- Отец возьмет на промысел. В крючниках дюже хорошо! Три месяца работай
на море, а потом - пьянствуй с девками!
Завидно было, что пойдет Ванька в крючники. Весело на море. Но мне
нужно итти в доктора; без этого не жениться на ней. Буду доктором, все
будут звать "доктор" или "господин доктор", Еремеем звать не посмеют, а
мать возьму с завода, хоть и злая она ведьма. Ничего, подобреет.
От дыма всего скрутило, земля заклубилась кустами и травами, а
большой барабан, что ухает наверху, будто стоит на моей голове. Чтобы
выйти отсюда, надо подняться на обрыв, пройти глушняком к забору. Бредем
еле-еле. Колька два раза бегал за куст и возвращался зеленый, как тина.
Держусь, а ноги будто увязают в землю. Попасться бы на глаза учителю - и
кончено. Ваньке-то ничего.
Бочар влезает на обрыв, осмотрелся и козырем с'езжает вниз с текучего
песка:
- Никого. Псалом один сидит с бабкой.
"Вот так... Узнала бы..."
Взбираемся наверх. На скамейке, под толстым дубом, сидят Наташа и Конон.
Рука Наташи в руке Конона. Псалом смотрит напористо, а она смеется.
Колька с Бочаром убежали, а я стоял как пень.
"Не упасть бы перед Кононом, или пройдешь, как пьяный".
Пошел быстро и неверно, и, поровнявшись, снял фуражку, не для рыжего
снял.
- Ерема!
Псалом поманил пальцем.
Решил, что лучше подойти. Плавал в глазах туман и круги. Наташа почему-то
дергала псалома за руку. Подошел. Конон молча крутил ус. Вижу -
вот прыснет со смеху. Хочу сказать умное и не знаю что, и во рту сухо.
Конон выгнулся весь на скамейке:
- Вы прекрасны, точно роза...
Прыснул, запрокинув голову.
"Разве дать ему ногой в нос?.."
Так весело, что разинул рот с усами рыжими.
- Кэк это? А-га-га-га! А-га-га-га! "Роза вянет от мороза".
А-га-га-га!..
Захватило дух. Надо уйти, что-нибудь сказать, а что сказать? И ноги
не слушаются. С трудом выжал:
- Ка...ка...кие... вы!..
Наташа покраснела. Быстро пошел и слышал позади:
- "Ка...ка...ка..." Ваше личко никогда... А-га-га-га!..
Ненавидел я ее, а себя за углом бил по голове кулаком.
"Онуча... Господин доктор... Заводский... Еремка".
Еремку бил, обиду бил, глупость свою...
VII.
С этого пошло все хуже и хуже. Под вечер другого дня Колька, с притворным
усилием, долго рылся в кармане, достал "Спящую Красавицу" и поставил
на землю:
- Сказала... Не надо, сказала...
Белая головка снята с пузырька и духов не хватало до золотого ярлыка.
Оба уперлись взглядом в землю возле пузырька. Хорошо бы избить сейчас
Кольку. Поднял голову и посмотрел. У Кольки дрожали углы губ. Стало
жаль. Перевел взгляд на "Спящую Красавицу". Каблуком бы ее. И еще захотелось
остаться одному.
- Колька!
Колька посмотрел, часто моргая.
- Продам духи и тогда купим пороху. Приходи, Колька, завтра.
- Пойдем сичас!
- Нельзя сичас, - уроки. Иди домой.
Колька упрямо уставился в землю:
- Не пойду!
Слегка подтолкнул его:
- Иди!
- Не пойду!
- Ну, пойду я в дом. Ты будешь тут что?..
- Ну, и буду...
Колька взглянул исподлобья, медленно пошел из сада.
- Приходи, стрелять будем.
Колька не оборачивался.
Поднял "Спящую Красавицу", поковырял ярлычек. Сунул разом пузырек в
карман и вышел за ворота. Длинная улица наша выходила к песчаному выгону,
где стояли маслобойни. Тут пахло то горчицей, то подсолнухами. Здесь
добывалась макуха и бывали драки с пузатыми хохлятами. Крепко сжимал пузырек
в штанине. У маслобоен орали и матерщинили казаки. Сваливали с
подвод, с арб мешки с подсолнухами. Кругом сыпучий песок. А на кладбище
сразу стало пустынно и прохладно. С могил пахло чобром. Вышел на обрыв.
Внизу, в желтом песке оскалилась каменоломня; как выбитые зубы, валялись
белые плиты. Оглянулся по сторонам, спрыгнул в яму. Все нужно сделать
быстро, и, чтобы никто не видал. Подошел к самой большой плите, вытащил
вспотевшую руку с пузырьком, закрыл глаза, с силой швырнул пузырек в камень.
"Спящая Красавица" скользнула по краю плиты и невредимо вонзилась
в песок. Быстро вырвал из песка и, на этот раз, без промаха хрястнул о
камень. От всей "Спящей Красавицы" остались на камне серебристая пуговка
и подтек. Оглянулся по сторонам и прислушался. Тихо в заброшенном
карьере. Стал на колени, припал к камню, долго нюхал. Пахло давленной
морковью и сырой глиной. Вдохнул еще, еще... Последний раз. Горстью песка
забросал следы. Побрел домой. Стало легко, как после скарлатины в
прошлом году.
VIII.
С акации видно Наташу. Сидит она под деревом, уронив голову на руки.
В распахнутых дверях дома показался сам казначей и Семикобылин - лавочник.
Семикобылин с малым выволакивают во двор буфет, обеденный стол,
стулья, размахивают руками, кричат. О чем кричат, не слышно.
Что же там такое? Наташа посмотрела в ту сторону и поднесла платок к
глазам, вытирает, значит, плачет.
- Еремей, обедать!
За обедом мать опять скулила - то не так, это не так... Всех ругала
кровопийцами и жуликами; даже до соборного протоиерея добралась за то,
что он "наел живот и завел себе бабу". Думаю, что все на заводе лютые,
потому там из людей жилы вытягивают работой. Пойду в доктора, - может,
мать не будет так шипеть на людей.
- Шведиха отдает-то?.. - перебила мать бабка. - Аль задаром стирала?
- Черти, ведь... Им што?.. Стирай, пожалуй... Черти...
- Купи стулья. Дешево.
- Купишь поехал в Париш... Семикобылин перебивает... Подавился бы,
толсторылый!
Бабушка пригладила мне вихор и жалостливо вздохнула:
- Увозят твоего-то!..
- Кого?
- Кольку...
Кольнуло в грудь.
- Увозят? Куда?
- Уезжают. В губернию увозят.
- Да ты что?..
- Ничего я...
- Жалко?
- Ну да... жалко...
- "Жалко", - передразнила мать - Мало обормотов!
Вскочил, швырнул ложку:
- Мало, мало!
Бросился вон. Что теперь? Побежать на шведовский двор, закричать на
Семикобылина, на всех? Проклятые, оттого и плачет Наташа. Обрадовались!
У дома попалась в руки старая заржавленная сабля, которой в старом
овраге ковыряли глину. Вошел в бурьян и принялся сносить деревянистые
дудки дурмана, кусты лопуха и конского щавеля.
- Вот вам!.. Так вот...
Бормотал, угрожал падавшему бурьяну. Весь в поту пробился к длинной
камышовой изгороди сада Ваньки Бочара. Дальше некуда. Воткнул саблю в
землю, переводя дух:
- Еще покажу... как тут расти!..
Возле самой изгороди что-то живое закопошилось вдруг под опавшим дурманом,
копошилось и пищало:
"Медянка!.."
Гадюка быстро выскользнула и сердито подняла голову с мышенком в пасти.
Глаза - как два злых огонька. Рот разодран жадным стараньем проглотить
мышь. Сердце упало. Будто сковали всего; рубил, но все мимо. Змея
улепетывала. Но вот - удачный удар и кольца змеиные забились на месте.
Свивались, развивались, хвост хлестал землю. У змеиных кусков ползала и
тыкалась в землю головой мышь. Рыженькая шубка зализана, как голова цырюльника
Морозова.
"А что, если самка погонится или самец?.. Смерть как налетит... И
хвостом, хвостом..."
Быстро подхватил мышь, завернул в край рубашки и пустился вон из сада,
а страх морозом подирал спину. У сарая, на убитой площадке, на самом
солнцепеке плюхнулся и бережно выложил мышь. Она еще жива, но уже
чуть-чуть ползает.
"Проклятая змея... Проклятый Семикобылин... Всех душит... И Наташу...
Длинный, как змея, и руки длинные..."
- Ну, рыженькая, ну!..
Облизанная мышь ползала, упираясь передними лапками. Тонкий хвостик
дрожал и волочился, оставляя на пыли дорожку.
"Вы прекрасны, точно роза... Разве так плохо?"
Бережно положил мышь на тесовую крышу ледника, у жолоба.
"Обсохнет и скажет: "проси, чего хочешь, - все сделаю". Сейчас пошлю
к Наташе. Семикобылина унесут черти; и чтобы все опять стало на место,
столы - там, диваны сами... Вместо Наташи уедет в губернию рыжий Конон.
Его разжалуют в кочегары. В зеленом галстуке повертит тогда задом в кочегарке.
Мышка расскажет Наташе про меня, что весь век буду стараться,
через восемь, ну, через десять лет буду доктором, наряжу ее, как куколку.
Люди будут приходить, а я буду добрый. Всем буду делать даром... Все
будут говорить: "какой хороший человек"... Мать от хорошей жизни тоже
станет добрая и будет ходить в шляпе с большим пером. И забудут, что
смеялись надо мной, потому что буду спасать людей от смерти. Ванька Бочар
утонет на заброде, я его подниму и скажу: "Помнишь, как мучил? Вот
теперь, какой я!.. А ты... да...".
Посмотрел на мышь. Не двигалась. Была мертвая.
"Ну, ничего... Пусть она мне скажет только сама, никого не побоюсь..."
Крепко стиснул рукоятку ржавой сабли. Пойти прямо к Шведовым, когда
Наташа будет одна сидеть под орехом, сказать ей всю правду, что написал
стихотворение не просто так, а с серьезными намерениями, а "Спящую Красавицу"
разбил, потому что мне не жаль духи. Но как сказать? Приду и все
перепутаю, конец и начало, и выйдет смешно:
"Гладко не умею, как законоучитель..."
IX.
Разбудил колокол. Утро хорошее. Спал на камышевой куче; рядом, спиной
ко мне, храпел Вьюн. Это он виноват, что я спал всю ночь. Еще с вечера
залег в камыш, чтобы всю ночь думать, а не спать.
Вскочил, старательно обобрал приставшую к блузе кугу. Возле нашего
дома, как в пожар, - горшки, чугуны, стулья, боченки, - шведовское добро.
Вспотевшая бабушка сидела на новом венском стуле и жаловалась, что
она из мочи выбилась. Мать выскочила сердитая, в муке, с красными пятнами
на фартуке: - будут сегодня вареники с вишнями.
- Миленький, беги к Шведовым за цветами, - сказала бабушка.
За воротами остановился, уткнулся в забор лбом. Итти, - не итти? И
как сказать? И всего сказать одно слово, а трудно. Увидят, и начнут смеяться
и дразнить. Конон не даром заливался тоже...
Долго плутал по переулкам, отзвонили "Достойно", с горы дробью посыпался
трезвон, отошла обедня. Навстречу попадались бабы с ребятами; у
ребят в руках расписные пряники.
"Приду, а они уехали".
Единым духом проскользнул по двору в сад, к тому месту, где отбил
мышь. Если перелезть через изгородь в Ванькин сад, пробраться между абрикосами
и крыжовником, то попадешь к шведовскому двору. В камышевой
стенке - тут собачий лаз, который выходит, как раз, к тому месту, у ореха.
Пробрался с дрожью:
"Ну, как поймают... Скажут, груши крал..."
Вот собачий лаз. Пролезая в круглую трескучую дырку, услыхал - кто-то
плачет и тут же увидал Наташу. Она прижалась головой к ореху, косыночка
на плечах поднималась, морщилась, а на виске дрожала, как живая, прядка.
Руки крепко прижаты к лицу, в щели между пальцами текли слезы. Все рассмотрел
очень хорошо, но не знал, что делать, даже пот выступил под козырьком.
Хотелось закричать: "Наташа, не плачьте!" - и еще, что-то другое,
но, вместо всего, попятился к собачьему лазу и затрещал камышом,
как кабан. Она отняла руки, посмотрела набухшими глазами, не понимая.
Опять вылез из дырки, пошел к ней, но запнулся, снял фуражку и больше
ничего не мог... Проглотить бы только ставшее поперек горла...
Наташа разобралась и вдруг стала красной:
- Подсматривать опять?
- Не...
- Что нужно?
- Не... пришел...
- Что нужно?
Сердито вытирала слезы, потом быстро сорвала с открытого подоконника
два цветочных горшка и сунула мне под мышки по горшку:
- Убирайся!
Крепко прижимая горшки к бокам, направился к лазу, хотел пролезть, но
не мог, и лист фикуса хлопал по носу. Тут заметил, что горшки мешают,
шваркнул их о землю. Бежал, бежал, запутался раз ногами, упал, вырвал
стебля два земляной груши и опять побежал.
"Так оно, так..."
Челюсть прыгала, будто от холода; на ходу бил себя по подбородку снизу
вверх, даже язык прикусил.
"Так оно, так оно..."
Перед чердачной лестницей, в курятнике, испугал курицу, - махнула в
дверь через голову и сбила фуражку. Фуражка упала под насест, где лежали
кучи помета. Новая вещь была и жалко было, а пусть...
"Так оно, так оно..."
Чуть видно и пыльно на чердаке. В носу от пыли зудит, мерещится труба
и балки с веревками. Бежать еще хочется, да некуда. Рву пальцами тугой
узел веревки.
"Вот так, вот так, вот..."
Сделал петлю и уронил веревку. Пошарил. Мягкая пыль кругом, и в руки
попалось старое одеяло. Замотал им голову, закусил зубами край, сел у
трубы. Ненароком свалился на бок и ушибся об острый выступ трубы головой,
приподнялся и стукнулся нарочно еще раз, потом еще, еще. Чердак заколыхался
и поплыл.
"Так, вот так... - умираю теперь..."
X.
Ночь. Впереди лежит большой серый дом, с черной разинутой пастью дверей.
Стою, прижимаясь спиной к камышевой стенке, у того собачьего лаза.
Не одну минуту так стою перед покинутым и таким сердитым с виду домом, а
сзади из собачьего лаза холодком тянет. Если днем живут в гнилом камыше
всякие гады, то ночью еще страшнее есть, - а не хватает силы оторваться...
Поздно. Даже сверчки перестали возиться в камыше. Душегубы одни выходят
душить людей в такой час и за то они прокляты Богом, и каждый, кто
их встретит, может убить. Удерживая дыхание в пересохшем горле, поднял
голову. Звезды тоже о чем-то мучились и дрожали в них слезы.
"Они видят... как тут стою..."
От звезд, от их тихого света понемногу боязнь отходит и груди полегче,
дышать полегче.
"Чего бояться? Днем хуже... Все смеются, что штаны с окнами..."
Крыльцо дома. Все тут обыкновенно. Люди перед от'ездом выпотрошили
большой дом: ободранный диван с отломанными ножками, рассыпавшаяся бочка,
тряпки, вороха бумаги. Осторожно, сторонясь от углов и закоулков,
пробираюсь по коридору. С каждом шагом меньше смелости, но иду, иду. Если
этого не сделаю, то как же могу думать о ней? Каждый большой человек
не думает о таких пустяках. Насильно бодрюсь и иду, иду...
Столовая с двумя столбами ночного света, идущего через окна. Направо
- черная дыра в комнату отчима, а прямо дверь Наташиной комнаты. Хватаюсь
за ручку. Вхожу. Быстро притворяю.
"Вот и пришел... и пришел таки"...
Тихо запер дверь на задвижку и сел на пол у порожной щели.
Пришел. Но как уйти отсюда? Опять итти по столовой, по длинному коридору,
через двор?.. Дом пустой, а кто-то в нем есть. В соседних комнатах
шуршит, движется, потрескивает. Прямо в меня уставилось темное окно и за
ним темное, курчавое шелестело и царапало стекла.
Что-то тяжелое поднималось в груди, у самого горла, душило, наполняя
голову глухими ударами.
"Не боюсь... вот не боюсь..."
Твердо встал, отодвинул задвижку.
Зашуршало, завозилось по всему дому.
Стиснул кулаки и зубы. Отошел на середину комнаты. Ждал. По бокам
пробегал холод. Сзади - царапалось в окно. В коридоре тяжело захлопало,
зашаркало и придушенно вздохнуло: "ах-хо-хо".
"Сам, сам хозяин..."
Топало уже через столовую к Наташиной комнате: "ах-хо-хо!..". Дом
дрожал и скрипел половицами. На чердаке отдавало эхо, и давил каждый
шаг.
"И вот... и вот... не боюсь... не боюсь..."
Близко. Засопело по ту сторону двери. Ошарило ручку: "ах-хо-хо!..".
Обе половинки вдруг распахнулись. Неясное, сгорбленное, косматое шагнуло
в комнату, протянуло ко мне скрюченную руку. Поднял руку и я, а в кулак
не сожму. Шагнул вперед, но пол вдруг упал подо мною, и я полетел вниз,
в густую, тихую темноту. И стало так легко сразу, как на качелях. Легко
и радостно.
- Чего эта?.. эта-а?.. Мальчик, - а?.. Чего это, - а?.. Ох-хо-хо!..
Слышал голос, бабкин голос. Он дрожал от тревоги и было тепло прижиматься
к теплой груди, хорошо слушать, как бабкино сердце стучит -
тук-тук, тук-тук. От бабки
...Закладка в соц.сетях
